Погоня за судьбой. Часть II. Надежда и Разрушение

Я затравленно оглянулась – и в этот момент с той стороны двора на придомовую дорожку вкатилась полицейская машина. Один из ребят встал.

– Пойдём, – сказал он и двинулся к двери в подъезд.

Открыв её ключом, впустил меня в тёплый полумрак и я, тяжело дыша, прислонилась к стене. Отсюда было слышен гул подъехавшей машины, и грубый голос спросил:

– Пацаны! Девчонку не видали? Не пробегала мимо? На ней пиджак и больничные штаны, голова перебинтована.

– Видели, вон туда пошла! Буквально минуту назад…

– Хорошо. А вы закругляйтесь с распитием. Через полчаса вернёмся и проверим – чтоб духу вашего здесь не было!

– Уже уходим!

Через несколько секунд гул двигателя стих, а спустя ещё какое-то время дверь подъезда скрипнула, и давешний парень спросил:

– Слышь, ты как?

– Нормально, спасибо вам. Я пойду…

В тепле меня начинало морить, бинты всё сильнее пропитывались багрянцем. Я понимала – оставаться на месте было опасно, нужно было двигаться, и я, прижимая руку к животу, побрела мимо дома в сторону от больницы…

Вскоре безлюдный спальный район сменился ещё более дремучим частным сектором. В полутьме я различала коттеджи самых разнообразных форм и расцветок. Крыши были плоскими и двускатными, окна, некоторые из которых источали мягкий свет, выполнены в виде всяческих геометрических фигур – здесь были и круги, и ромбы, и треугольники; вытянутых, продолговатых и волнистых очертаний. Буйная фантазия владельцев домов отражалась на их архитектуре, и единственным общим правилом, пожалуй, были прямоугольные двери.

Сжавшись в комок, я уже ощутимо замёрзла, но холод и разглядывание окружающих домов смягчали боль. Я остановилась на мгновение, обернулась. Вдали, над тёмными крышами, из которых к небу тянулись столбики печного дыма, возвышалась троица пылающих огнями небоскрёбов, вершины которых исчезали в низких облаках. Между ними мухами сновали огоньки аэрокаров и гравилётов. Там, в городе кипела жизнь, стягиваясь с пустых и молчаливых окраин. Где-то там меня уже искали, и утром кто-то точно лишится погон за халатность…

* * *

Коттеджная застройка буквально оборвалась вместе с редкими фонарями, и я выбралась на просёлочную дорогу, меж деревьев уходящую в казавшиеся бескрайними поля. Небо было затянуто покрывалом облаков, сквозь которое едва проступала Луна, но отсветы белых сугробов позволяли ориентироваться в темноте. Я упрямо шла вперёд по колее, а в голову лезли воспоминания – ночная дорога от захваченного бандитами интерната, дикая усталость и исступление, толкающие меня вперёд… Всё это было целую вечность назад, и всё это повторяется снова…

Во тьме я различала ряд редких деревьев, лесополосой встававших между дорогой и прилегающим к ней полем. Вскоре деревья уступили место невысокому кривому забору, за которым в отдалении виднелся одинокий фонарь, выхватывающий из темноты торец деревянного, сбитого из брёвен дома. Окрест фонаря царила тьма – лишь где-то в отдалении в высоте перемещались едва различимые огоньки глайдеров, несущихся вдоль воздушной трассы.

Давно исчезнув из виду, город остался далеко позади. Я просто шла без малейшего понятия, куда и сколько ещё мне придётся брести по холоду во тьме. Зубы сводило, живот рвало что-то живое и острое, будто торчащее сквозь свежий шов, а крупные капли крови падали – тук… тук… тук – с промокших бинтов на больничные штаны и в белый, ненасытный снег. Добравшись до занесённого снегом перекрёстка, я свернула с дороги и заковыляла в сторону одинокого, затуманенного морозом фонаря.

Я прошла ещё два десятка шагов – шальных, спотыкающихся, – когда последние силы вытекли из меня, и рухнула на снег. Он принял меня с тихим, обманчиво мягким хрустом, и неподалёку тут же залаяла собака – настойчиво, громко, как сигнал тревоги.

Ползти… Я ещё могу ползти… Последнее решение мозга, который уже отключался от тела. Кое-как поднявшись на четвереньки, будто раненое животное, я протащилась ещё несколько метров, оставляя за собой кровавый пунктир. Улеглась прямо на снегу, свернулась калачиком и закрыла глаза.

Будь что будет. Я хотя бы попыталась…

Собака заливалась где-то впереди, ей вторила другая – побольше, лающая грудным, угрожающим басом. Раздался деревянный скрип, и низкий мужской голос рявкнул, прорезая собачий дуэт:

– А ну тихо там! Рэкс, чего разбрехался?! Что там увидел?!

Приближающееся тяжёлое похрустывание ботинок по снегу… Собаки затихли. Прямо надо мной громыхнуло, заслонив свет фонаря:

– Ты что ж это, родная?.. А ну давай-ка в дом…

Сильные руки впились в меня, выдернули из снежной могилы и потащили в сторону тусклого фонарного пятна. Бородатый мужичок в камуфляжном ватнике, перекинув мою руку через своё плечо, недовольно ворчал:

– Давай же, двигай… Шевели ногами, молодёжь! Я что, на себе тебя волочь буду?

Мы кое-как взобрались по крылечным ступеням и вошли в помещение – в ударную волну тепла, пахнущего хлебом и горячей сосной, под ослепительный свет лампы. Пол поскрипывал под ногами, а я, пребывая в полусне, всё ещё висела на его плече незнакомца, как пустой манекен. Послышался взволнованный женский голос:

– Федя, кто это? С неё рекой льётся! Ох, что за напасть… Иди, укладывай её на диван, я схожу за аптечкой… Что за напасть-то среди ночи… Надо звонить в полицию.

– Не надо, Катерина, погоди пока. Полиция успеется. Сначала живую спасти надо…

Меня опустили на мягкую поверхность, в которой я тут же начала тонуть, как в тёплом болоте. Ватное тело наполнялось лёгкостью, и мне чудилось, будто я отделяюсь от него и лечу куда-то вверх… Снова? Опять эта коварная лёгкость, предвестник конца? Может, в этот раз я всё же догоню Марка?

Вдалеке раздавались голоса, будто из-под воды:

– Уже размотал? Вот, держи.

– Нужна твоя помощь, Катюша. Зажми вот тут… Не боись, дави! Прижимай, говорю… Беда, придётся подшивать… Только бы кишки целы… Надеюсь, внутри всё не так плохо, как снаружи… Прикрой ей рот и держи крепче, чтоб детей не разбудила. Сейчас буду вводить иглу…

Чья-то ладонь грубо зажала мне рот – пахло кожей и мылом. И тут же – ослепительный взрыв белой молнии в животе, рассекающий от живота до самого темени. Стальная игла вошла в плоть и потащила за собой нить, сшивая разорванные края моей жизни. Я не закричала – я взвыла в ладонь незнакомца, и тьма нахлынула, как милость…

* * *

… «Лучше всего ешь тогда, когда не думаешь о закуске, и лучше всего пьёшь, когда не ждёшь другого питья: чем меньше человеку нужно, тем ближе он к богам».

Сократ знал толк в людях, и с тех древних пор они ничуть не изменились. Открыть в себе нечто, что позволило бы пренебречь славой, богатством и прочими неизменными атрибутами «успешного человека», как мелочами жизни, было доступно каждому – и одновременно уделом немногих.

Каждый ли человек встаёт перед чертой, когда на ум невольно приходит вопрос: а что заберу я с собой на тот свет? Каждый ли находит верный ответ? Не деньги, славу или почёт. И даже не друзей и врагов, а только воспоминания. Именно они останутся, когда всё остальное перестанет иметь значение. Тёплая радость от пережитых ярких впечатлений, горечь упущенных возможностей и вязкая печаль в наказание за совершённые проступки – это та самая последняя и уникальная печать, которая ляжет на мой билет, когда я перешагну через борт лодки Харона…

Я пошевелилась. Было тепло и мягко, шерстяной плед согревал, а хрустящая накрахмаленная подушка, словно облако, окутывала затылок.

– Пришла в себя? – раздался рядом голос. – На вот, попей…

Открыв глаза, я обнаружила стоящего надо мной вчерашнего мужичка. Приняв из его рук стакан с водой, я осушила его в три глотка. Мужчина опустился в кресло в паре метров и уложил себе на колени электростатический бластер. Похлопав ладонью по прикладу, с ленцой протянул:

– Ты не смотри так, это мера предосторожности. Не каждый день ко мне захаживает беглый перебинтованный с ног до головы мех с пистолетом в кармане. Поэтому, сама понимаешь, я готов к чему угодно. И не нужно проверять мою готовность, договорились?

Я попыталась прикинуть, сколько времени прошло с момента стычки в поезде, и не смогла.

– Какой сегодня день? – спросила я.

– Пятое января, десять утра. В иной ситуации я бы и спрашивать не стал, но… Скорую вызвать?

Я рефлекторно дёрнулась, резкая боль пробила живот.

– Чёрт, как же… Не надо скорую…

– Я так и думал, и супругу осадил. Уж больно ей хотелось тебя сдать кому-нибудь…

Хорошее начало года – почти неделя, безвылазно проведённая в койке – то в одной, то в другой. Не пора ли озаботиться страховкой с повышенным лимитом выплат? И что же будет дальше? Всё уже пошло под откос, и единственное, что меня до сих пор удивляло – почему я всё ещё жива?

– Помни, незнакомка – ты у меня в долгу, – сказал мужчина. – Я могу рассчитывать на то, что с твоей стороны не будет глупостей?

– Можете, я не доставлю проблем. Мне уже как-то не до того. И… спасибо, – нехотя выдавила я из себя. – Спасибо, что не дали погибнуть. Меня зовут Лиза.

– Я – Фёдор. С твоего позволения, мне нужно отлучиться, а ты располагайся, чувствуй себя как дома. Вот, сахар тебе сейчас не повредит.

С этими словами он протянул руку к журнальному столику и пододвинул ко мне вазу со сладостями. Поднялся, приставил бластер к подлокотнику кресла и вышел из комнаты.

«Вот так просто? Он же сказал, что не доверяет мне, и тут же бросил своё оружие и ушёл? А если я встану, возьму ствол и поджарю его вместе с семьёй?» Я пыталась сообразить, что в голове у этого человека, и не могла, но он, похоже, за эти минуты успел прочесть меня, как книгу, и понять, что я не представляю угрозы. Меня ищут, мне некуда податься, и поэтому его дом стал моим временным убежищем. Кто будет гадить в приюте? Уж точно не я…

А я тем временем огляделась. Я словно оказалась в сказочной избушке на курьих ножках – вокруг бревенчатые стены, над головой высокий потолок. Просторное помещение – судя по всему, гостиная – было украшено диковинками: на стенах висели вытянутые деревянные маски, от которых веяло первобытными обрядами и ароматами шаманских трав; в массивных деревянных рамах красовались необыкновенные пейзажи, а в стене напротив меня угольками потрескивал камин. Над камином же возвышалась голова оленя с огромными ветвистыми рогами, а под головой, на каминной полке, лежал начищенный до блеска шлем астропехоты – дикий и неуместный в этой деревенской, архаичной обстановке. Идеально отполированная зеркальная поверхность поликарбонатного визора причудливо искажала выпуклое отражение комнаты.

Я села на кровати и сделала движение, попытавшись встать. Сил хватило впритык, закружилась голова, и пришлось ухватиться за подлокотник. Постояв немного, привыкая к вертикальному положению, я осторожно проковыляла к шлему и взглянула в отражение. Заострённый нос, бледные впалые щёки, перемотанная свежими бинтами голова – открытый её участок был покрыт лишь короткой тёмной щетиной. Красные глаза пустой оболочки, оставшейся от человека, смотрели из бездонных глазных впадин, а из короткого рукава больничного халата нелепо свисал обрубок руки.

«Да уж, потрепала тебя судьба, подруга», – подумала я.

Снаружи, из кухни, вкусно пахну͐ло чем-то жареным, и мне вдруг очень захотелось есть. Вернувшись на диван, я присела и сгребла из вазы целую горсть пряников и конфет. Так я и сидела, жуя и давясь всухомятку, и глядела на завораживающие алые перемигивания догоравших угольков в топке камина.

Через некоторое время вернулся Фёдор, скрипнул задвижкой, бросил в огонь полено, а затем рухнул в кресло напротив. Почесал бороду с проседью, потёр наколку на тыльной стороне ладони, нахмурил обветренный морщинистый лоб и сказал:

– Полежи-ка лучше. Рано тебе ещё скакать, опять швы разойдутся, и даже регенераты не помогут. Тебе-то, похоже, плевать, а мне снова тебя зашивать придётся… Ну, и рассказывай теперь, кто ты такая!

– Это очень долгая история, – буркнула я с набитым ртом.

– А я никуда не спешу.

Шестым чувством я понимала, что ему можно доверять, но я слишком часто полагалась на чувства, поэтому рассказ мой был краток и далёк от сути вопроса. Быстрый разбег по детству, короткий полёт в прыжке над отрочеством и зубодробительный удар о юность с её «рабочими командировками» по Сектору в странной компании человека, заменившего мне старшего брата, и консервной банки, настолько чуждой этому миру и одновременно неотъемлемой частью мира моего личного, что порой возникали сомнения – был ли он когда-нибудь человеком? И вообще – был ли он? Может, я его просто выдумала?

Про артефакт – причину бойни в Институте и резни в поезде – я предпочла умолчать, списав ранения на бандитскую погоню и перестрелку, как следствие очередного – на этот раз проваленного – задания. Что, впрочем, было недалеко от истины. Фёдор молча слушал, не перебивая, а когда я закончила, откинулся в кресле и почесал затылок.

– Врать ты не умеешь совершенно, но я понимаю твою подозрительность. Узнай я всю правду вместо байки, которую ты мне тут скормила, я, наверное, мог бы не церемониться и сразу сдать тебя копам. Но я не стану. По большому счёту, твои проступки – это не моё дело, а человек ты неплохой, нутром чую…

Я горько усмехнулась.

– Меня часто недооценивали, за что потом приходилось расплачиваться. Вы меня знаете? Нет. Но тем не менее вы пригласили меня к себе домой – в святую святых.

– А что ты мне сделаешь? – усмехнулся он одними губами. – Ты видишь перед собой домашнего деда, живущего на отшибе цивилизации, правда? Но что ты знаешь обо мне? Только то, что я не оставил тебя умирать на снегу. – Он потёр щетину на шее. – Если бы ты истекла кровью, тогда уж точно мне пришлось бы звонить в полицию…

Снаружи доносился приближающийся рёв мотора.

– А вот и мои, наконец, приехали. – Фёдор встал, прошагал ко входной двери и скрылся на улице.

Через полминуты дверь распахнулась, и в дом ворвались галдящие дети – девочка и два мальчика – а за ними вошёл отец семейства с парой увесистых полиэтиленовых пакетов. Последней зашла приятная на вид женщина средних лет в пуховике и ватных штанах – очевидно, жена Фёдора, которая ассистировала ему прошлой ночью. Или позапрошлой? Я уже, кажется, совсем запуталась…

Дети принялись оживлённо раздеваться, разбрасывая по полу обувь и тёплые вещи. Мать тут же зычно навела порядок, а притихшие карапузы взялись расставлять ботинки и сапожки по своим местам, после чего скрылись в глубине дома.

Мельком взглянув в мою сторону, Екатерина – память услужливо подсказала её имя – вместе с мужем прошла в кухню. Они что-то тихо обсуждали, но я смогла разобрать часть диалога.

… – И долго она у нас пробудет?

– Надо поставить на ноги. Нельзя её отпускать в таком состоянии.

– От неё тянет бедой. Нас ждут неприятности, её наверняка ищут, а если выяснится, что ты укрываешь преступницу…

– Доверься мне, Матвеевна, я знаю, что делаю…

Мне вдруг стало ужасно неловко и неуютно. Я чувствовала себя чужой и нежеланной и, вжавшись в диван, с головой укрылась покрывалом.

Через пару минут Фёдор вернулся ко мне с тарелкой супа, затем выдал целый комплект одежды и молча вышел, прикрыв за собой дверь. Где-то за стенами галдели дети и звенела посуда. После обеда Екатерина, рявкнув на детей, отправила их наверх заниматься, а сама вышла из дома, села в машину и отбыла в неизвестном направлении. Фёдор, скрипнув входной дверью, тоже покинул дом. С улицы раздавались удары и треск колющихся поленьев…

* * *

Меня никто не беспокоил. Лишь один раз пришёл Фёдор и вогнал мне в живот целый шприц регенератов – «умной» сыворотки, которая в разы ускоряла заживление тканей. В своё время её разработка совершила настоящий прорыв в медицине, подобно пенициллину в двадцатом веке, а препарат поселился буквально в каждой аптечке…

Остаток дня я просидела напротив камина, периодически подкладывая поленья и заливаясь сладким чаем – силы постепенно возвращались ко мне. Вечером, когда Екатерина вернулась домой, и они с Фёдором скрылись у себя на втором этаже, я осторожно вышла из дома, чтобы оглядеться. Рядом, за углом стоял старенький внедорожник на высоких колёсах. Двор располагался на отшибе, вокруг простирались поля, и единственным признаком связи с цивилизацией была раскатанная колея просёлочной дороги, что змеилась к неровному деревянному забору и разделялась за воротами – налево уходила в лес, а вправо тянулась вдоль ограды и исчезала за холмом.

Обогнув деревянный сруб, двускатная крыша которого была покрыта солнечными панелями, я заприметила небольшой сарайчик и примыкавшую к стене дома дровницу, возле которой на станине располагался механический дровокол.

Из тьмы будки, на меня тут же бросился здоровенный пёс, гремя массивной цепью, а из-за угла выскочила чёрно-белая собака поменьше и принялась облаивать меня и скакать вокруг, разбрасывая фонтанчики снега.

Я поспешила вернуться обратно на крыльцо.

Присев на ступени, я дышала свежим воздухом, а небольшая пятнистая собака с выразительными глазами тем временем возникла из полумрака, опасливо подошла и принялась меня обнюхивать. Я не делала резких движений, и вскоре заметно успокоившийся пёс присел рядом, высунул язык и уставился куда-то вдаль. Я аккуратно погладила его по голове, ещё немного посидела, поднялась и вернулась в дом.

В гостиной меня уже ждал Фёдор.

– Присаживайся. Самогонку будешь? – Он взглядом указал на бутыль с мутной белёсой жидкостью, стоящую на столе.

– Нет, спасибо, не хочется.

– Ну, как хочешь. А я, пожалуй, пригублю. Праздники, как никак…

Наполнив до краёв гранёный стакан, он залпом выпил, закусил краюхой хлеба и откинулся в кресле. Внезапно я ощутила какую-то оторванность от мира – будто меня аккуратно вырезали оттуда и поместили в деревянную коробку – тёплую и уютную, но глухую и непроницаемую для света.

– У вас тут есть интернет? – спросила я.

– Нет. Зачем он мне? От него никакого проку, одни только проблемы.

– Как так? Вы ведь добровольно выпадаете из мира, из хода событий.

– Да к чёрту события. Мой мир здесь. – Он обвёл взглядом гостиную и улыбнулся. – Мой мир сейчас сопит в восемь дырочек и видит сны… Интернет, говоришь? Он вроде когда-то задумывался, как библиотека для всех. А превратился в самый шумный базар на свете, где каждый орёт о своём, и не важно, торгует он смыслами или мусором. Где главный товар – твоё внимание, проданное тому, кто громче крикнет.

Я машинально потянулась к затылку. Привычный рефлекс – проверить, на месте ли нейроинтерфейс. Инородное тело, давным-давно ставшее частью меня, но не до конца – кое в чём я себя сознательно ограничивала с самого начала. Выработанная привычка, забитая в подкорку наставником.

Фёдор тем временем налил ещё одну стопку, одним махом опрокинул её в себя, поморщился и продолжил:

– В нашу эру информации лучше всего жить без информации… Вот выходишь ты в сеть, листаешь новостную ленту, и что ты там видишь? Кого-то убили, что-то взорвали, кто-то бесполезный сделал очередное никчёмное заявление… Какую роль всё это играет, а главное – какую пользу несёт?

– Вовремя полученная информация помогает ориентироваться в мире, – пожала я плечами. – А иной раз может спасти жизнь.

– Информация, которая спасает жизнь… – Фёдор криво усмехнулся. – Она не в сети, Лиза. Она здесь. – Он указал пальцем на висок. – В умении разжечь костёр, чтобы не замёрзнуть. В знании, какая трава снимет жар, а какая – убьёт. В понимании, когда лучше промолчать, а когда – встать стеной. Всё остальное… – Он махнул рукой, и тень, отражённая камином, метнулась по стене огромной птицей. – Всё остальное – шелуха, которой так много, что уже не видно самого зерна. А человек, обожравшись этой шелухой, думает, что он сыт. Вот только он сам пустеет изнутри и уже не может отличить правду от красивой упаковки. Алгоритмы заменяют друзей, а яркая, крикливая симуляция становится его жизнью.

– Никто не заставляет вас жить в интернете, – сказала я. – Всё зависит от того, что вы там ищете.

– Что бы ты там ни искала, тебе всё равно в итоге подсунут то, что нужно кому угодно кроме тебя… Покупки в интернет-магазине? Лучше доехать и померить вещи самостоятельно. Общение с друзьями? Я предпочитаю встречаться с однополчанами вживую, под гитару.

– Вы воевали? – спросила я, кивнув в сторону серебристого шлема, выделявшегося над камином.

– Помотало немного по Сектору. Антитеррор, в основном – так они это всегда называют. – Он уставился куда-то в потолок, предаваясь воспоминаниям. – Осирис под Андами, операция «Грибной Дождь». Мы входили по суше уже после того, как Космофлот вбомбил молодую столицу в песок… Энцелад, высадка на территории тюрьмы… Ну это так, избиение. Разве куча зэков – достойный противник? Но как же неудобно воевать в скафандре, да ещё почти без гравитации… На Каптейне был, помогал Комендатуре в Эрбиле и Меркау. В самый разгар, когда местные создали собственную армию…

«Каптейн».

Слово прозвучало не как географическое название, а как пароль, отпирающий дверь в подвал собственной памяти. Я вздрогнула невольно – тело среагировало раньше сознания. Из этого подвала потянуло холодом – трупным запахом интерната, солёным ветром Новой Венеции, гарью с порохом. Ветеран продолжал перечислять свои походы, но его голос стал фоновым шумом, как гул двигателя за иллюминатором.

Ощущение одиночества нахлынуло тихой, бездонной водой, заполняя все пустоты. Летящие сквозь молчаливую пустоту плазменные шары, отделённые друг от друга почти бесконечными расстояниями – и на фоне всего этого я. Крошечная, без друзей и врагов, точно так же летящая сквозь время от одной точки пространства к другой. Летящая в никуда искра, у которой кончилось топливо.

Я была лишь в шаге от того, чтобы погаснуть. В одном неудачном шаге – и даже на это не хватило твёрдости. А вот человек, что сидел напротив, прочно врос корнями в эту землю, в дом, в этих людей. У него был стержень, семья, ради которой можно было жить. Даже та голодная медведица у горного ручья имела этот стержень и цель в жизни – воспитание потомства…

Я мысленно сплюнула. Подобные мысли – язвы на бездействующем теле. Они проступают, когда нет цели, но ведь у меня она есть! Я вспомнила профессора Мэттлока и имя, выкрикнутое им в панике. Вцепилась в это воспоминание, как в обломок после кораблекрушения. Это точно, судьба дала шанс, и я должна им воспользоваться! Я обязана, и я это сделаю. Я найду Владимира Агапова. Иначе не останется вообще ничего.

А потом… потом я найду её. Веру. Даже не из мести – из этого благородного, человеческого чувства. Я найду её просто потому, что её существование – это вопиющая ошибка в коде вселенной, которую нужно исправить. Я сорву с плеч голову мерзкого чудовища, которым она стала, чего бы это ни стоило. И она ответит за Марка сполна, всей своей синтетической кровью!

Что-то щёлкнуло внутри, как включившийся таймер. Время уходило, и задерживаться здесь было нельзя. Решение пришло само, холодное и чёткое – дождаться ночи и исчезнуть.

А Фёдор, похоже, нашёл благодарного слушателя в лице тишины и теперь болтал без умолку:

… – Проблема урбанизации ровно в том же самом – становится тесно, но люди, как ни парадоксально, всё больше отдаляются друг от друга. Они сами возводят барьеры, им подспудно хочется спрятаться, закрыться от окружающего мира, друг от друга… Про экологию, шум, гигиену я уж и не говорю…

Отшельник, значит. Как и я. Но я не могла не проверить на прочность его убеждения.

– Нельзя жить в цивилизации и быть свободным от её грехов, – сказала я. – Любое удобство несёт с собой в комплекте негатив. Тебе дают электричество, воду, и обслуживают твой дом – но приходится терпеть людей вокруг себя.

– В точку! Поэтому я живу здесь, держась от цивилизации на почтительном расстоянии. Я – сам себе ЖКХ. У меня есть солнечные батареи, генератор, колодец, овощи, свежий воздух, а если что – и до города недалеко. Я охочусь – благо, живности тут много, с юга дичь приходит, спасаясь от засухи, да так и остаётся тут…

– Пожалуй, я вам немного завидую, – честно призналась я.

– И правильно делаешь. Не знаю, откуда ты родом, но здесь, в России, лучшее место в мире – и ты не сможешь доказать обратное.

Я вдруг поняла, что почти ничего не знаю ни о России, ни о Земле. Для меня Родина человечества всегда была лишь одной из точек на звёздной схеме Сектора, бегло знакомой по глянцевой физической карте, которая висела в кабинете космографии в нашей школе – что уж говорить о родине Большой Экспедиции.

– Разве Россия ещё существует? – спросила я. – Вроде бы она стала частью Евразийского Содружества.

– Наоборот же, – усмехнулся Фёдор. – Это Содружество стало частью России. А Россия как была периметром, который охраняет мировую сокровищницу от жадных лап чужеземцев, так и осталась. Одно только плохо – засуха, которая подбирается с юга. Здесь ещё ничего, – махнул рукой он. – Если зима снежная, то и воды в достатке, а вот ты километров на двести отъедешь, к Костанаю – начинается полупустыня, земля плешивая. А ещё южнее – заброшенные территории. Когда-то там были травянистые степи, но всё пересохло к чертям. Степь превратилась в пустыню, а люди стали уходить на север. Теперь там только редких кочевников можно встретить да пограничников.