Пять пословиц за венец

– Н… на вот, – хрипло прошептал Горисвет и протянул свою краюху к страшной пасти.

Чудище зарокотало, а за ним и второе, и Твердятич понял, что они смеются.

– Живи покамест, человечий псёныш, – молвила тварь и развернулась было, но Горисвет шагнул вослед.

– Постой… Попроси обо мне своего господина? И о брате. Попроси хранить нас в пути.

– Бран не хранит путников, маленький человечек. Он хранит мстителей и ратников. Но я за тебя замолвлю слово. И подношение твоё я принимаю.

Пёс потянулся мордой к хлебу в руке Горисвета, и материна стряпня осыпалась пеплом на траву перед крыльцом. А затем в один скачок перелетели божьи прислужники через полстановков и умчались за поле.

Потрясённые стояли братья Твердятичи, глядя на уходящие во тьму цепочки полыхающих следов, на пепел под ногами, на мокрую прогалину растаявшего инея во дворе. И ближе, чем теперь, они друг другу в жизни никогда не были.

– Ну-тка, Светик, проберись в избу, собери нам по котомке, а я Ночку запрягу.

– Бессовестно как-то, – засомневался Горисвет. – Ночку заберём, а на ком мать с отцом в поле работать станут?

Крут махнул рукой.

– Кобыл, что ли, других в становках не найдётся? Одолжат у кого. Давай, поспешай.

И Горисвет с неистово колотящимся сердцем послушался. Собрал впотьмах два мешочка, себе да брату портки с рубахами, по тёплой осенней накидке обоим, сухарей набросал, сыра, лука, чего нашёл… И столкнулся с матерью.

Стояла Благонрава Ждановна, чёрная супротив белой печи, словно жрица Мертвинки.

– Неспокойно у меня на душе, Светик, – сказала она тихонько.

– Я знаю, матушка. Так князь повелел. Мы уходим. Не хочу на тебя с батюшкой беду накликать. С вами Неждан останется, всё ладно будет.

Она сердито забрала у него их с Крутом котомки, заглянула внутрь, неодобрительно поцокала языком. Горисвет спорить не стал – чувствовал, что мать в этот раз мешать не станет. А она ушла в глубь избы, чуть одежды добавила, чуть убрала, иное по-другому переложила, и снеди ещё дала едва ли не столько же, да серебряную косицу положила, почти целую. Что-то прошептала над котомками и по слезинке в каждую смахнула. Наконец вручила их сыну, завязанные, и за плечи его взяла, вглядываясь в темноте в его бледное лицо.

Горисвет ничего не сказал. Обнял крепко, поклонился в пол и вышел вон. Ни единая половица под ним так и не скрипнула.

Запряжённая в телегу Ночка уже стояла за плетнём, Крут сидел на козлах. Вид у него был взъерошенный, как после доброй драки. Горисвет забросил их котомки, взобрался сам на телегу и обернулся на отчий кров.

Мать стояла у порога, молча глядя на выжженные следы у ступеней. Брат причмокнул, и кобылка тихо тронулась. Под колёсами и копытами еле слышно зашелестела мягкая трава, и лишь теперь Горисвет увидел, что их двор единственный во всех Мокрых Глинах заиндевел. Становки изгибались пологой другой, и, чтобы не терять сыновей из виду, Благонрава вышла на дорогу, зябко кутаясь в шаль. Она становилась всё меньше и меньше, Твердятич вскоре перестал различать её лицо. А потом на дорогу метнулось чёрно-белое пятнышко – Сорока! Она легко нагнала путников и вспрыгнула на поскрипывающие доски.

– Я с вами, – сказала она и свернулась ровнёхоньким кружком. – Кто ещё за вами, олухами, присмотрит…

Междусказие Первое. Хамза

Шехзаде Хамза расхаживал по своим покоям. Взлетали на разворотах полы парчового халата, поблёскивали позолотой мягкие сафьяновые туфли. Его еничары стояли у дверей с глазами навыкат, стараясь даже дыханием не раздражать гневающегося господина. А тот пытался утихомирить разгорячённую кровь и подумать.

Проклятая чады убила Карима-пашу, его лучшего толмача. Речицкого эмира уже сняли с пики и готовят к погребальному обряду. Без союза, заключённого с варварским эмиратом, отец Хамзу даже через порог не примет.

Однако помолвка всё же не расторгнута. Значит, за руку эмиридэ Любонеги ещё можно побороться.

Но с кем теперь и о чём переговоры вести? Видел Хамза на пиру пашей и визирей, да не вышли они родовитостью. Ему, шехзаде абирскому, не ровня. Жаль, не было у эмира ни сына, ни брата, ни дяди…

Хамза с досадой пнул изножье кровати, не заметив боли. Грязная собака вынудила его кланяться. Позор какой… Но настоящий мужчина должен уметь даже позор принимать с честью. За кого другого Хамза и не пошевелился бы, но за эмиридэ стоило. Ограничься женщина разговорами, он не удостоил бы её угрозы внимания. Но она оказалась чады, и могучей. Её условия лучше принять на веру.

Пять пословиц. Варварских? Или и абирские пойдут? И какие именно? Вряд ли любые…

“Одна рука ничего не может, а у двух уже есть звук” – пословица о союзе. Хамза остановился и хлопнул в ладоши. Ничего не произошло.

– Дай руку, – бросил он повелительно одному из еничар.

С громким хлопком пожал мозолистую ладонь воина. И вновь ничего. А должен он что-то почувствовать? Проклятая чады, разумеется, не оставила никаких подсказок.

Ищущий взгляд шехзаде блуждал вокруг.

Он взял с маленького столика чарку с водой и вылил на еничара сзади, затем откинул плащ тому на грудь через плечо и потрогал спину, оставшуюся почти сухой – вощёная ткань выдержала. Тот ни единым вздохом не выказал удивления.

“Вымокни – и узнаешь цену плащу своему. Это две”, – подумал шехзаде и принялся вспоминать ещё пословицы. На ум, конечно, ничего не шло.

– Найди мне бумагу, чернила и калам, – велел он. – И Акима-пашу позови. Он похвалялся, что нравы варварские хорошо знает. Вот и посмотрим.

Сказ Второй, в коем двери и узлы страшат

На языке у Любонеги всё ещё оставался привкус горьких трав, которыми её даве