Тайна поселка «Сосновый Бор»

Даша Скворцова

Тайна поселка "Сосновый Бор"

Глава 1. Шепот из-за забора

Лето на Вологодчине пахло не просто каникулами. Оно пахло победой.

Андрей, высунувшись из тамбура электрички, вдохнул этот запах полной грудью. Пахло сосной, нагретой землей и свободой. Позади остались замусоленные учебники, утренние звонки-будильники, серый город, чья пыль просачивалась даже в самые герметичные щели. Впереди – два месяца другого мира.

Пятеро друзей занимали весь тамбур. Андрей, Карина, Кирилл, Максим и Марина. Их родители еще на два дня оставались в городе – работа, дела, – но здесь, в дачном поселке «Сосновый Бор», у каждого был свой дом, своя семья. А у Андрея – бабушка, Анна Павловна, которая уже почти месяц жила на даче и в каждом телефонном разговоре обещала пироги и бесконечные вечера с чаем и байками.

Электричка, оглушительно лязгнув тормозами, наконец отпустила их на свободу у платформы с поэтичным названием «Сосновый Бор». Дверь захлопнулась, и они высыпали на песчаный пригорок, как спелые горошины из лопнувшего стручка. И на них сразу, словно тяжелое, теплое и невероятно мягкое одеяло, навалилась тишина. Не мертвая, городская, а густая, звучная, наполненная до краев. В ней жил шелест хвои на соснах-великанах, низкое, деловитое жужжание шмеля, упрямо пробивавшего путь к цветущему клеверу, и далекий, тоскливый крик незнакомой птицы из чащи, призывавшей кого-то или предупреждавшей о чем-то. Андрей вдохнул эту тишину, и она наполнила его легкие, вытесняя шум города.

Он стоял чуть впереди всех, как носовая фигура корабля, уверенно входящего в долгожданные воды. Невысокий, но крепко сбитый, с широкими плечами пловца, он уже сбросил на землю свой объемистый рюкзак и изучал местность умными, быстрыми карими глазами. Его взгляд скользил по знакомым ориентирам, которые не менялись с детства: вот столб с полустертой надписью «Сосны не ломать!», вот кривая, будто кланяющаяся береза у поворота на их улицу. В его загорелой руке ключи от дедовой дачи звякнули коротко и деловито, словно маленький серебряный колокольчик, созывающий на первый летний совет.

– Причалили, – просто сказал он, и в этом слове была вся полнота ожидания, скопившегося за долгую зиму. Все, даже всегда скептичный Максим, почувствовали кожей: началось.

Позади, будто яркое, беспокойное пламя, пританцовывала на месте Карина, не в силах усидеть на месте ни секунды. Ее рыжие волосы, собранные в конский хвост, казалось, впитывали полуденное солнце, чтобы потом отдавать его искрами. Ее взгляд – острый, цепкий, зеленый, как молодая хвоя, – не просто смотрел по сторонам. Он сканировал местность, как луч радара, выискивая точки для будущих вылазок, извилистые тропы для исследований, загадки, которые еще предстояло разгадать. Ее спортивная сумка висела на одном плече с небрежной легкостью, но по тому, как она переминалась с ноги на ногу, чувствовалась скрытая, стальная пружина готовности к действию.

– Тропинка к реке, кажется, здорово размыта, – заметила она, бросая Андрею легкий, почти неосязаемый вызов. – Весенними паводками. В прошлом году тут не так было. Надо будет разведать обходной путь. Или наладить переправу.

Кирилл, с огромным, навороченным чемоданом на колесиках, который он с трудом тащил по кочкам, олицетворял городской шик, завезенный в самую глушь. Широкие плечи под модной футболкой с логотипом, медленная, чуть развязная походка человека, знающего себе цену. Он уже видел себя героем дачных баек, добытчиком самых крупных ягод и самым колоритным рассказчиком небылиц у вечернего костра.

– Главное – чтоб клубника уже поспела, а то помню, в прошлый раз мы опоздали, и ее всю мальчишки с соседней улицы обчистили, – начал он свое, но вдруг замолк на полуслове. Его перебила не Карина и не Андрей. Его перебила тишина. Та самая, в которой отчетливо слышно, как пролетает шмель. Настоящая, глубокая, лесная, в которой собственный голос звучал чужеродно и громко, как крик на кладбище. Кирилл смущенно сглотнул.

Следом, в своем собственном, измеренном мире, шли Максим и Марина.

Максим, худой и очкастый, щурился, ловя на линзах своих очков блики солнца, пробивавшиеся сквозь сосновые кроны. Он не наслаждался пейзажем – он его анализировал. Его мозг, точный и педантичный, работал, как навигатор: вычислял расстояние до кромки леса по известным деревьям-маякам, угол наклона крыш дальних дач, определял породу сосен по оттенку коры и форме крон – там вот точно сосна обыкновенная, а чуть дальше, у поворота – уже с примесью ели.

Рядом, словно его тихая, внимательная тень, семенила Марина. Ее серые, огромные и невероятно выразительные глаза замечали все, что ускользало от других: раздавленного колесом чемодана жука-оленя на тропинке, новую, зияющую трещину на крашеном синей краской столбе, странную, незнакомую птицу с хохолком на ветке старой ольхи. В ее плетеной корзинке, аккуратно прикрытой клетчатой салфеткой, лежали не пирожки, а книги – ее верные, тихие друзья на все случаи жизни: потрепанный приключенческий роман, справочник по птицам Подмосковья и тонкий томик стихов.

Последним, чуть поодаль, с небольшим рюкзачком за спиной, шел Олег. Мальчик-невидимка. Новенький в их компании, приехавший в поселок только в прошлом году. Он говорил меньше всех, иногда целыми днями, но видел, возможно, больше каждого из них. Его городская бледность уже сейчас, казалось, жадно впитывала здешние, сочные краски зелени и синевы. Он дышал глубоко и ровно, будто пил воздух, а не вдыхал его. В сжатом в кулак кармане джинсов чувствовалась не нервозность, а скрытая, собранная готовность ко всему, что преподнесет это лето. Его молчаливая наблюдательность и способность растворяться в пейзаже уже не раз выручали их в прошлые каникулы.

Дом Андрея, старый, почерневший от времени и дождей, но монолитно крепкий сруб из вековых бревен, встретил их не просто гостеприимством, а родством. На крыльце, обняв резной столбик, стояла Анна Павловна, бабушка Андрея, в ярком ситцевом халате с цветами, похожими на пионы. Увидев внука, ее лицо, похожее на спелое, румяное яблоко, расплылось в такой широкой, беззубой улыбке, что казалось, вот-вот треснут щеки.

– Андрюша! Родной мой! Наконец-то! – закричала она, сходя со ступенек и крепко обнимая внука, пахнущего поездом и дорогой. – А я-то пирог с брусникой уже и в печь поставила, только жду! – И, обратившись ко всем, широко развела руками: – Здравствуйте, здравствуйте, путники! Заходите, милые, сейчас чаю налью, с дороги-то! Замерзли, наверное, в тамбуре-то!

Веранда, вся увитая диким хмелем, пахла теперь не просто старым деревом и прошлогодними яблоками, а свежей выпечкой, мятой, сорванной у крыльца, и душистым чаем с травами. Анна Павловна, кипятя чайник на старой, но верной газовой плитке, покрикивала на них добродушно: «Сапоги-то снимайте на крылечке, землю не тащите! Пирог горяченький, не обожгитесь! Олежка, ты почему такой худой, как спичка? Сейчас я тебя откормлю, за пару недель в яблочко превратишь!» Она была тем редким взрослым, который не лез с вопросами и нравоучениями, а создавал уютную, почти незримую опору, фундамент, на котором можно было строить все летние планы. Она знала всех их родителей, живших тут же, в поселке, и ее дом был для всех общим штабом, перевалочным пунктом и столовой.

Когда первая суматоха с распаковкой, расспросами и поеданием невероятно вкусного, тающего во рту пирога улеглась, Анна Павловна удалилась «проверить смородину, не тля ли одолела», оставив их на просторной веранде одних. И тут воцарился свой, особый, долгожданный порядок. Летний свет, пробиваясь сквозь листья хмеля, рисовал на полу танцующие пятна. Андрей прислонился к косяку двери, ведущей в дом, скрестил руки на груди, приняв позу капитана, созывающего экипаж.

– Итак, экипаж, – голос его был негромок, но слышен отлично, перекрывая даже стрекот кузнечиков за окном. – Впереди – два месяца полной, ничем не ограниченной свободы. Река, в которой вода еще ледяная, но это нам не помеха. Лес, в котором, как мы знаем, есть та самая поляна с земляникой и то самое старое дуплистое дерево. Ночные костры, на которых можно печь картошку и пугать друг друга историями. Звезды, которых в городе не видно из-за засветки… Но это, так сказать, фон, обязательная программа.

Он сделал драматическую паузу, глядя на каждого.

– Главная цель на это лето – старая ферма за рекой. Той, что за Медвежьим логом. Та самая. Там, по рассказам стариков, еще дух прошлого заперт. Стены, если прислушаться, шепчут старые секреты. Инструменты, покрытые вековой ржавчиной, сами поскрипывают по ночам. Нам надо этот шепот услышать. Исследовать. Запечатлеть. Может, даже найти что-то.

Кирилл громко, с вызовом хрустнул костяшками пальцев, развалившись в плетеном кресле-качалке, которое жалобно заскрипело под его весом.

– Духи – это, конечно, сильно, атмосферно, – протянул он, делая акцент на последнем слове, которое считал очень интеллектуальным. – Но я, если честно, за делом. За материальной составляющей. Клад. Потерянный сундук с какими-нибудь совдеповскими рубликами. Хоть одну старую, царскую монету откопать. А то все природа, да пре-природа. Можно и заскучать, мозги заплыть жиром от однообразия.

– Скука – признак ленивого и неразвитого ума, – четко, словно зачитывая отрывок из учебника по психологии, произнес Максим, не отрываясь от экрана своего смартфона, где он изучал спутниковую карту местности. – Ферма представляет интерес не как место для детских страшилок, а как памятник ушедшей хозяйственной эпохи. Конструктивные особенности постройки, возможные артефакты быта, следы организации труда… Там может быть своя, локальная история.

– Ты вечно все усложняешь до состояния манной каши, – перебила его Карина, сверкая зелеными глазами. – Я вчера, пока вы все спали, на спутниковых картах смотрела. Говорю же – разведка. Так вот, там, где эта ферма должна быть, на свежих снимках видны четкие геометрические квадраты. Совершенно правильной формы. Совсем не похоже на развалины обычного коровника или амбара. Как будто… фундаменты бункеров. Или сами бункеры, слегка присыпанные. Или площадки для чего-то капитального.

Максим тут же насторожился, как ученый-биолог, услышавший о новом, неописанном виде бабочки. Он снял очки, протер их краем футболки.

– Спутниковые снимки имеют определенную погрешность, – заговорил он быстрее обычного. – А в лесу, особенно в сосновом, тени от крон могут создавать самые причудливые оптические иллюзии, особенно на низком разрешении. Скорее всего, это просто остатки силосных ям, которые сверху выглядят как темные прямоугольники. Или фундаменты каких-то хозяйственных пристроек.

– Или что-то чертовски интересное, – закончила за него Карина, бросив быстрый, испытующий взгляд на Андрея. – Мы же не маленькие. Может, не всем идти одной накатанной тропой? Разделиться на группы, охватить больше территории? Проверить и дом, и эти «квадраты»?

Андрей почувствовал знакомый легкий укол – не злости, а спортивного азарта. Карина проверяла его, как всегда проверяют лед перед первым переходом по весеннему озеру – осторожно, но настойчиво. Он уважал это в ней. Это заставляло его быть лучше, думать быстрее.

– Хорошо, – кивнул он, не меняя позы. – Принимаю к сведению. Стратегически мысль верная. Но тактически сегодня – только общая разведка и оценка обстановки. Вечером, когда спадет жара и взрослые будут заняты своими делами, обойдем весь поселок по периметру. Проверим старые маршруты, наметим точки для будущих миссий. А там… там видно будет. Договорились?

Ответом было молчаливое, но единодушное кивание всех голов. Даже Кирилл перестал хрустеть пальцами, деловито поджал губы и кивнул. Договорились.

***

День уплыл, как пушинка одуванчика, унесенная легким ветерком. Он был наполнен суетой, которая сама по себе была ритуалом: распаковаться по своим домам, разложить вещи, перекинуться парой фраз с родителями (у кого они уже приехали), переодеться в настоящую, дачную одежду – потертые шорты, старые футболки. К вечеру, словно по негласному сигналу, они вновь собрались у дома Андрея. Анна Павловна, улыбаясь их серьезным, сосредоточенным лицам, выдала им на дорогу пакет с домашним печеньем «на всякий случай, чтоб не сглазить».

И вот, когда солнце, огромное, раздувшееся и густо-красное, как переспелый плод, начало медленно цепляться за макушки самых высоких сосен, окрашивая небо в цвета дикого пожара – багряные, оранжевые, лиловые, – они вышли.

Поселок засыпал, но это был особый, дачный сон. Где-то доносился сдержанный смех взрослых, запах шашлыка и дыма из мангала смешивался с терпким, сладким запахом нагретой за день земли и скошенной травы. Кто-то поливал грядки, звякал ведром. Светлячки, как потерявшиеся, слишком низко опустившиеся звездочки, уже начинали свой тихий, мерцающий танец в придорожных зарослях малины и крапивы. Они шли привычным, с детства знакомым маршрутом – мимо дома с рыжим котом на заборе, мимо участка тети Глаши, где всегда пахло пирогами и яблоками, мимо старого колодца с журавлем. Но сегодня каждый камешек под ногами, каждый скрип отворачиваемой калитки, каждый лай собаки из-за забора виделся по-новому, острее, значимее. Они были не просто детьми на каникулах – они были разведчиками, вышедшими на первое задание.

И вот они вышли на ту самую, дальнюю улицу, носившую название Лесная. На ней стояло всего несколько домиков, и заканчивалась она тупиком, упиравшимся в стену леса. Здесь был единственный на всю улицу кривой фонарь, который светил тускло и нехотя. Здесь кончался поселок и начиналось настоящее царство – диких елок, молодых берез, папоротников в человеческий рост и той самой, казалось, осязаемой тишины.

И увидели Его. Дом.

Он стоял особняком, в глубине огромного, совершенно заброшенного участка, заросшего бурьяном и крапивой почти в человеческий рост. Старый, когда-то могучий, а теперь темный и покореженный сруб, будто великан, сгорбившийся от времени. Крыша провалилась в самом центре, образуя черную дыру, словно кто-то гигантским кулаком ударил сверху. Окна зияли слепыми, черными провалами. Но они были не просто выбиты – они были забиты изнутри. Не аккуратными щитами, а грубыми, нестругаными досками, прибитыми кое-как, с отчаянием, наискосок. Классическая «избушка на курьих ножках» из самых страшных сказок. Место, которое самой своей внешностью кричало: «Уходи!».

Но что-то было не так. Что-то резало глаз, нарушало картину абсолютной, законченной заброшенности. Что-то новое, чужеродное.

– Стоп, – тихо, но очень четко сказала Марина. Она всегда первая замечала несоответствия, лишнюю деталь в картине. Все, как по команде, замерли.

– Что? – обернулся Кирилл, уже настроившийся на что-то жуткое, но по-детски любопытное.

– Забор, – еще тише, почти беззвучно прошептала Марина, указывая тонким пальцем.

Все посмотрели. И ахнули – каждый про себя, не издав звука.

Вокруг покосившегося, мертвого, никому не нужного дома стоял новый, идеальный, абсолютно прямой забор. Высокий, под два с половиной метра. Из темно-зеленого профнастила, он блестел в последних, почти горизонтальных лучах солнца холодным, неживым, заводским блеском. Крепкая, глухая калитка на массивных, покрытых толстым слоем краски петлях была заперта на здоровенный висячий замок, который один стоил, наверное, больше, чем вся развалина за ним. Забор был поставлен с таким старанием, будто огораживали стратегический объект. Он выглядел как драгоценная, дорогая, современная оправа, в которую кто-то вставил гнилой, выпавший, никому не нужный зуб.

– Новые хозяева? – неуверенно предположил Олег. Он заговорил первым, что с ним бывало редко. – Купили и… огородили перед сносом?

– Тогда бы они уже не забор вокруг руины ставили, – парировала Карина, не отрывая изучающего взгляда от конструкции. Ее тонкие рыжие брови сошлись у переносицы в озадаченную складку. – Посмотрите сами: ни стройматериалов рядом, ни лесов, ни следов техники. Ни нового мусора, ни старого – все чисто. Абсолютная тишина. И темнота. В таком доме даже бомжи жить не станут.

– Совершенно нерационально с точки зрения логистики и элементарной экономики, – констатировал Максим, и в его обычно ровном, аналитическом голосе зазвучала первая, легкая тревога ученого, столкнувшегося с необъяснимой аномалией. – Стандартный порядок: сначала проводятся работы с объектом (снос, ремонт), и только потом, если нужно, возводится капитальное ограждение. Здесь же последовательность нарушена. Сначала поставили дорогостоящее ограждение с явным запасом прочности. И только потом… ничего. Это… иррационально. Странно.

Они стояли и смотрели на это противоречие, завороженные. Сумерки сгущались стремительно, словно кто-то затягивал небесный полог. Зелень профнастила на глазах превращалась в черный, мрачный цвет. Тишина вокруг стала не просто отсутствием звуков, а звенящей, плотной, давящей субстанцией, вязкой, как кисель. Даже вездесущие кузнечики, трещавшие на всей остальной улице, здесь смолкли. Словно звук боялся приближаться к этому месту.

И тогда…

Шшшш-ш-шип-шшшш…

Звук вырвался из-за забора внезапно, разрезая вечернюю тишину, как тупой, ржавый нож – не резко, а с противным, рвущим уши и нервы усилием, будто что-то огромное и металлическое с трудом выпускало из себя воздух. Это не было шипение змеи или свист ветра в щелях. Оно было ровным, монотонным, металлическим, жидким и… безжизненным. Лишенным какой-либо органики. Как будто в соседней комнате закипал огромный промышленный автоклав или чайник, но кипел он не для чая, а просто так, зло и методично, потому что его так запрограммировали. Длилось это несколько томительных, бесконечных секунд. И так же внезапно, без спада, смолкло. Тишина, наступившая после, была еще страшнее.

У Кирилла нервно дернулась щека. Олег невольно отпрянул на полшага, наступив на ногу Марине, которая даже не пикнула, лишь схватила его за рукав. Андрей непроизвольно сжал кулаки, так что ногти впились в ладони. Карина замерла, вся превратившись в один большой, напряженный слух, ее тело слегка наклонилось вперед, к источнику звука, подбородок приподнят.

– Что это было? – выдохнула она, и в ее голосе не было и тени детского страха, только жгучий, неподдельный, охотничий интерес.

– Да это… это… – Кирилл попытался отшутиться, сделать вид, что его не проняло, но голос предательски дрогнул на последнем слоге. – Насос какой-нибудь! Или компрессор! На стройках такие бывают! Может, воду откачивают из подвала после паводка!

– Компрессор так не дышит, – глухо, сквозь зубы сказал Андрей. Он не отводил глаз от глухого забора, словно пытался увидеть сквозь холодный металл. – У него звук другой. Рвущий, отрывистый. А это… это шипело. Равномерно. Монотонно. Как… как газ под высоким давлением выходит из баллона через маленькое отверстие. Или пар. – Он обернулся к дому, к его черным глазницам. – И в доме – ни огонька. Ни одного отсвета, ни свечи, ни фонарика. Зачем там ночью, в полной темноте, газ или пар?

Максим, заметно побледневший даже в сгущающихся сумерках, заговорил быстро, бормоча себе под нос, словно произносил защитное заклинание или тут же пытался систематизировать данные:

– Низкочастотная вибрация… нестабильный цикл… Не бытовой прибор, однозначно. Похоже по спектру на… на работу откачивающего насоса высокого давления. Или нагнетателя. Но для чего? В таком месте? Здесь нет ни скважин, ни производственных линий…

Тишина, наступившая после его слов, была уже принципиально иной. Не мирной летней, а густой, тяжелой, враждебной. Казалось, даже сова в глубине леса, только что подававшая голос, насторожилась и замолчала, прислушиваясь к тому же, к чему и они.

Андрей сделал первый шаг назад. Потом еще один. Он не поворачивался спиной к дому, отступал, как от опасного, непредсказуемого зверя, стараясь не спускать с него глаз.

– Всё, – его голос прозвучал твердо, четко, как команда капитана, отдаваемая в самый разгар шторма, когда от быстроты и точности зависит жизнь экипажа. – На базу. Сейчас – не время и не место для выяснений. Отходим. Спокойно, не бегом.

Никто не спорил. Даже Карина, после секундного внутреннего сопротивления, лишь коротко кивнула и стала осторожно отходить, пятясь, не сводя глаз с забора. Они шли назад, к редким, уютным, желтым огонькам дачных окон, сбившись в тесную, инстинктивно защищающую кучку. Шли быстрее, чем пришли. Но теперь за их спинами оставалась не просто старая заброшенная изба, о которой можно было бы сочинить страшную историю у костра. Оставалась Западня. Или Ловушка. Или, что было еще страшнее, Врата во что-то совершенно другое, чужое и непонятное, что только что дало о себе знать низким, металлическим шипением.

На обратном пути они молчали. Но это было не тягостное молчание испуга, а насыщенное, думающее молчание обдумывания первых, шокирующих данных. В голове у каждого уже прокручивалась своя кинолента. Андрей мысленно рисовал планы: подходы к дому с разных сторон, точки для безопасного наблюдения, меры предосторожности, которые нужно будет обсудить. Карина прикидывала, как можно было бы обойти участок с тыла, через тот самый густой, непроходимый на первый взгляд лес – там наверняка есть лазейки. Максим лихорадочно перебирал в памяти все известные ему технические источники подобных звуков, от газовых турбин до лабораторного оборудования, пытаясь найти аналог. Марина, шагая, запоминала детали: полное отсутствие проводов, ведущих к дому, слишком утоптанную, чистую тропинку к калитке, будто ей пользуются регулярно, странное отсутствие даже паутин на новом заборе. Кирилл, поборов первый испуг, уже воображал, как они раскроют какую-то жуткую тайну, станут героями и легендой всего поселка, а может, и области. А Олег просто шел, и по его спине то и дело пробегали холодные мурашки, но где-то очень глубоко внутри, под слоем первобытного, животного страха перед непонятным, теплился и разгорался крошечный, но яркий огонек чистого, неудержимого любопытства: «Интересно. Очень интересно.»

Войдя на освещенную теплым светом керосиновой лампы веранду, где пахло заваренным с вечера чаем с мятой и уютом родного, безопасного дома, Андрей последним обернулся к черной, бездонной темноте, поглотившей ту странную улицу. Из дома доносился успокаивающий, размеренный стук ножа по разделочной доске – бабушка нарезала к завтрашнему утру хлеб. Этот простой, бытовой звук был лучшим противоядием от того, что они только что слышали.

Он закрыл дверь веранды, щелкнул защелкой. Все смотрели на него.

– Завтра, – сказал он коротко, отчеканивая каждое слово, вкладывая в них всю свою решимость. – С самого утра. Идем смотреть при свете дня. Но не как туристы. Как разведчики. Со всеми предосторожностями. Обсуждаем план после завтрака.

Лето, только-только начавшееся, обещавшее лишь ягоды, реку и костры, переломилось в этот вечерний момент, как сухая сосновая ветка под коленом. Теперь у него был новый, незнакомый, металлический привкус. Вкус странной, пугающей, шипящей тайны, что затаилась за новым блестящим забором в глубоких, теплых вологодских сумерках. И они уже знали – пройти мимо, сделать вид, что ничего не было, они не смогут. Никто из них.

ГЛАВА 2: КАМЕНЬ, СТЕКЛО И ТИШИНА

Утро после ночного шипения было таким ясным и звонким, что казалось издевкой. Солнце лилось на просторную веранду дачи Андрея щедро, по-хозяйски, выбеливая половицы и золотя каждую пылинку в толстых, пляшущих столбах света. Пахло не просто едой – пахло летним утром во всей его роскошной простоте: свежесрезанный хлеб с хрустящей, пузырящейся корочкой; земляничное варенье, в котором целые ягоды плавали, как рубины; и густой, смолистый запах сосны, нагретой за день. Анна Павловна, напевая себе под нос какую-то старинную, тягучую песню, расставляла на огромном дубовом столе глиняные миски с парным молоком, от которого еще шел легкий парок, и тарелку с румяными, дымящимися ватрушками.

– Садитесь, кормильцы, – приговаривала она, ласково поглядывая на их не по-детски серьезные лица. – Летний день год кормит, а сытый разведчик – самый зоркий! Смотришь в оба, когда живот не урчит.

Она, казалось, догадывалась, что вчерашний вечерний поход был не просто прогулкой до угла. Ее острый, любящий взгляд замечала, как они обмениваются быстрыми, скрытыми взглядами, как Марина беспокойно теребит краешек салфетки, как Олег сидит, поджав под себя ноги, будто готов в любой момент сорваться с места. Но она не лезла с расспросами – ее мудрость была в этой тихой поддержке. Она лишь подкладывала им еды и украдкой наблюдала, пряча тревогу в складках улыбки.

Вчерашняя тайна висела над компанией невидимым, но плотным, почти осязаемым облаком. За завтраком говорили о пустяках – о том, как здорово выспалось на свежем воздухе, о планах на первое купание, о том, что пора бы проверить старый плот. Но фразы звучали как заученные реплики. Взгляды то и дело пересекались над столом, высекая немой, тревожный и возбужденный одновременно вопрос, который витал в воздухе: «Ну что? Идём?»