Поместье «Чёрный Дракон»

Юджин медленно провел рукой по щетине на подбородке, не сводя с машины оценивающего взгляда.

– Ты уверен в них, Сэм? – его голос стал тише, но твёрже. – Ты знаешь, у нас тут не любят… случайных гостей.

– Абсолютно уверен, – ответил Роквелл, и его кивок был исполнен такого безмолвного смысла, что Юджин отступил.

– Что ж… Рад знакомству, – садовник снова улыбнулся, но его дружелюбие казалось маской, натянутой поверх вечной бдительности. Недоверие витало в воздухе, как запах свежевскопанной земли.

Ворота бесшумно приоткрылись, и в проёме, как тень, вновь материализовался Жорж. Его голос прозвучал бесстрастно, словно он зачитывал давно предрешённый приговор.

– Мистер Роквелл, господин Рахакету благосклонен к вашей просьбе. Молодые люди могут остаться в поместье до окончания сезона цветения Аматерасу. – Он сделал почти незаметную паузу, и его взгляд скользнул по лицам Марии и Даниэля. – Если, разумеется, они примут наше гостеприимство.

– Чудесно! – Мистер Роквелл обернулся к ним, и его улыбка стала ослепительной, почти неестественной. Усы закрутились вверх, обнажая идеальные зубы. В этом сиянии было что-то ритуальное, как у жреца, приглашающего на алтарь. – Ну что, ребятки, вы как?

– На целых пять дней? – Даниэль выдохнул, и его лицо озарила победоносная улыбка. Они с Марией обменялись восторженными взглядами, в которых читалось одно: «Фантастика! Нам выпал джекпот!»

Их радость была такой искренней, такой беззаботной. Они ещё не знали, что каждый из этих пяти дней будет медленно и неумолимо менять их, стирая границу между тем, чем они были до поездки, и тем, чем станут после.

Врата беззвучно отворились, и машина плавно въехала внутрь. Воздух мгновенно переменился – стал гуще, насыщеннее, пахнущим влажным камнем, пыльцой и чем-то сладковато-пряным, отчего слегка кружилась голова.

Особняк предстал перед ними во всём своём великолепии. Его тёмное дерево, оплетённое изумрудной лозой, дышало не просто благородством, а древним знанием. Высокие окна-очи смотрели на приезжих с холодным любопытством. Напротив входа из пасти чёрного нефритового дракона струилась вода в чашу фонтана.

– Это вода из горного родника, – пояснил Роквелл, и в его голосе прозвучала особая гордость. – Её можно пить. Она… живая.

Справа пылал цветник – буйство красок и форм, столь идеальных, что они казались ненастоящими. Прямо за ним стоял уменьшенный двойник особняка – дом для прислуги, чьи окна были тёмными и слепыми. Слева лежала аккуратная площадка для парковки, а за ней – безупречный зелёный ковёр лужайки с одинокой беседкой, будто сошедшей со старинной гравюры.

Даниэль и Мария застыли, охваченные немым восторгом. Мысль о гостинице с её суетой и разочарованными туристами теперь казалась кощунственной. Все сомнения растаяли, как дым. Здесь. Они должны остаться именно здесь, в этом замке из сна, на все пять отпущенных на отпуск дней.

– Но для начала вам нужно подписать кое-какие бумаги, – Жорж бесшумно отворил массивную дубовую дверь, впуская их в прохладный полумрак холла. – Договор о неразглашении. Всего лишь формальность.

– Договор? – Даниэль нахмурился. – Что именно мы не должны разглашать?

– Существование этого места, – парировал Жорж, ведя их через анфиладу комнат. Его тень скользила по стенам, удлиняясь и искажаясь. – Никто не должен знать, что происходит за этими стенами. Не волнуйтесь, с ваших счетов ничего не спишут, – он обернулся, и в его взгляде мелькнула холодная усмешка. – Это вопрос вашей безопасности.

В этот момент мистер Роквелл, до этого молча наблюдавший, изящно поклонился.

– А мне пора к господину Рахакету. Вы пока располагайтесь и чувствуйте себя как дома. Ещё увидимся, – и он, не поднимаясь во весь рост, не по-старчески легко взбежал по дубовой лестнице, словно его почти не касались ступени.

Даниэль проводил его взглядом, чувствуя лёгкий укол досады. Ему не нравилась эта завеса секретности. Мария же, напротив, ощутила странное спокойствие. Для неё эти правила были не запретом, а естественным законом этого места, который её душа признала безоговорочно.

Воздух в доме был прохладным и густым, пахнущим хвоей, мёдом и чем-то древним, вроде воска и старого пергамента. Интерьер поражал не богатством, а мощью: минимализм, нарушаемый монументальными предметами – статуи, глядящие в никуда, ритуальные маски с пустыми глазницами, букеты из павлиньих перьев, застывшие как воплощённое тщеславие. Но взгляд Марии притянули картины. Их было много, и они висели так плотно, что напоминали не коллекцию, а архив. Она уже мысленно приближалась к ним, чтобы изучить почерк, в котором чуялась одна и та же, странно знакомая рука.

Жорж провёл их в гостиную. И тут появился Он.

Над камином, во всю стену, висел портрет. Мужчина в чёрном фраке с длинными волосами и золотыми, словно светящимися изнутри, глазами. Он не просто смотрел – он владел пространством из своего позолоченного багета. Его пальцы сжимали трость с набалдашником в виде драконьей головы, и казалось, вот-вот раздастся стук о пол. У его ног сидел пёс, но это не было животное – это была глыба мрака с горящими глазами, готовая в любой миг сорваться с холста.

«Он видит меня», – промелькнуло у Марии, и по спине пробежал холодок. «Он… ждал».

Даниэль же в это время ловил своё отражение в огромном зеркале в позолоченной раме. Он отклонил голову, чтобы проверить линию подбородка, полностью пропустив тот испепеляющий взгляд с портрета, который был направлен прямо на него.

Именно там, под пристальным, всевидящим взором основателя «Чёрного Дракона», им предстояло поставить подписи под договором.

Жорж протянул им перо. Бумага была плотной, с шероховатой фактурой, а текст – коротким и безжалостно простым. Даниэль подмахнул его с лёгкой усмешкой, будто ставил автограф. Мария же, взяв перо, почувствовала странную тяжесть в руке. Когда сталь скрипнула по бумаге, ей на мгновение показалось, что золотые глаза с портрета сузились от удовлетворения. Сделка была заключена.

Жорж довольно, хоть и скованно, улыбнулся.

– Я покажу вам вашу комнату, – Жорж жестом пригласил их за собой наверх.

Подъём по дубовой лестнице был похож на путешествие во времени. Стены, обитые тёмным бархатом, были сплошь увешаны портретами. Десятки лиц, мужских и женских, с одним и тем же пронзительным, золотым оттенком глаз, смотрели на них со своих тяжёлых рам.

– Это семейное древо господина Рахакету, – голос Жоржа звучал как у экскурсовода в мавзолее. – А в гостиной вы видели прародителя. Того, с кого всё началось.

Мария скользила взглядом по полотнам, подсознательно выискивая знакомые черты. Её художническое чутьё восхищалось мастерством, но нечто глубинное отзывалось на эти образы смутной, щемящей тоской. И лишь краем сознания она зарегистрировала зияющую пустоту в стройном ряду – одно место на стене, между двумя дамами в кринолинах, было пустым, как вырванная страница из книги.

На втором этаже коридор расходился в обе стороны. Восемь дверей. Две из них, напротив друг друга в концах коридора, выглядели массивнее и стариннее.

– Апартаменты господина Рахакету, – Жорж кивнул на одну. – И комната почётного гостя, мистера Роквелла, – его взгляд скользнул к другой.

Их комната оказалась скромнее, посередине. Но внутри было удивительно уютно: тёплые шоколадные тона стен, мягкие мятные акценты в тканях. Воздух пах свежестью и сушёными травами.

– Чувствуйте себя как дома, – Жорж склонился в бесшумном поклоне и растворился, оставив их одних.

Тишина комнаты мягко обволакивала Марию. И странное, необъяснимое чувство покоя опустилось на неё. Она обвела взглядом стены, кровать, высокое окно, и поймала себя на мысли, которая пришла не из разума, а откуда-то из глубины души: «Так я себя и чувствую».

***

Распаковав вещи, они вышли исследовать окрестности. Даниэль, как всегда практичный, искал маршрут для пробежки. Мария – точку, где свет ляжет на холст так, чтобы передать душу этого места. Жорж, проводив их до ворот, напомнил о сборе в шесть.

– Не задерживайтесь, – сказал он, и в его глазах мелькнуло не предупреждение, а скорее… предостережение.

Едва они скрылись на тропе, как по гравию подъехал новый автомобиль. Его звук поглотила всё та же неестественная тишина, в которую они ступили.

– Чувствуешь этот воздух? – Даниэль вдыхал полной грудью, его голос звенел от восторга. – Я бы остался здесь навсегда!

Мария лишь кивнула, словно во сне. Голос Даниэля доносился до неё как будто сквозь толщу воды.

Сосновый бор поглотил их. Тишина здесь была не мирной, а напряжённой, будто лес затаил дыхание. Только хруст веток под их ногами нарушал заговорщицкое молчание. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь частокол рыжих стволов, ложились на тропу не случайными пятнами, а словно указывали путь. Беззвучный зов, исходящий от самой чащи, вёл их вперёд: «Сюда… Сюда…»

Вскоре тропа вывела их к обрыву. С утёса открывалась панорама, от которой захватило дух. Внизу лежала долина, а в её чаше – озеро Амрити-Лулуш, неподвижное и странно матовое, будто покрытое плёнкой. У его берега ютилась гостиница, возле которой ещё копошились разочарованные туристы, но их крики долетали сюда как жалобный писк мух.

А чуть дальше, за озером, раскинулось поселение. Его улицы были выстроены в геометрически безупречную сетку, а крыши домов – подогнаны друг к другу с пугающей точностью. Эта идеальная планировка была неестественной. Она не выглядела живой. Она напоминала макет или ловушку, и от этого зрелища по коже побежали мурашки. «Тут действительно что-то не так…».

Щемящее чувство, витавшее в воздухе, сжалось внутри Марии в тугой, трепещущий комок. Рука сама потянулась к карману, где раньше лежала пачка сигарет, – старый, предательский рефлекс залить тревогу никотином. Но она сжала кулак, вспомнив обещание.

– Интересно, а где же Аматерасу? – Даниэль, не замечая её состояния, сканировал склоны. – Вон оно, кажется! Видишь, то огромное дерево на выступе?

Мария повернулась. И мир перевернулся.

Не просто голова закружилась. Земля ушла из-под ног, сменившись водоворотом чужих воспоминаний: шелест листвы, похожий на плач, вкус смолы на губах, тёплые объятия, пахнущие мёдом и землёй, и пронзительное чувство потери, от которого свело сердце. Дерево в глазах расплылось, превратившись в двойной, тройной призрачный силуэт. Колени подкосились, и она рухнула бы, если бы Даниэль не подхватил её на лету.

– Мария! Что с тобой?!

Его напуганный голос, стал якорем, вырвавшим её из пучины. Видения отступили так же внезапно, как и накатили.

– Всё… Всё в порядке… – выдохнула она, всё ещё цепляясь за него. Голова была удивительно ясной, а на душе – странно светло и пусто, будто после долгого плача. – Просто… кружится голова. От высоты, наверное.

– Мы немедленно возвращаемся! Тебе нужен покой.

– Нет, – её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Она снова посмотрела на Аматерасу. Теперь оно было просто деревом – величественным, но знакомым и бесконечно родным. – Всё прошло. Давай подойдём ближе. Я… я должна к нему подойти.

Её тянуло туда не любопытство туриста, а та самая невидимая нить, что бывает привязана к дому, которого не помнишь, но по которому тоскуешь всю жизнь.

Несколько минут спустя Мария поняла: предчувствие не обмануло её. Это был не просто восторг – это было узнавание.

«Здесь, – прошептала она про себя, и слово прозвучало как обет. – Я должна написать это здесь».

На краю пропасти, вгрызаясь в камень исполинскими корнями-щупальцами, стояла Аматерасу. Это не было просто деревом. Это был страж, древний и немой, в чьих кольцах застыли столетия. Горстка туристов, суетливо облепившая подножие, смотрелась рядом с ней нелепым и жалким пятном. Они тыкали в кору пальцами, ворчали о сухой смоле, и их разочарование витало в воздухе едким дымком – они пришли взять, но дерево ничего не давало.

Их прагматизму противостояла тихая, но неусыпная охрана: двое полицейских, медсестра и егерь – словно свита, присматривающая за спящим монархом, который и не подозревал о суете у своих ног.

Но Мария не видела ни их, ни раздражения. Она видела линию жизни – изгиб ствола, танцующий с ветром, игру света на хвое, шепот, который можно было услышать только сердцем. Для всех это была достопримечательность. Для неё – молчаливый свидетель и родная душа.

Тишину разорвал оглушительный треск. Из чащи, будто выброшенная невидимой силой выскочила женщина и врезалась в Даниэля, едва не сбив его с ног.

– ЧУДОВИЩЕ! – её крик был нечеловеческим, хриплым визгом загнанного зверя. Она вцепилась в куртку Даниэля, и в её выпученных глазах стоял не просто страх, а абсолютный, животный ужас перед непостижимым. Даниэль инстинктивно отшатнулся, кулак сжался для удара, но он подавил рефлекс – идеальный контроль дался ему ледяным потом на висках.

Патруль среагировал мгновенно, оттаскивая её от Даниэля. Толпа туристов замерла, навострив уши.

– Мадам, успокойтесь, это, наверняка, медведь, – голос егеря был ровным, как поверхность озера в штиль. – Они здесь безобидны.

– НЕТ! – женщина выкрикнула это с такой силой, что у неё перехватило дыхание. – Не медведь… Он ходил на двух ногах… А глаза… – её взгляд, остекленевший от ужаса, вдруг зацепился за Марию, будто ища спасения или, наоборот, обвиняя. – Они были ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ! – она зашлась в беззвучном рыдании, хватаясь за голову. – Я никогда их не забуду, ЭТИ ГЛАЗА!

Мария почувствовала, как по её спине побежали мурашки. Эти слова отозвались в ней странным, глухим эхом – не страхом, а щемящим чувством вины, причины которой она не понимала.

– Гвен! – позвал полицейский, и медсестра, чьи движения были отточены до автоматизма, сделала укол. Женщина почти мгновенно обмякла, её крики оборвались, словно перерезанные ножом. Безжизненное тело погрузили в машину и увезли, оставив после себя гнетущую тишину.

Но эхо её слов висело в воздухе. «Человеческие глаза…». Туристы, бросая опасливые взгляды в сторону чащи, поспешно стали покидать утёс. Веселье кончилось. Праздник жизни показал свои настоящие зубы.

– Давай вернёмся… Я очень устала, – голос Марии звучал надломленно и тихо. Она всё ещё чувствовала внутри ту самую вибрирующую пустоту, что оставили после себя слова обезумевшей женщины.

– Конечно, – Даниэль приобнял её крепче, чувствуя, как она слегка дрожит.

Возвращаясь, они заметили егеря Руперта, который о чём-то горячо шептался с мистером Роквеллом у бокового входа в поместье. При их приближении разговор резко оборвался. Руперт кивнул им с натянутой вежливостью и быстрыми шагами скрылся в чаще.

– Ребятки! – Роквелл повернулся к ним, и на его лице расцвела маска искренней заботы, настолько безупречная, что это было почти пугающе. – Мистер Руперт вкратце меня проинформировал. Неприятный инцидент, не более того. Лес есть лес – в нём водятся разные звери. – Он многозначительно посмотрел на Марию, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на знание. – Но вы теперь в безопасности. За нашими стенами.

Он помолчал, давая этим словам прочно осесть в сознании.

– Кстати, Жорж поручил мне передать – общий сбор отменяется. Основные гости будут завтра. Так что у вас есть время прийти в себя и отдохнуть. А вечером шеф Дюботье лично позаботится о вашем ужине.

– Мы так и поступим, спасибо, – вежливо, но отстранённо ответил Даниэль. Он увёл Марию в дом, и на душе у него было тяжко от произошедшего.

Вернувшись в поместье, они попытались смыть с себя налипший ужас. Мария погрузилась в почти обжигающе горячую ванну, пытаясь водой стереть из памяти обезумевшие глаза бедной женщины. Даниэль же, как всегда, искал спасения в физической усталости – три подхода отжиманий до седьмого пота, будто мускульным напряжением можно было выжать из себя адреналиновый страх.

Стемнело. За ужином в уютной столовой с низкими сводчатыми потолками их ждало знакомство с другими обитателями «Чёрного Дракона». Шеф Дюботье, краснолицый француз с лихо закрученными усами, то и дело выныривал из кухни, чтобы лично проконтролировать, наслаждаются ли гости его кулинарным искусством. Рядом расположилась госпожа Рейнлих – элегантная дама в возрасте, чьи глаза, цвета выцветшего неба, светились тихой мудростью. На её коленях, свернувшись калачиком, дремала трёхцветная кошка миссис Скиттлз.

– Моя дочь подарила её мне, – с лёгкой грустью в голосе заметила госпожа Рейнлих, следуя за взглядом Марии. – Преданнейшее существо. Жаль, сами мы с дочерью вот уже восемь лет как не видимся. Жизнь, знаете ли, порой раскидывает нас по разным уголкам планеты.

Чуть позже к ним присоединился и мистер Роквелл, пахнущий мёдом и дымком. Весь вечер он развлекал компанию колоритными байками, но неизменно возвращался к своим любимицам – пчёлам. Он рассказывал о них не как о насекомых, а как о разумной силе, почти что мистических хранителях здешних мест.

– Они чуткие создания, – прихлёбывая вино, говорил он, и его глаза блестели. – Они чувствуют болезнь дерева, волнение горы… и тревогу в человеческом сердце.

Под аккомпанемент его бесконечных историй о роях и мёде, под тёплый свет ламп и убаюкивающее мурлыканье кошки, вечер постепенно обрёл иллюзию мирной, почти семейной идиллии. Напряжение дня понемногу отступало, уступая место сытости и покою. Казалось, они и впрямь смогли ненадолго забыть о том, что произошло у подножия древней сосны.

Возвращаясь в свою комнату, Мария на мгновение задержалась у окна в коридоре. Ночь за стеклом была непроглядной и беззвёздной, словно гора накрыла долину огромным чёрным крылом. И тогда она увидела ЕГО.

В глубине сада, в полосе лунного света, стояло существо. Высокое, сгорбленное, покрытое лохматой шерстью. Оно не двигалось, будто высеченное из ночного мрака. Но самое ужасное – его глаза. Два тусклых желтоватых пятна, в которых светился не звериный, а человеческий, полный бездонной тоски разум. Это были те самые глаза, что описала обезумевшая женщина.

Ледяной ужас сковал Марию. Она отшатнулась от окна и, не помня себя, влетела в комнату.

– Даниэль! Там… в саду… – она задыхалась, хватая его за руку.

Даниэль, уже готовившийся ко сну, мгновенно вскочил и подбежал к окну. Он вглядывался в темноту несколько секунд, его спортивное тело напряглось в боевой стойке.

– Где? Я никого не вижу.

– Был! Прямо у больших кустов! С человеческими глазами!

Даниэль повернулся к ней. На его лице была не тревога, а усталая снисходительность. Он мягко, но твёрдо взял её за плечи.

– Малыш, тебе показалось. Ты измотана сегодняшним днём. Это была тень от фонаря или просто старая садовая скульптура. – Его голос звучал спокойно и логично, заглушая её панику. В этом был весь Даниэль – подавить хаос разумом, даже если этот хаос смотрит на тебя из темноты человеческими глазами.

Мария беспомощно умолкла. Он был так уверен. Может, и правда – показалось?

Готовясь ко сну, герои нашего произведения ещё не подозревали, с чем им предстоит столкнуться в ближайшие дни…

Ровно в полночь, когда весь дом уже спал, где-то на первом этаже поместья щёлкнул ключ в замочной скважине. По горе пронёсся глубокий низкий гул. Алагахару, вечный монолит и нестареющий странник, поприветствовал вновь прибывших и пожелал им сладких снов.

День второй. Часть первая

«А следующим утром сосновая ветвь постучала в окно