Голос убитой надежды

-Живее. У тебя сегодня встреча.

«Встреча». Мне повезёт, если она пройдёт более-менее спокойно. Вся моя жизнь теперь измерялась градусом жестокости очередного незнакомца.

- С кем? - мой голос слегка дрожал, и я украдкой бросила взгляд на Никтовски. Босые влажные ноги гулко шлёпали по холодному каменному полу. Его молчание ощущалось тяжёлым грузом, оседая на моих и так уже поникших плечах.

- С новеньким. Какой-то банкир или что-то вроде того, - в конце концов, буркнул он, и я позволила себе сделать небольшой выдох.

Новенький - это мизерный шанс на то, что он будет менее жесток, чем остальные. В прошлый раз один из этих ублюдков принёс с собой целый арсенал инструментов, и хоть Александр и предупредил о запрете «порчи товара перед покупкой», его это не остановило. На коже ещё остались тонкие, заживающие следы от порезов и тёмные пятна кровоподтков. Каждый день превращался в русскую рулетку, и шансов на благоприятный исход становилось всё меньше. Я балансировала на острой грани между отчаянием и тёмной надеждой - надеждой умереть быстрее, чем испытать нечто гораздо, гораздо худшее, чем Александр. Мир сузился до границы, отделяющей жизнь от смерти. Изматывающее ожидание, перемежаемое вспышками ярости и жалких моментов облегчения, заставляло воспринимать реальность сквозь призму постоянного, изнуряющего стресса. Даже мысли начинали путаться, сливаясь в вязкую, тягучую кашу из тревоги и ожидания самого страшного конца.

Когда Никтовски резко открыл железную дверь камеры, его последняя фраза повисла тяжёлым грузом в воздухе:

- Десять минут, поторапливайся.

Оставшись одна, обмотанная грубым, пахнущим плесенью полотенцем, я мысленно отсчитывала минуты, каждая из которых была подобна вечности. Это была своя, особая пытка, не дававшая мне отвлечься. И она прекращалась только тогда, когда дверь в подвал открывалась снова. Тогда начиналась новая.

---

-Не так, доченька, - ворчит мама, но я видела, как она изо всех сил пытается скрыть свою улыбку.

- Спицу поддеваешь вот сюда, в петельку, потом аккуратно перекрещиваешь… - Её пальцы, такие ловкие и быстрые, скользят по спицам, создавая замысловатый узор на мягкой шерстяной ткани.

- Нет, не получается! - капризничаю я, отталкивая вязание подальше. Моя голова не доставала до подоконника, но я до мельчайших деталей представляла себе картину снаружи: высокие пушистые сугробы, мириады ледяных снежинок, мельтешащих и кружащихся в зимнем воздухе. Как приятно обожжёт холодом щёки перед тем, как каждая снежинка растает на коже, превратившись в мокрую, прозрачную каплю. Я тихо вздохнула, представляя, как ловлю их на язык, хотя мама всегда это запрещала. - Я хочу на улицу. Когда мне можно будет выйти погулять?

Взгляд мамы смягчился, и она тоже посмотрела в заиндевевшее окно.

- Скоро, милая, когда совсем поправишься.

- Но я уже поправилась! Горло не болит и температуры нет, - доказывала я, хотя всё ещё ощущала слабость в теле после затяжной простуды. Мне казалось, будто целая вечность прошла с тех пор, как я последний раз дышала морозным воздухом и лепила снеговика.

- Ливейн, - строго сказала мама, но её прервал щелчок входной двери. Её руки с вязанием замерли, и я заметила, как начали дрожать её пальцы.

- Мам? - едва слышно прошептала я, но она даже не посмотрела на меня, напряжённо вглядываясь в пока ещё пустой коридор, откуда эхом разносились приглушённые, тяжёлые шаги.

- Иди в свою комнату. Сейчас же.

Я вскочила со стула и пулей понеслась в свою крохотную комнатку, торопливо запирая хлипкий крючок на двери. Схватила потрёпанного плюшевого зайца по имени Хьюго и зарылась в кровать, с головой укрывшись одеялом, пытаясь заглушить звук грубых мужских голосов из гостиной.

- Всё будет хорошо, мой зайчик, -шептала я, прижимая к себе игрушку. - Всё хорошо...

---

Я резко открыла глаза, тяжело и прерывисто дыша. Всего лишь кошмар. На крошечную долю секунды я позволила себе расслабиться, прежде чем пелена сна спала и ужасающая реальность вновь обрушилась на меня.

Я устало простонала, потирая лицо ладонями. Оглядев камеру, не увидела подноса с едой. Никтовски кормил меня дважды в день - скудный завтрак и чуть более существенный ужин после «встреч». Они обычно приходились на вечер, так что свою пайку я получала ближе к ночи.

Никаких ориентиров во времени здесь не было, не было окон, лишь тусклый, мертвенный свет от голых лампочек под потолком, которые горели круглосуточно. Когда Никтовски приносил еду, я съедала половину, а вторую часть растягивала до следующего раза. Но подноса ещё не было, значит, сейчас либо глубокая ночь, либо раннее утро.

- Как же хочется ванильный пудинг... - пробомотала я сама себе, закрывая глаза и вспоминая, как в той маленькой кофейне, где я подрабатывала пару месяцев назад, по утрам сотрудникам разрешалось забирать остатки вчерашней выпечки и десертов. Я специально прятала баночку с пудингом на самый низ холодильника, под салаты, чтобы утром он достался мне бесплатно - их обычно разбирали за минуты.

-Я бы тоже не отказался от сладенького. - Внезапно раздался насмешливый мужской голос откуда то слева. Сердце бешено забилось, я замерла, всматриваясь в полутьму. Рядом, в соседней камере, которую я прежде считала пустой, виднелась едва различимая фигура.

Глава 3

НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

Я застыла на месте. Тень отделилась от стены и медленно приблизилась к решетке. Мужская фигура, едва различимая в темноте. Когда тусклый свет упал на его лицо, у меня перехватило дыхание.

Это была сплошная мозаика синяков и кровоподтёков. Глубокие багровые круги вокруг глаз, скулы, покрытые запёкшейся кровью, распухшие и потрескавшиеся губы. Из за этого было сложно понять, какая у него внешность, но он однозначно был молод. Возможно, мой ровесник. Казалось, каждое движение причиняло ему адскую боль, но он ухмылялся, обнажая ряд ровных зубов, испачканных свежей кровью. И этот взгляд... Несмотря на все повреждения, его голубые глаза сияли дерзким юмором и скрытым вызовом. Он разглядывал меня с не меньшим интересом, чем я его.

— Нравится то, что видишь? — прохрипел он, проводя грязной рукой по шее. Движение заставило меня заметить причудливый узор татуировок, уходящий под рваную рубашку.

Я молчала, совершенно теряя нить реальности. Сон? Галлюцинация? Недели в одиночестве, прерываемые лишь визитами Никтовски и клиентов, явно не прошли даром для моей психики. Я сомневалась в собственном зрении, в слухе, в тактильных ощущениях.

Незнакомец спокойно улыбнулся, прислонившись спиной к холодным прутьям, будто ему было абсолютно комфортно.

— Язык проглотила? Глазеешь, как удав на кролика.

Я медленно приподняла бровь, опешив от такой будничности.

— Слишком дерзкий для человека в соседней камере. И, скорее, на удава похож ты.

Он фыркнул, и от широкой улыбки на его избитом лице появились ямочки. Чёрт, он был прав — я глазела. Это зрелище было одновременно ужасающим и завораживающим.

— Должно быть, — просто согласился он и протянул руку сквозь прутья. — Я Ник.

Я несколько секунд смотрела на его протянутую ладонь, покрытую ссадинами и грязью.

— Тебя, должно быть, хорошо по голове приложили, Ник, — пробормотала я, но всё же сделала шаг вперёд и нерешительно коснулась его пальцев.

Прикосновение было мимолётным, почти эфемерным, но оно послало странный электрический разряд по моей руке. Оно казалось слишком реальным для галлюцинации.

— Ливейн, — выдохнула я своё имя.

Ник задумчиво кивнул и отпустил мою руку, отступив назад в тень.

— Ливейн. Я бы сказал, что приятно познакомиться, но не буду, учитывая обстановку.

Его беззаботный тон заставил уголки моих губ дрогнуть. Сплошное противоречие. Внешность побитой собаки и манеры циркового клоуна. Но я не могла игнорировать странное тепло в груди, чувство дикого, эгоистичного облегчения. Я была не одна. Кто бы он ни был — призрак, сон или плоть — его присутствие разбавляло гнетущую тишину моего личного ада.

— Почему ты здесь? — тихо спросила я, опускаясь на свой «матрас» — комок трухи под рваной простынёй.

Ник не изменился в лице, лишь склонил голову набок, изучая меня.

— Ошибся дверью, — отшутился он, но его глаза были серьёзны. — А ты?

— Откликнулась не на ту вакансию, — парировала я в том же тоне.

Он принял ложь без комментариев, лишь кивнул. В сущности, какая теперь разница? Эта тюрьма — чёртова копилка для чужих секретов.

***

Дни тянулись медленно, как всегда в этом месте, но новый сосед разбавлял мои «будни». Теперь я знала, что это не галлюцинация. По крайней мере, не в привычном смысле. Он был слишком… постоянным. Слишком детализированным.

Ник.

Он медленно стал частью пейзажа моего ада, странным, искажённым зеркалом. Утром, услышав скрип двери, я первым делом смотрела в щель между нашими камерами. Иногда он уже был там, прислонившись к прутьям, иногда только просыпался, ворча что-то неразборчивое и потягиваясь так, что суставы тихо хрустели.

Сегодня Никтовски принёс овсянку, водянистую и серую. И одну булочку. Мою. Он швырнул её на пол, как собаке, даже не взглянув в сторону Ника. Дверь захлопнулась.

Я молча подняла булочку, разломила пополам — неровно, одна часть явно больше — и просунула меньшую половину сквозь решётку.

— На, — просто сказала я.

Ник не стал церемониться. Он принял хлеб, и его пальцы, холодные и шершавые, на секунду коснулись моих.

— Благородно, — пробормотал он, уже откусывая. — Но по идиотски. Тебе нужны силы.

— Ты сегодня выглядишь еще более призрачно, чем обычно, — парировала я, отворачиваясь к своей порции. — Не хватало, чтобы ты развеялся тут у меня на глазах.

Он тихо рассмеялся, и этот звук — хриплый, но настоящий — наполнил камеру чем-то почти уютным.

— Привязываешься, Ливейн? Осторожно. Это опасно.

Я не ответила. Вместо этого принялась методично, ложка за ложкой, проглатывать безвкусную массу. Мы ели молча. Это был странный ритуал: звук его жевания, моё чавканье, скрип старого дома над головой. Ритуал, который означал: мы ещё живы. Пока.

После «завтрака» я, как обычно, принялась собирать крошки с каменного пола — запасы на случай, если позже станет невмоготу. Ник наблюдал, полузакрыв глаза.

— Я в детстве, — вдруг начал он, и голос его был задумчивым, далёким, — коллекционировал разноцветные стёклышки. На стройке рядом с домом. Каждое находил сам. Вымывал в луже и складывал в жестяную коробку из-под леденцов. Они казались мне драгоценностями.

Я остановилась, сжимая в ладони горсть пыли и крошек.

— Зачем?

— Не знаю. Просто было красиво. Солнце через них по-разному светило. — Он помолчал. — Потом отец нашёл коробку. Выбросил. Сказал, что это хлам, и мужчинам не пристало таким заниматься.

Я представила мальчика с грязными коленками и тайным сокровищем. Это было так… нормально. Так далеко от нашего подвала.

— А ты? — спросил он тихо. — Какая-нибудь… глупая детская тайна?

Я задумалась. Воспоминания были туманными, окрашенными в грязные тона. Но одно всплыло.

— Я… выцарапывала имена на внутренней стороне шкафа в приёмке. Своё. Имена других детей, которые приходили и уходили. Думала, если оставить след, то меня тоже запомнят.

— И что? Запомнили?

Я горько усмехнулась.

— Шкаф, наверное, выбросили. Или перекрасили.

— Но ты помнишь, — заметил он. — Это уже что-то. Дни тянулись, вязкие и бесформенные. Иногда мы просто молчали, каждый в своей клетке, слушая, как капает вода где-то в трубах. Иногда Ник начинал что-то бормотать — обрывки песен, диалогов из старых фильмов, бессмыслицу. Я сначала злилась, просила замолчать. Потом просто слушала. Его голос стал фоном, белым шумом, заглушавшим более страшные звуки в моей голове. Как-то раз, после особенно тяжёлой ночи, когда кости ломило от холода и страха, а тело дрожало после очередного пережитого насилия, я не смогла сдержать сдавленный стон. Не плач, нет — просто животный звук боли.

— Лив, — тут же позвал он, просовывая руку сквозь прутья. — Эй. Смотри сюда.

Я с трудом повернула голову. В его протянутой ладони лежал идеально круглый, небольшой камешек, отполированный до гладкости. — Нашёл в углу. Видишь? Совершенная форма. В таком месте. — Он покрутил его в пальцах. — Абсурд, да? Как стёклышко на стройке. Я не потянулась за камнем. Просто смотрела на него, на эту маленькую, бессмысленную претензию на совершенство. И стон стих, растворившись в усталости. — Дурак, — прошептала я беззлобно.

— Часто, — согласился он и спрятал камень.

Сегодня он был тихим. Сидел, прислонившись спиной к нашей общей стене, так что я слышала, как он чуть дышит. Его татуировки, видимые в прорехах рваной одежды, казались в полумраке живыми — извивающимися тенями на бледной коже.

— О чём думаешь? — спросила я, сама не зная почему. Раньше мне никогда не было интересно.

— О запахе, — ответил он после паузы. — Здесь пахнет сыростью, ржавчиной и отчаянием. А ты помнишь, как пахнет дождь на асфальте в городе? Эта смесь пыли, озона и чего-то ещё… живого.

Я закрыла глаза, пытаясь уловить призрак того запаха. Вместо этого в ноздри ударила знакомая вонь плесени и антисептика.

— Нет, — честно сказала я. — Не помню.

— Жаль, — просто сказал он. — Это хороший запах.

Вечером Никтовски принёс воду. Одну кружку. Он поставил её перед моей камерой, проследив за моим взгялдом в сторону Ника, который сидел, неподвижно уставившись в пол, и фыркнул. Не сказав ни слова, просто ушёл.

Я взяла кружку, сделала несколько глотков. Вода была тёплой, затхлой. Потом, уже почти машинально, отодвинула её к решётке.

— Пей, — сказала я.

Ник медленно поднял голову. Его лицо в сумерках было похоже на маску.

— Не надо, Ливейн.

— Пей, — повторила я твёрже. — Я не хочу пить одна. Это… невкусно в одиночку.

Он посмотрел на меня долгим, проницательным взглядом, словно пытаясь разгадать скрытый смысл. Потом медленно подполз, взял кружку и отпил. Его движения были болезненно медленными.

— Спасибо, — прохрипел он, возвращая кружку.

Наши пальцы снова встретились. На этот раз я не отдернула руку. Мы просто сидели так, разделённые прутьями, но связанные чем то большим, передавая жестяную кружку туда-обратно, пока вода не кончилась. Это было невыразимо интимно. Проще, чем разговоры. Проще, чем воспоминания о стёклышках. Просто общее действие, крошечный совместный ритуал выживания.

Когда стемнело окончательно и в подвале остался только слабый свет из-под двери, Ник заговорил снова, уже почти шёпотом:

— Я, кажется, помню, как пахнут сосновые иголки. На солнце. Жарко, смолисто…

Я прижалась лбом к холодным прутьям, глядя в темноту, где угадывались лишь очертания его плеча.

— Расскажи, — попросила я так же тихо.

И он рассказывал. Обрывками. О вкусе украденных ягод, о чувстве ветра в лицо, когда мчишься на велосипеде с горы, о грубой шерсти какой-то дворовой собаки, которая ему когда-то доверяла. Картинки были смазанными, лишёнными деталей, как чужие сны. Но я слушала, вдыхая эти истории, как глотки воздуха. Они не были о побеге. Они были о жизни. О той простой, обыденной жизни, которую мы оба, казалось, потеряли навсегда.

И в этой темноте, под его тихий, хриплый голос, я впервые за долгое время почувствовала не просто облегчение от того, что не одна. Я почувствовала странную, хрупкую связь. Как паутинка, протянувшаяся между двумя островками в кромешной тьме. Она не могла нас спасти. Но пока она была, тьма не казалась такой абсолютной.