Погоня за судьбой. Часть V. Бездна и Росток

… — Благодаря существованию интервала, который одинаков во всех системах координат, — с научным оживлением вещал мужчина, — мы можем сформулировать, что суть Теории Относительности заключается в следующем: пространство и время образуют вместе неразделимый четырёхмерный континуум, в котором мерой расстояния между событиями служит квадрат интервала…

Мысленное усилие – и на голограмме цветастая компания забавных животных поскакала по дороге, напевая:

… — Играть во все игры нельзя одному – ни мне, ни тебе, никому-никому! Ведь столько на свете весёлых друзей, весёлых друзей…

Ещё один мысленный приказ – и в полутьме роскошно обставленных апартаментов возле камина появились двое мужчин. Сидя в кресле и покуривая трубку, один из них хриплым голосом заметил:

… — Ватсон, люди вообще очень ненаблюдательны.

— Все погружены в себя, — ответил второй таким тоном, словно нарочно проиллюстрировал свою мысль.

— Да. Но и о себе люди очень мало знают. Вот вы, например, Ватсон… Вы можете сказать, сколько ступенек на лестнице у нас в прихожей?..

Я отключила экран и погасила свет. В темноте, на стене, тут же проступили буквы:

«Зря. Отменное кино, тебе стоит посмотреть. В Конфедерации такого уже не найти».

Я мысленно приказала открыть окно в комнате – и округлая стена сбоку от меня лопнула и расползлась в стороны, обнажая скошенный прямоугольник лилового полотна за толстым стеклом. За стеклом висело мертвенное, лиловое полотно. Ни облачка, ни птицы, ни малейшей ряби – стёртая до однородности пустота, как экран выключенного терминала. Даже не небо. Сиреневый саван, натянутый над миром. Я смотрела в него, и внутри поднималась тихая ярость к этой безупречной, лживой статике. В её идеальности не было места даже для туч – только вечный, давящий, гламурный полумрак…

Лёжа на боку в полутьме, я упивалась собственным бессилием – и нарождающейся ненавистью к этому безупречному узилищу. Взгляд прилип к лиловому прямоугольнику, сознание то утекало в чёрную яму забытья, то выныривало обратно в это же место и время. А само время потеряло смысл. Минуты растягивались в резиновые часы, часы спрессовывались в липкий, бесформенный ком, и я так и не смогла дождаться смены этой вечной сирени за окном на обещанную тьму.

Даже ночь здесь оказалась ненастоящей. И единственным, что вносило разнообразие в моё возлежание в роскошной чистой койке – это периодические мелкие потряхивания да лёгкие толчки откуда-то снизу, из-под пола, будто кто-то огромный и неповоротливый ворочался в каменных недрах планеты. Словно я лежала на спине спящего великана, который вот-вот проснётся.

Наконец, сознание не выдержало, и я сорвалась в тёмный, беспокойный сон. Там не было картинок – только ощущения. Скользкие, ржавые стены коридоров, которые сжимались, словно тиски. И та самая дверь – облезлая, с прогнившей сердцевиной, за которой, – я это точно знала, – затаилось и поджидало что-то ужасное. Нечто, что уже видело меня однажды…

Деликатная трель выдернула меня из пучин дрёмы. Сбоку мерцал всё тот же лиловый прямоугольник. Снова раздался звук соловьиного напева, и на стене напротив сложились слова:

«Это дверной звонок. Там к тебе твои новые приятели пожаловали. Выглядишь, конечно, как после загула с пришельцами, но, думаю, они уже привыкли».

По мысленному велению дверь в дом открылась, и где-то внизу зазвучали приглушённые голоса. По лестнице приближались шаги – тяжёлые, уверенные и более лёгкие, размеренные. Через минуту стена растворилась, и в комнату вошли двое – Василий и профессор Агапов лучезарно улыбались.

— А вот и моя давняя слушательница, — сказал профессор, и его глаза зажглись за стёклами очков. — Здравствуйте, Лизавета. Видеть вас в сознании, а не в роли украшения интерьера – истинное удовольствие.

— С пробуждением, соня! — воскликнул Василий, широко ухмыляясь. — Что, надоело поди валяться, как султан турецкий? Как насчёт прогуляться, размять косточки?

— Если поможете мне сбежать из заточения, я буду только рада, — ответила я, с трудом скрывая улыбку. — А то я тут уже начала с потолком разговаривать.

— С потолком? — Вася притворно нахмурился. — Это ещё ничего. Вот наш общий знакомый в ящике обычно с розетками беседует. Говорит, у них более заряженные разговоры. — Он ловко выудил из-за спины пару странных приспособлений. — Держи, принцесса на горошине. С шагающими костылями всяко сподручнее будет, чем ползти, как гусеница.

С помощью друзей я выбралась из кровати, отметив про себя очень низкую силу притяжения – голова ощутимо закружилась, а тело было совершенно лёгким, будто набитым поролоном.

— Только не улети, а то потом по всему дому будем тебя ловить, как перо, — пошутил Василий, придерживая меня.

Перемещения давались с трудом, но причудливые устройства вмиг взяли на себя всю нагрузку, а мне только и оставалось, что направлять их лёгкими движениями рук. Агапов заботливо накинул мне на плечи полушубок из синтетического меха, по телу пробежали щекотные статические разряды.

— Гулять долго не будем, — сообщил Василий, внезапно посерьёзнев. — Медсестра, та, что с лицом налогового инспектора, велела тебя не перегружать. Через час будет завтрак, а потом они начнут восстановление… Хотя, глядя на тебя, я бы не сказал, что нужно прям так уж сильно стараться…

Неужто уже наступил завтрашний день? Но ночи не было – я совершенно точно это знала. Я чувствовала себя потерянной. Ощущение времени, кажется, исчезло окончательно – я не понимала, сколько прошло минут или часов с момента пробуждения.

В сопровождении друзей я покинула помещение и оказалась в коридоре с единственной дверью. Домик был двухэтажным, чистым и уютным, а на первом этаже располагались ещё две двери – итого, четыре квартиры. Внизу, у самого выхода стоял вазон с причудливым лазурно-синим фикусом внутри, а к стене была примагничена голографическая доска с бегущими по ней объявлениями на моём родном русском языке:

«Преподаватель диалектики по Гегелю, набор в группу от пяти лет…», «Мастер-фломастер…», «Продаю серьёзный свадебный мужской костюм…», «Собутыльник на час…», «Расскажу шутку, которую сам придумал…», «Маяковские чтения в артистическом подвале, историко-голографическая реплика…», «Интерактивные миры Рязанова, Данелии и Захарова: полное присутствие…».

И новые объявления, адреса, номера… Жизнь на Ковчеге кипела во всех её проявлениях, сплетая далёкое прошлое с настоящим, и будто бы открещиваясь от прошлого недавнего, земного, в котором всю общественную жизнь заместила собою агрессивная, корпоративная клиповая реклама. Прошлого, в котором уже давно не было места Маяковскому и Рязанову…

— «Собутыльник на час», — прочёл вслух Василий, замедляя шаг. — А ведь идея неплохая. Володь, слышишь? Можно дело своё открыть. Я – как опытный потребитель, а ты – как философ, ведущий беседы. Излей душу, реши проблемы.

— Боюсь, Василий, здесь твой бизнес-план сочтут рецидивом мрачного капиталистического прошлого, — усмехнулся в ответ Агапов. — Хотя сама по себе потребность в душевной беседе, вне сомнений, никуда не делась…

Широкая пешеходная улочка, мощёная разноцветными гранитными блоками, укрывалась под прозрачным сводчатым потолком и по широкой дуге уходила прочь, скрываясь за поворотом. С обеих сторон в улочку словно бы врастали белоснежные юрты. Однотипные двухэтажные полусферы с чернеющими прямоугольниками окон двумя шеренгами исчезали вдали.

Над головой висело яркое аметистовое небо, сгущавшееся до черноты в зените, как синяк, а по бокам, меж белоснежных юрт вырастали иссиня-чёрные зубастые стены скал – обветренные, обкусанные временем и непостижимыми геологическими процессами, вызывающие подспудный страх своей неестественной, злобной остротой.

— Часто вы ко мне в гости заходили, пока я валялась мешком? — спросила я, оглядывая неуловимо изменившихся друзей – они то ли стали меньше ростом, то ли постарели.

— Получасовые визиты строго раз в земные сутки, — махнул рукой бывший капитан «Разведчика-13». — Мы раз в недельку захаживали, но, если уж откровенно – мне твоя палата после третьего визита поперёк горла встала. Тесно, скучно, прибор этот в тишине тоску навевает… Так что когда мне позвонили и сдёрнули с рабочего места, мы с Володей решили вытащить тебя на природу несмотря на всяческие запреты. Хоть посмотришь на живых людей.

Было зябко, по галерее гулял ветер. Редкие, укутанные в три слоя, чересчур долговязые и молчаливые прохожие с настороженностью поглядывали на нас, пока мы двигались по коридору.

— Знаешь, Вася, — тихо сказала я, — они на нас смотрят так, будто мы – сбежавшие из вивария экспонаты.

— А ты думала, тут с красной дорожкой и шампанским встречать будут? — фыркнул он. — Ты тут чужак, Лиз. Со всеми вытекающими. И я, кстати, тоже. Но я хоть картошку для них ращу, а ты пока что – просто красивая, но бесполезная биомасса.

Над головой и под ногами чёрные продолговатые панели рассыпа͐ли электрическую пыль, которая тут же стягивалась в голограммы. Указатели и стрелки, схемы и предупреждения – все они будто ждали нашего появления, возникая из ниоткуда.

Вдоль стеклянных стен возникали полупрозрачные существа. Атлеты, космонавты, звери и живые растения – они то стояли у дверей юрт, то двигались рядом. Они смотрели на меня, подмигивали и улыбались. Вытяни руку – и коснёшься протянутой лапы диковинного зверя. Почти коснёшься – рука пройдёт насквозь, окунувшись в едва заметную электрическую прохладу.

Где-то далеко впереди слышался детский смех – несколько детишек прыгали вокруг двух голографических белых медведей, которые кружились, взявшись за лапы. Такие настоящие, почти живые – но едва пропускающие льющийся отовсюду свет, отчего сразу становилось понятно – это миражи…

За очередной белой юртой выросла рекреационная зона. Спрятанная в скалистой низине и укрытая высоким яйцевидным куполом, под нами разворачивалась большая поляна, покрытая невероятным травяным ковром цвета морской волны. Тут и там из ковра торчали кусты и деревья – низкие, крючковатые, усеянные пучками синей листвы. Казалось, листочки жались и льнули друг к другу, пытаясь согреться.

Сквозь тёплую вуаль воздушной завесы мы проследовали внутрь и очутились в огромном пространстве. Посреди покрытой морозным инеем бирюзовой травы мостились каменные дорожки, по саду гуляли длинные, будто растянутые огромным шринкером люди; их тени, падающие на бирюзовую траву, были и вовсе неестественно вытянуты. Вдоль тропок стояли монументальные садовые скамьи на ажурных ножках, странные, ни на что не похожие мраморные скульптуры и разноцветные ненавязчивые фонари. А снаружи, за стеной купола открывался вид на горную гряду цветом чернее базальта, с высокими щербатыми пиками острее ножей.

В холодном воздухе царил аметистовый полумрак, и было непонятно, утро сейчас или вечер.

— Сколько сейчас времени? — вопросила я.

Василий опустил взгляд на браслет.

— Полдесятого утра. А что?

— Я совсем потерялась в этих вечных сиреневых сумерках…

— Ты освоишься, — заверил он. — Тут очень долгие сутки, и время считается не так, как мы привыкли. Я вот, к примеру, ориентируюсь по рабочему графику. Сейчас полтора часа, как моя смена закончилась.

— Значит, вы здесь уже и на работу устроились? — протянула я. — И как, хорошо платят?

— Вообще не платят, — флегматично пожал плечами Вася. — Работаю за еду и крышу над головой. Почти как в армии, только паёк получше.

— А какой тогда смысл работать?

— Вот и я сразу так же подумал, — усмехнулся он, — но виду не подал. Мы, люди, не привыкли к такому. Нам стимул подавай – да такой, чтобы звенящий был, шуршащий. Чтобы можно было в руках его повертеть да под подушку спрятать.

— Деньги не дураки придумали, тут не поспоришь, — согласилась я.

— Изначальный смысл денег люди извратили до неузнаваемости, — подал голос Агапов. — Когда-то деньги были средством обмена в обществе с сильно ограниченным производством, но в конце концов стали инструментом угнетения одних другими. Поэтому здесь мы решили пока отложить денежный вопрос в сторону. Пока что есть более насущные дела.

— Например, строительство коммунизма? — спросила я, и в голосе прозвучала усталая усмешка. Профессор улыбнулся:

— Скорее, эквитизма – общества, основанного на принципах справедливости.

— Справедливости не бывает, — отрезала я, и в голосе зазвучал знакомый металл. — Это утешение для слабых. Придуманный умственный наркотик, чтобы не сойти с ума от беспорядка мира.

— Интересный диагноз, — парировал Агапов, и в его взгляде зажёгся хитрый огонёк. — Тогда как назвать то, что раз за разом гнало вас по дождливому Каптейну? Если не жажда справедливости – то неутолимая жажда чего?

Откуда-то повеяло холодком, и я зябко поёжилась – неподвижный морозный воздух сдвинулся и пробрал до костей. Оглянулась. Вокруг нас, словно циркулем, было очерчено пустое пространство метров десяти – никто не подходил, все сторонились нашей маленькой компании.

— Я была юна и глупа, — проговорила я, и голос мой прозвучал тише, но острее. — И перепутала справедливость с жаждой. С жаждой сделать больно, как было больно мне. Мир не стал чище, а я лишь добавила в него ещё одну порцию грязи и погубила того, кто по-настоящему хотел очистить его. Вывод один, профессор: справедливость – это красивая ширма, за которой удобно прятать любые цели. А вы? Неужели вы верите, что её можно «построить», как этот город на камнях?

— Да. — Агапов утвердительно кивнул, не моргнув глазом. — И я рассчитываю в этом преуспеть. Ведь это мой дом, а дома даже ширмы служат благой цели – сохранить тепло.

— Вот как? — удивилась я. — Мне казалось, ваш дом – Земля.

— В каком-то смысле да, но я оттуда съехал почти полувека назад. Главную задачу моя экспедиция выполнила, и мне больше не нужно мотаться по Сектору, — сказал он и как-то виновато пожал плечами. — К тому же, перелёты даются мне уже не так легко, как раньше. Конечно, я буду скучать по земным студентам, по их горящим – а порой безнадёжно сонным – глазам. Но кости ломит уже не по-земному, Лизавета. Пора уже встретить старость, и сделать это здесь, в цитадели прогресса… Постепенно передам свою Группу Внешней Разведки, так сказать, «по наследству». А когда уйду на покой, у меня будет уйма времени – вот тогда-то, может, ещё и сгожусь на четвёртую докторскую…

Мы неторопливо следовали по каменистой тропке. Тёмной костлявой лапой ко мне подался жухлый бирюзовый куст, и я вытянула руку – новую, живую, настоящую, – чтобы сорвать один из редких листочков. Жёсткий, словно наждачная бумага, он был острым, подобным лезвию ножа.

«Таким листочком при желании можно убить», — мельком подумала я. — «Достаточно полоснуть по сонной артерии».

За водянистой стеной купола разворачивалась тёмная долина, на которой ровными шеренгами выстроились многоярусные зиккураты. Между ними протягивались тонкие перешейки проходов, а под их прозрачными сводами всеми оттенками и полутонами искрилась бирюза. На вершинах зиккуратов мерцали красные сигнальные огни. Долину опоясывали всё те же чёрные бритвы скал, глотавшие мертвенно-прозрачный свет невидимого отсюда солнца.

— Там, снаружи, жизни нет? — спросила я.

— Это сложный вопрос, — уклончиво ответил профессор Агапов. — Скажем так: на поверхности планеты жизнь в нашем привычном, земном понимании почти отсутствует – там только четыре вида растений и три вида млекопитающих, которых мы когда-то выпустили наружу, и которые смогли адаптироваться. Но постепенно всё изменится – процесс терраформирования набирает силу, и в атмосфере всё больше кислорода. Двадцать пять лет назад здесь была голая каменная пустыня, а теперь кое-где уже прорастают брошенные нами семена новой жизни. Терраформирование – очень небыстрый и энергоёмкий процесс…

— Что означает жизнь «в нашем привычном земном понимании»? — Я уцепилась за его мимолётную фразу, в которой таилось что-то зловещее. — Есть ещё какое-то понимание?

— Мы здесь гости, — расплывчато сказал Агапов. — И нас терпят, пока мы не нарушаем правила пребывания. Давайте оставим этот вопрос на потом.

Владимир Алексеевич огляделся по сторонам, а я обдумывала сказанное. «Гости». «Терпят». Слишком знакомые слова. Так говорят о пришельцах или… о паразитах.

Василий ткнул пальцем в прозрачную перегородку и нарушил повисшее молчание:

— Теперь ночью можно выходить наружу, а раньше только в подземельях и ютились. Правда, Владимир? — Агапов молча кивнул, а Василий сделал широкий жест: — Диагональные фермы под открытым небом – это уже совсем не так плохо, как было раньше, когда планета буквально выжигалась радиацией. У нас тут есть всё для жизни – даже свежие фрукты и овощи. Мелковаты, конечно, кисловаты, но вполне съедобные и почти не фонят.

— Я видела нечто подобное на Марсе, — сказала я. — Там тоже все живут под куполами.

— В отличие от Марса, здесь нет матушки-Земли под боком, — заметил профессор Агапов, потирая подбородок. — Так что приходится обходиться самостоятельно, но, надо сказать, у местных жителей это отлично получается…

— Это всё, конечно, безумно интересно, но лучше скажите мне, что будет дальше? — попросила я. — Для меня Росс всегда был какой-то легендой, и я никогда не предполагала, что попаду сюда. И сейчас я точно так же не понимаю, зачем я здесь, и что мне теперь делать.

— Вашей основной задачей было выследить «Книгу судьбы», и вы эту задачу выполнили, — сказал Агапов. — Сбором артефакта сейчас активно занята группа Горячева. Вашу эстафету подхватила София Толедо, а у вас наконец появился шанс отдохнуть и прийти в себя после последних событий.

— Я не смогу отдыхать, пока моя подруга подвергает себя опасности, — заявила я.

— София в надёжной команде. Посвятите себя созиданию, Лиза. — Владимир Агапов снисходительно улыбнулся. — Здесь для этого есть все возможности…

«Созиданию». От этого сладкого, липкого, словно сироп слова, произнесённого с такой спокойной, отеческой уверенностью, внутри всё оборвалось. Так говорят с капризным ребёнком, которого нужно отвлечь яркой игрушкой от ножа за витринным стеклом.

— Вы меня не поняли. — Голос мой дрогнул, но я тут же собралась. — Я не смогу «созидать», зная, что Софи рискует вместо меня. Я не для этого… — «Я не для этого выжила», – хотела сказать я, но остановилась. — Я не для этого прошла весь этот путь, чтобы теперь вязать носки в раю для пенсионеров…

Глава III. Человек и камень

Пол под ногами вновь задрожал, заставив чай в моей кружке поблёскивать мелкой рябью. Я инстинктивно вцепилась в столешницу. Вцепилась живой рукой – и это осознание, знакомое и чуждое одновременно, отвлекло на секунду от гулкой вибрации, что растворялась в гудении вентиляции.

— Тридцать лет — это достаточно долго, чтобы привыкнуть к ним, — пожал плечами Агапов, буднично отхлёбывая из своей кружки. Он даже не прервал глоток, когда стакан завибрировал в его руке. — Свои издержки, конечно, есть во всём… Приходится быть аккуратными при планировании и бурении скважин, чтобы не вторгнуться в один из их туннелей. Такое, к сожалению, случается. Колония теряет по полсотни буровых автоматов ежегодно…

— Теряет? — эхом повторила я.

— Мы натыкаемся на туннели.

— Чьи туннели?

— На их туннели, — просто ответил Агапов. — Вермидов.

— Вермидов? Это всё похоже на большую пороховую бочку, — заметила я, наблюдая, как вода в моей чашке колышется мелкой, нервной рябью. — Только мы сидим не на ней, а внутри. И кто-то уже поджёг фитиль. Просто он очень длинный.

В этот момент на стене кухни, рядом с проекцией, проступили аккуратные, будто выведенные пером, буквы:

«А мы, как я погляжу, сидим на её крышке и уминаем пряники. Продолжайте, продолжайте, я записываю».

Василий фыркнул, а Агапов лишь покачал головой.

— Я вот только одного не поняла до конца, — продолжила я. — Почему первую экспедицию снарядили именно сюда? Помимо того, что эта планета относительно недалеко. Это же голый каменный шар! Тот же Каптейн был на три парсека ближе. Я уже не говорю про Луман!.. Где логика? Да и как вы вообще смогли здесь выжить?

Агапов медленно поставил кружку. Обвёл нас с Василием внимательным взглядом, задержав его на мне чуть дольше, и наконец кивнул, словно разрешил себе что-то.

— Дом, — негромко произнёс он, — включи проекцию на стену и приготовься к синхронизации с нейросетью.

Стена напротив мгновенно превратилась в матовую, мерцающую поверхность, готовую к приёму изображения. Профессор на секунду прикрыл глаза, проводя пальцем по виску. В глубине его зрачков замерцали изумрудные блики, словно на дне тёмного озера вспыхнули сигнальные огни.

— Я вам покажу правду, Елизавета, — сказал он, открывая глаза. — Ту, о которой мы стараемся не кричать на всю колонию. Я знаю, что вам можно доверять – поэтому попросил одного из моих сотрудников подготовить для вас краткую историческую справку. Он, надо отдать ему должное, подошёл к делу творчески. — Агапов усмехнулся, поправляя очки. — Василий её уже видел. А вам… стоит ощутить это на собственной шкуре. Не просто статистику – но масштаб нашей ловушки.

На экране вспыхнули буквы.

«Звезда Росс-154 – красный карлик – с самого начала космической разведки транзитным методом подавала большие надежды. Возле неё, на самом краю обитаемой зоны, была обнаружена планета, которая по всем данным была пригодной для жизни. Путь туда был неблизким, но самым коротким среди маршрутов к потенциально пригодным для человека мирам. Большая Евразийская Экспедиция, отправленная вскоре после Третьей Мировой Войны, должна была положить начало экспансии человечества. Тридцать лет межзвёздный караван прокладывал себе путь в неизвестность. Сорок тысяч человек, бо́льшая часть которых пребывала в анабиозе, неслись навстречу судьбе по заданному курсу…»

— Тридцать лет… — выдохнула я, и у меня похолодело внутри. — Это же целая жизнь в пустоте.

— С криогелем вместо крови, — заметил Агапов и вдруг поёжился. Впервые за всё время, которое я его знала.

Текст сменился изображением. Теперь на экране бушевала ярость звезды – красного карлика. Ослепительные вспышки вырывались с его поверхности, протуберанцы выстреливали в черноту пространства, а графики радиационного фона зашкаливали до критических отметок. Я машинально отвела взгляд, будто вспышки могли ослепить и через экран.

«По мере того, как в ходе полёта экспедицией уточнялись параметры целевой звёздной системы, стало ясно – исходные данные были фундаментально неверны. Характер звезды был вздорным и непростым, но к этому мы были готовы. Катастрофой стало исчезновение атмосферы, которая, согласно всем земным расчётам, должна была окутывать планету. Человек в скафандре на открытой местности почти мгновенно рисковал получить дозу облучения, близкую к смертельной. Разворачиваться было поздно. Было принято решение сделать всё возможное, чтобы подготовиться к холодному приёму в пункте назначения…»

— Это не просто кто-то накосячил, — мрачно констатировал Василий, с силой отодвигая тарелку. Затем с головой ушёл в ритуал закручивания толстой, душистой самокрутки. — И не накосячили даже специально. Это… Поясни ей, Володь. У меня только матом получится…

Агапов тяжело вздохнул, снял очки и принялся медленно протирать линзы очков, глядя в пустоту.

— Ошибка, — начал он, — это когда неверно истолковали данные. Диверсия – это когда данные подменили. Но здесь… Здесь было нечто хуже ошибки или диверсии. — Его голос упал почти до шёпота, будто он боялся, что стены услышат. — Реальность растворялась. Данные… разлагались по мере нашего приближения, будто сам факт нашего наблюдения убивал планету.

Он снова надел очки и взгляд его стал острым, научным.

— Представьте. Вы тридцать лет летите к мечте. К новому дому. Каждый день сверяетесь, изучаете телеметрию – и видите, как ваш будущий дом растворяется на глазах… Все доклады, все телескопные наблюдения, вся радиометрия и данные транзитного метода указывали на стабильную, зрелую планету с биосигнатурами в атмосфере. Умеренный радиационный фон, приемлемая гравитация – идеальный кандидат. И вот, по мере приближения экспедиции, телеметрия начала… деградировать. Правда буквально убегала от нас.