Демократия в Америке

Когда народы доходят до подобного положения, то они должны изменить свои законы и нравы или погибнуть, потому что в них источник общественных доблестей как бы иссяк, в них есть еще подданные, но нет уже более граждан.

Я говорю, что подобные нации подготовлены для завоевания, если они не исчезают с мировой сцены, то только потому, что окружены народами такими же или еще низшими, чем они сами, что в них остается неопределенный инстинкт любви к отечеству, какая-то бессознательная гордость, связанная с его именем, неясное воспоминание о прошлой славе, которые, не относясь определенным образом ни к чему, оказываются достаточными, чтобы в случае необходимости возбудить в них усилие к самосохранению.

Было бы ошибочно успокаиваться на том основании, что народы приложили невероятные усилия для защиты родины, в которой они жили, так сказать, в качестве чужеземцев. Всмотревшись пристальнее, мы увидим, что почти всегда их главнейшим стимулом была религия.

Прочность, слава или благоденствие нации сделались для них священными принципами, и, защищая свое отечество, они вместе с тем защищали и эту святую общину, в которой все они были гражданами.

Население Турции никогда не принимало никакого участия в управлении общественными делами. Оно, однако, выполняло огромные предприятия, пока видело в завоеваниях султанов торжество религии Мухаммеда. Теперь религия исчезает, один деспотизм остается – и нация падает.

Монтескье, признавая за деспотизмом собственно ему принадлежащую силу, оказывал ему, как я думаю, честь, которой он не заслуживал. Деспотизм сам по себе не может сохранить ничего прочного. Причина, производящая долговременное процветание абсолютных правительств, – это религия, а не страх.

Настоящая сила людей никогда не найдется ни в чем, кроме свободного совокупного действия их воли. Но, кроме патриотизма и религии, нет ничего на свете, что могло бы заставить всех граждан в течение долгого времени действовать в одном направлении.

Законы не могут оживить угасающие верования, но они могут заставить людей интересоваться судьбой своей страны. Они могут возбудить и направить тот неопределенный инстинкт любви к отечеству, который никогда не покидает человеческого сердца, и, связав его с ежедневными мыслями, желаниями и привычками, создать из него разумное и прочное чувство, и пусть не говорят, что уже слишком поздно, чтобы сделать эту попытку: нации не стареют таким же образом, как отдельные люди. Каждое поколение, которое родится в их среде, это как бы новый народ, отдающий себя в руки законодателя.

Больше всего я удивляюсь в Америке не административным, а политическим результатам децентрализации. В Америке отечество всюду дает себя чувствовать. Оно составляет предмет попечений всех, начиная от деревни до всего Союза. Обыватель относится к каждому делу, касающемуся пользы его страны, как к своему собственному. Он гордится славой своей нации, в достигаемых ею успехах узнает как бы плод своего труда, и это возвышает его; он радуется общему благоденствию, которым и сам пользуется. Для него чувство к отечеству сходно с чувством к своей семье, и он интересуется проблемами государства все-таки из-за эгоизма.

Европеец часто видит в общественном чиновнике только силу, американец – право. Можно сказать, что в Америке человек никогда не повинуется человеку, а праву или закону.

На этом основании он создал о себе мнение, порой преувеличенное, но почти всегда благотворное. Он без страха доверяется своим силам, которые считает достаточными для всего. Если частное лицо задумывает какое-нибудь предприятие, то хотя бы последнее и имело непосредственную связь с общественной пользой, никому не приходит в голову обращаться к власти за получением ее содействия. Он объявляет свой план, принимает на себя его исполнение, приглашает других частных лиц на помощь и борется один на один со всеми препятствиями. Часто бывает, конечно, что это ему удается хуже, чем если бы на его месте было государство, но в конце концов общий результат всех частных предприятий оказывается гораздо больше того, что могло бы сделать правительство.

Поскольку административная власть находится рядом с управляемыми и, так сказать, представляет их самих, то она не вызывает ни зависти, ни ненависти. Ее средства действия ограниченны, то всякий сознает, что не может исключительно полагаться на нее.

Поэтому, когда административная власть вступает в дело, то она не оказывается предоставленной самой себе, как в Европе. Не предполагается, что обязанности частных лиц прекращаются потому, что в дело вступает представитель общества. Напротив, всякий дает ему указание, помощь и поддержку.

Когда действие индивидуальных сил соединяется с действием сил общественных, то часто удается сделать то, чего самая централизованная и энергическая администрация не могла бы выполнить (I.).

Я бы мог привести много фактов в подтверждение того, о чем я говорю, но предпочитаю ограничиться одним, выбрав такой, который я лучше всего знаю.

В Америке число средств, предоставленных в распоряжение власти для раскрытия преступлений и преследования преступников, незначительно.

Административной полиции не существует, паспорта неизвестны, судебную полицию Соединенных Штатов нельзя сравнивать с нашей, агенты прокурорского надзора немногочисленны и не всегда имеют право вчинять преследование. Следствие ведется быстро и на словах. Я сомневаюсь, однако, чтобы в какой-нибудь другой стране преступление так редко ускользало от наказания.

Причина в том, что всякий считает себя заинтересованным в поиске доказательств преступления и поимке преступника.

Я видел во время своего пребывания в Соединенных Штатах, как жители одного округа, где было совершено серьезное преступление, самостоятельно создали комитет с целью преследовать виновного и выдать его судебной власти.

В Европе преступник – несчастный, борющийся за то, чтобы спасти свою голову от агентов власти. Население, так сказать, присутствует при борьбе. В Америке это враг рода человеческого, и он настроил против себя все человечество.

Я думаю, что местные учреждения полезны для всех народов, но никто не имеет больше необходимости в этих учреждениях, как тот народ, у которого общественный строй – демократический.

В аристократическом обществе можно с уверенностью рассчитывать на сохранение известного порядка в среде свободы.

Поскольку правители рискуют много потерять, то порядок представляет для них большую важность.

Можно также заметить, что при аристократическом устройстве народ защищен от крайностей деспотизма, потому что всегда есть организованная сила, готовая к сопротивлению деспоту.

Демократия без местных учреждений не имеет никакой гарантии против подобных зол.

Как сделать, чтобы толпа переносила свободу в крупных делах, когда она в малых не научилась ею пользоваться?

Каким образом противиться тирании в стране, где каждая отдельная личность слаба и где они не соединены никаким общим интересом?

Те, кто опасается распущенности, и те, кто боится абсолютной власти, должны одинаково желать постепенного развития свободы провинциальных учреждений.

Впрочем, убежден, что нет народов, более способных подпасть под иго административной централизации, как те, которые имеют демократический общественный строй.

К этому результату приводят многие причины.

Эти народы постоянно бывают склонны сосредоточивать всю правительственную силу в руках единственной власти, непосредственно представляющей собой народ, потому что за народом нет ничего, кроме отдельных, равных друг другу, личностей, слитых в общую массу.

Но когда одна власть облечена всеми атрибутами правительства, то очень трудно сделать, чтобы она не старалась проникнуть в частности администрации, и в течение сколько-нибудь продолжительного срока она всегда найдет случай для этого. Мы были этому свидетелями.

Французская революция представляла два движения в противоположном направлении, которые не следует смешивать одно с другим: одно способствовало развитию свободы, другое – развитию деспотизма.

В старинной монархии один король издавал закон. Ниже верховной власти находились некоторые, наполовину уничтоженные, остатки провинциальных учреждений. Эти местные учреждения были не согласованы друг с другом, плохо организованы, часто нелепы. В руках аристократии они служили порой орудиями притеснения.

Революция одновременно высказалась и против королевской власти, и против провинциальных учреждений. Она соединила в одном чувстве ненависти все предшествовавшее ей – и абсолютную власть, и то, что могло умерять ее суровость; она сразу проявила направления и к республике, и к централизации.

Этот двойной характер французской революции представлял факт, за который старательно ухватились сторонники абсолютной власти. Видя, как они защищают административную централизацию, вы полагаете, что они трудятся в пользу деспотизма? Ничуть, они защищают одно из великих приобретений революции (J.). Таким способом можно, оставаясь популярным, быть врагом народных прав, быть скрытым слугой тирании и явным поклонником свободы.

Я бывал в двух странах, развивших у себя в наибольшей степени систему свободных местных учреждений, и слышал голоса партий, на которые разделяются эти две нации.

В Америке я встречал людей, втайне стремившихся уничтожить демократические учреждения их страны. В Англии я находил других, открыто нападавших на аристократию. Но я не видел ни одного, кто бы не считал великим благом свободные местные учреждения.

Я слышал в обеих странах, что бедствия государства приписывались тысяче разнообразных причин, но никогда не общинной свободе.

Я слышал также, как граждане объясняли благополучие своего отечества множеством причин, но они ставили впереди и во главе всех других преимущества местной свободы.

Могу ли я думать, чтобы люди, естественным образом имеющие мнения настолько различные, что они не сходятся ни в религиозных учениях, ни в политических теориях, оказываются согласными относительно одного факта, притом такого, о котором они всего лучше могут знать, поскольку он каждый день происходит на их глазах, и чтобы этот-то факт был ошибочным.

Только те народы отрицают полезность местных учреждений, у которых их вовсе нет, или мало; так что только кто их не знает, тот и не одобряет.

Глава VI

Судебная власть в Соединенных Штатах и ее влияние на политическое общество

Англо-американцы сохранили за судебной властью все признаки, отличающие ее от других народов. Однако они сделали из нее великую политическую силу. Каким образом. В чем судебная система англо-американцев отличается от всех прочих. Почему американские судьи имеют право признавать законы противоречащими конституции. Как американские судьи пользуются этим правом. Предосторожности, принятые законодателем для предупреждения злоупотребления этим правом

Я решил посвятить особую главу судебной власти. Ее политическое значение так велико, что говорить о ней мимоходом значило бы, как мне казалось, умалять ее важность в глазах читателей.

Федеративные союзы бывали и в других местах, кроме Америки; были и республики в других странах, кроме берегов Нового Света; представительная система принята во многих государствах Европы; но я не думаю, чтобы у какого-нибудь народа судебная власть была устроена таким же образом, как у американцев.

Что иностранцу всего труднее понять в Соединенных Штатах – это судебную организацию. Можно сказать, что нет такого политического события, по поводу которого он не слышал бы ссылки на авторитет судьи, из чего он заключает, что в Соединенных Штатах судья – одна из важнейших политических сил. Когда он начинает рассматривать организацию судов, то с первого раза находит в них только судебные атрибуты и обычаи. На его взгляд, судья вступает в общественные дела не иначе, как случайно; но случайность эта повторяется ежедневно.

Когда парижский парламент делал представления королю и отказывался зарегистрировать какой-либо указ, или когда он сам вызывал к себе на суд какого-нибудь чиновника, нарушившего служебные обязанности, то политическое действие судебной власти проявлялось явно. Но ничего подобного не бывает в Соединенных Штатах.

Американцы сохранили за судебной властью все признаки, обычно ее характеризующие. Они заключили ее в границы, в каких она обыкновенно действует.

Первое отличительное свойство судебной власти у всех народов состоит в том, что она служит посредником в споре. Чтобы действие суда имело место, необходимо существование спора. Чтобы был судья, нужно, чтобы было судебное дело. До тех пор, пока закон не дает основания для спора, судебная власть не имеет повода его касаться. Она существует, но не видит его. Если судья по поводу какого-нибудь судебного дела высказывается против закона, имеющего отношение к этому, то он расширяет круг своих прав, но не выходит из него, ведь чтобы обсудить дело, ему приходится обсуждать закон. Если же он высказывается относительно закона, не исходя из судебного дела, то он выходит из своей сферы и вступает в сферу законодательной власти.

Второе отличительное свойство судебной власти – она выносит решения только по частным случаям, а не относительно общих принципов. Когда при разрешении судьей частного вопроса уничтожается общее положение вследствие той уверенности, что если каждое следствие его будет таким же образом уничтожаться, то и само положение сделается недействительным, то судья все же остается в пределах естественного круга своей деятельности; но если судья прямо выступает против общего принципа и разрушает его, не имея в виду частного случая, то он выходит из тех границ, в которых заключен по общему согласию всех народов. Он становится чем-то уже более значительным, более полезным, чем судья, но он уже перестает быть представителем судебной власти.

Третье свойство судебной власти состоит в том, что она может действовать только будучи приглашена к этому кем-нибудь, или, по юридическому выражению, в силу вчинения судебного дела. Это свойство не имеет такого общего проявления, как два другие. Я думаю, что, несмотря на исключения, его можно считать существенным. По природе своей судебная власть не деятельна: нужно ее привести в движение, чтобы она стала двигаться. Ей доносят о преступлении – и она наказывает преступника; ее призывают к исправлению несправедливости – и она исправляет ее; предъявляют ей документ – и она разъясняет его значение. Но сама она не начинает ни преследования преступников, ни анализа несправедливости, ни рассмотрения фактов. Судебная власть нарушила бы эту природную пассивность, если бы она сама приняла на себя инициативу и сделалась бы цензором законов.

Американцы сохранили за судебной властью эти три отличительные особенности. Американский судья может высказываться только тогда, когда есть спор; он ведает лишь частные случаи, и чтобы действовать, должен ожидать, пока к нему обратятся.

Следовательно, американский судья сходен с судьями других наций. Однако он облечен огромной политической властью.

Отчего это происходит? Он действует в том же кругу и теми же средствами, как и другие судьи. Почему же он имеет такое значение, которого те не имеют?

Причина этого заключается в одном факте: американцы признали за судьями право основывать свои решения больше на конституции, чем на законах. Иными словами, они позволили им не применять тех законов, которые будут им казаться противными конституции.

Я знаю, что подобного права порой требовали для себя и судебные учреждения других стран, но оно им никогда не было дано. В Америке оно признается всеми властями, и нет ни одной партии, даже ни одного человека, которые бы его оспаривали.

Объяснение этого должно находиться в самых основаниях американских конституций.

Во Франции конституция неизменна или считается неизменной. Никакая власть не может в ней ничего изменить: таков общепринятый принцип (K.)

В Англии за парламентом признается право вносить изменения в конституции. Следовательно, в Англии конституция может постоянно меняться, или лучше сказать – ее не существует. Парламент в одно и то же время есть и законодательное, и учредительное собрание (L.)

В Америке политические теории проще и рациональнее.

Американская конституция не предполагается незыблемой, как во Франции, но и не может быть изменена общественными властями, как в Англии. Она образует особое целое, которое, служа выражением воли всего народа, обязательно как для законодателей, так и для простых граждан, но которое волей же народа может быть изменено, согласно установленным правилам и в заранее предвиденных случаях.

Таким образом, в Америке конституция может изменяться, но пока она существует, она – источник всякой власти. Верховная сила заключается в ней одной.

Легко видеть, как эти различия должны отразиться на положении и правах судебных учреждений в трех упомянутых мной странах.

Если бы во Франции суды могли не повиноваться законам на том основании, что они находят их противоречащими конституции, то учредительная власть оказалась бы в их руках, поскольку они одни имели бы право разъяснять конституцию, буквальное выражение которой не могло быть никем изменено. Они стали бы на место нации и получили бы господство над обществом по крайней мере потому, что это допустила бы присущая судебной власти слабость действия.

Я понимаю, что, не давая судьям право объявлять законы противоречащими конституции, мы косвенно даем законодательному собранию возможность изменять конституцию, так как она в таком случае не встречает легального препятствия, которое его остановило бы. Но все же лучше предоставить право изменять конституцию народа людям, хотя не представляющим народную волю, чем другим людям, представляющим только самих себя.

Еще более неразумно было бы давать английским судьям право не соглашаться с волей законодательного собрания, ведь как парламент, создающий закон, создает и конституцию, и, следовательно, нельзя ни в каком случае назвать неконституционным закон, исходящий от трех элементов власти.

Ни то ни другое из этих рассуждений не приложимо к Америке.

В Соединенных Штатах конституция господствует над законодателями, как и над простыми гражданами. Она – первый закон и не может быть изменена никаким законом. Следовательно, суды правильно повинуются конституции предпочтительно перед всеми другими законами. Это отношение вытекает из самой сущности судебной власти: право судьи выбирать между законными постановлениями те, которые наиболее для него обязательны, есть его естественное право.

Во Франции конституция также первый закон, и судьи имеют такое же право принимать ее за основание своих решений, но, пользуясь этим правом, они неизбежно вступили бы в область другого права, еще более священного, – права общества, во имя которого они действуют. Здесь обычные доводы должны уступать государственной необходимости.

В Америке, где нация всегда может, изменив свою конституцию, принудить судебную власть к повиновению, подобной опасности бояться нечего.

В этом пункте логика и политика сходятся и, как народ, так и судья, сохраняют в нем одинаково свои привилегии.

Если в Соединенных Штатах перед судом делается ссылка на закон, который на взгляд судьи противоречит конституции, то судья может отказать в его применении. Это единственное особенное право, принадлежащее американскому судье, но оно имеет большое политическое влияние.

В самом деле, очень мало таких законов, которые по своей природе могли бы надолго ускользать от судебного анализа, потому что лишь немногие из них не касаются личного интереса и не могут или не должны быть указываемы на суде.

Но как только судья откажет в применении какого-нибудь закона в судебном деле, так тотчас этот закон теряет часть своего морального значения.

Те, кому он не выгоден, узнают тогда, что есть способ уклониться от обязательного его исполнения: число процентов увеличивается и закон делается бессильным. Тогда происходит одно из двух: или народ изменяет свою конституцию, или законодательная власть отменяет свой закон.

Таким образом, американцы дали своим судебным учреждениям огромную политическую власть, но, поставив их в возможность бороться с законом только судебным порядком, они значительно уменьшили опасность подобной власти.

Если бы судья мог нападать на закон в теоретическом и общем смысле, если бы он мог взять на себя инициативу критики законодательства, то он с блеском выступил бы на политическую сцену; став защитником или противником какой-нибудь партии, он привлек бы к участию в борьбе все страсти, разделяющие страну. Но когда судья противодействует закону в незаметном состязании и в применении к частному случаю, то он отчасти скрывает от взглядов общества важное значение своего противодействия. Цель его решения состоит только в воздействии на частный интерес: закон же страдает при этом лишь случайно.

Закон, которому таким образом выражается порицание, не исчезает, его моральная сила является уменьшенной, но материальное его действие не приостанавливается. Только постепенно, под повторными ударами судебной практики, закон наконец уничтожается.

Кроме того, понятно, что когда критика законов возлагается на частный интерес и иск против закона тесно связывается с иском против данного лица, то можно быть уверенным, что законодательство не будет подвергаться легкомысленным нападкам. При такой системе оно уже не является открытым для ежедневного нападения со стороны разных партий. Указание на ошибку законодательства вытекает из действительной потребности; критика отправляется от факта положительного и определенного, так как он должен служить основанием судебного решения.

Возможно, что подобный способ действия американских судов будет наиболее благоприятным и для свободы, как он оказывается полезным для общественного порядка.

Если бы судья мог только прямо нападать на законодателей, то в иное время он побоялся бы это делать, в другое время дух партии наталкивал бы его на эти попытки. Таким образом, выходило бы, что законы оспаривались бы тогда, когда власть, от которой они исходят, была бы слаба, и что им безропотно покорялись бы при существовании сильной власти; то есть часто законы подвергались бы нападкам тогда, когда было бы полезнее уважать их, а уважались бы тогда, когда во имя их легко можно бы было действовать угнетающим образом.

Но американский судья, вопреки своему желанию, выводится на политическую арену. Он судит о законе только потому, что ему надо судить о данном процессе, о котором он не может не судить. Подлежащий его разрешению политический вопрос связан с интересами дела, и он не может отказаться от его разрешения, не совершив отказа в правосудии. Свою деятельность в качестве гражданина он проявляет, исполняя возложенные на него обязанности в средней сфере судейской профессии. Правда, таким образом юридическая цензура судов относительно законодательства не может безразлично распространяться на все законы, потому что между ними есть такие, которые никогда не могут подать повода к ясно сформулированному спору, называемому тяжбой. И даже если такой спор возможен, то легко представить случаи, когда не найдется никого, кто пожелал бы обратиться к суду.

Американцы часто сознавали это неудобство, но сохранили несовершенное лекарство из страха, чтобы, распространяясь на все случаи, оно не оказало слишком сильного и опасного действия.

Но и оставаясь в своих границах, данная американским судам власть высказываться о несоответствии законов конституции составляет все же одну из самых могущественных преград, которые когда-либо были противопоставлены тирании политических собраний.

Другие права, данные американским судьям

В Соединенных Штатах все граждане имеют право обвинять должностных лиц перед обыкновенными судами. Как они пользуются этим правом. 75-я статья конституции VIII года Французской республики. Американцы и англичане не могут понять смысла этой статьи

Не знаю, можно ли мне говорить, что в таком свободном народе, как американцы, все граждане имеют право обвинять общественных должностных лиц перед обыкновенными судами и что все судьи имеют право выносить приговор относительно должностных лиц, – настолько это естественно.

Предоставление судам права наказывать агентов исполнительной власти, нарушающих закон, не особая привилегия, даваемая судам. Напротив, запрещать им это значит отнимать у них принадлежащее им право.

Я не заметил, чтобы в Соединенных Штатах установление ответственности всех чиновников перед судом привело к ослаблению сил правительства.

Мне казалось, напротив, что, поступая подобным образом, американцы усилили уважение к правящим лицам, поскольку последние гораздо больше заботятся о том, чтобы избежать критики.

Я не наблюдал, чтобы в Соединенных Штатах возбуждалось много политических процессов, и я легко объясняю это. Процесс, каков бы он ни был, всегда дело трудное и дорогостоящее. Можно обвинять общественного деятеля в газетах, но призвать его в суд решаются не иначе, как в силу серьезных мотивов. Поэтому, чтобы предъявить к чиновнику юридическое обвинение, необходимо иметь справедливый повод к жалобе, а когда чиновники боятся судебного преследования, то они никогда не дадут такого повода.