Полночь в Майами

на закрытый приём на борту яхтыMadeleine.

Marina Bay, причал 7.

Пятница, 22:00. Дресс-код: чёрный.

Без сопровождения.

В нижнем правом углу — узкая монограмма. Две переплетённые буквы, готическим шрифтом: A. v. S.

Adrian von Schönberg.

Я кладу карточку на стол и сижу долго. Очень долго. Кисть болит. Вентилятор тихо поскрипывает с завидной регулярностью. За окном начинает накрапывать.

— Bueno, — говорю я карточке вслух. — Bueno, фон Шёнберг.

Я встаю и иду в спальню.

В нижнем ящике шкафа, под стопкой свитеров, которые я никогда не ношу — потому что в Майами свитера не нужны, — лежит длинный плоский футляр чёрного дерева. Я не открывала его три месяца.

Открываю.

Внутри, на красном бархате, — катана. Лезвие в ножнах, рукоять обмотана чёрным шёлком, на гарде — едва заметная гравировка: иероглиф 鬼. «Демон». Это шутка отца, который никогда мне её не объяснил.

Серебряная пропитка вдоль режущей кромки тускло отблёскивает.

Я провожу пальцем по плоской стороне клинка.

— Соскучилась? — спрашиваю.

Катана не отвечает. Но я чувствую, что да.

За окном — гром. Первый раскат, далёкий, над океаном. Гроза идёт.

До пятницы — три дня.

Глава 3. Madeleine

Marina Bay в пятницу вечером — это место, где деньги делают вид, что они не деньги.

Я иду по причалу в чёрном платье до середины бедра, без бретелей, на узком корсете. Сзади — открытая спина, до поясницы. В волосах — шпилька, та самая, отмытая после Алекса-не-Алекса. На правом бедре, под платьем, — ножны с узким клинком. Левое бедро пустое — слишком явно, кто-то ищет рукой и не находит, и я ему улыбаюсь.

Каблуки стучат по тиковому настилу. Высокие, девять сантиметров. Я в них ходить умею. На охоте не надевала ни разу — каблуки и пепел плохо сочетаются.

Океан с обеих сторон — чёрный, маслянистый, дышит. Запах соли, мазута, дорогих духов. У дальнего конца причала, под прожекторами, стоит яхта.

Madeleineнаписана курсивом на корме, золотом по белому. Сорок метров, может, чуть больше. Три палубы. Иллюминаторы тонированные, верхняя палуба открыта — там играет музыка, тихая, что-то струнное. У трапа двое в чёрных костюмах. Не в смокингах — в костюмах. Это не охрана для виду. Это рабочие.

Я подхожу. Один поднимает на меня глаза. Глаза тёмные, ровные, спокойные. Слишком спокойные — у людей в эти часы зрачки бегают.

— Соболева, — говорю я.

Он не сверяет со списком. Он просто кивает.

— Прошу.

Второй отступает с трапа.

Я иду по трапу. Подошвы каблуков скользят, я держусь за тонкий канат-перила. Внизу — вода. Чёрная, плещется о корпус, отражает огни.

На палубе меня встречает девушка в белом платье с подносом. На подносе — бокалы. Шампанское, красное вино, что-то тёмное в коротких стаканах. Я беру шампанское. Не потому что собираюсь пить — потому что женщина в платье без бокала бросается в глаза, а я не люблю бросаться.

— Welcome, — говорит девушка по-английски.

Я улыбаюсь ей. Она улыбается мне в ответ. Её улыбка не доходит до глаз. Кожа у неё чуть бледнее, чем должна быть в Майами в июле. Я делаю мысленную пометку и иду дальше.

Главный салон — длинный, низкий, тиковые стены, белая кожа диванов, на стене — старая морская карта в раме. Народу немного, человек тридцать. Никто не танцует. Все стоят группами по двое-трое, говорят тихо, держат бокалы. Никто не смеётся громко. В Майами на частных вечеринках обычно орут — здесь нет.

Это не вечеринка. Это собрание.

Я иду через салон медленно, как женщина, которая впервые в таком месте и впитывает. Кошусь по сторонам.

У камина — мужчина лет шестидесяти и женщина рядом с ним, на вид сорока. Он что-то говорит ей на ухо, она смеётся коротко. Кожа у обоих — фарфор.

У дальней стены — двое мужчин в смокингах, латиноамериканцы, разговаривают на испанском, слишком тихо для бара, слишком громко для секрета.

В центре, на белом диване, сидит одна, нога на ногу — высокая женщина в красном. Тёмные волосы, креольские черты. Смотрит прямо на меня. Поднимает бокал в мою сторону, чуть наклоняет голову, отпивает.

Я киваю в ответ. Без улыбки. Не знаю, кто она. Но она знает меня.

Прохожу мимо. Чувствую её взгляд между лопаток до самой двери на корму.

На корме — открытая палуба. Здесь тише. Музыка струнных доносится сверху, с третьей палубы, размывается над водой. У борта стоят несколько человек, смотрят на огни Майами. С этого ракурса — даунтаун видно весь, от Брикелла до Уинвуда, светящаяся гребёнка небоскрёбов и тонкая полоса огней над заливом.

Цель я узнаю мгновенно.

Высокий, в светлом льняном костюме — таком светлом, что в полумраке кормы он почти светится. Тёмная рубашка под пиджаком, без галстука. Стоит у борта, спиной ко мне, одна рука в кармане, другая держит бокал. Не двигается. Смотрит на огни.

Тот самый. С фотографии Эстебана.

Я подхожу медленно. Кладу свой бокал на низкий столик у двери — пустые руки нужнее, чем шампанское. Иду к борту. Каблуки на тиковой палубе цокают тише, чем в салоне.

В трёх шагах за его спиной я останавливаюсь.

Я ничего не делаю. Не кашляю и не двигаюсь, даже к шпильке не тянусь. Стою и смотрю ему в затылок.

Я хочу проверить.

Если он молодой — обернётся через секунду. Услышит дыхание, ткань платья, каблуки. Средний — продержится минуту, сделает вид, что не заметил, потом всё равно повернётся. Ну а древний — повернётся ровно тогда, когда решит сам.

Он стоит к воде ещё долго.

Потом, не оборачиваясь, говорит:

— Я ждал вас час назад, миз Соболева.

Голос ровный. Лёгкий акцент — не американский, не славянский. Что-то старое, европейское, выветренное столетиями.

Я остаюсь на месте. Не вздрагиваю и сразу не отвечаю. Если он решил начать разговор спиной — пусть и закончит так.

Он поворачивается.

Молодое лицо. Двадцать пять, тридцать максимум — внешне. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем носят сейчас. Светлые глаза — в полумраке не разобрать, серые или светло-карие. Бледный — но загорелый ровно настолько, чтобы не выделяться среди гостей с Палм-Бич. Маскировка.

И вот в чём фокус: он не улыбается. Он не пытается понравиться. Но он смотрит так, как смотрит человек, проверяющий чек в ресторане — спокойно, цепко, без иллюзий.

— Час назад вечеринка ещё не началась, — говорю я.

— Она началась тогда, когда я этого захотел. Это моя яхта.

Я отвечаю не сразу.

Я смотрю на него ещё секунду. Потом отвожу взгляд, поворачиваюсь к борту, кладу ладони на тиковые перила. Океан внизу — чёрный, гладкий. Над водой — лёгкий пар, влажность.

— Красивый вид.

— Я его покупал именно из-за этого.

— Вид?

— Майами с воды. С земли он наглый. С воды — извиняется за себя.

Я улыбаюсь, не оборачиваясь к нему. Это была хорошая фраза. Я не хочу, чтобы он видел, что я её оценила.

— Адриан фон Шёнберг, — говорит он.

— Я знаю.

— Вы хорошо подготовились.

— Я всегда хорошо готовлюсь к работе.

— Это не работа, миз Соболева.

— А что?

Он подходит к перилам. Встаёт рядом — в полутора метрах, не ближе. Кладёт бокал на тик.

— Ужин.

Я наконец поворачиваюсь к нему. Лицо у него очень неподвижное. Не маска — скорее экономия движений. Он не тратит мимику впустую.

— Я не ужинаю с теми, на кого охочусь.

— Я тоже не ужинаю с теми, на кого охочусь. Я их пью.

Пауза.

И тут он улыбается — едва, одной стороной рта. Это не флирт. Это вызов с примесью самоиронии — старой, выгоревшей до серого.

Я понимаю, что улыбаюсь в ответ. Останавливаю себя на половине.

— У вас интересное чувство юмора, — говорю.

— У меня было триста лет, чтобы его отшлифовать. Хотите шампанского?

— Я уже отказалась.

— Я заметил. Бокал вы оставили на столике, не отпив. Хорошая привычка. Молодые этого не замечают — ваших коллег легко травить.

Я молчу.

Молодые. Коллег. Он знает не только моё имя. Он знает мою работу, мои методы, мой круг.

— Откуда вы меня знаете? — спрашиваю.

— У вас длинный послужной список, миз Соболева. Сорок семь.

— Что — сорок семь?

— Сорок семь молодых за пять лет. Двое средних. Один — на границе. С древними вы пока не работали. До сегодняшней пятницы.

Я считаю про себя. Сорок семь — это его данные. Мои — сорок девять. Он не знает про двоих в Тампе в прошлом году, я их закрывала вне города и не оставляла следов. Это хорошая новость: его источник не идеален.

Я ничего не говорю. Кладу руку на бедро — так, чтобы он видел жест. Если он умеет читать тело, он поймёт, что под платьем — клинок. Если умеет — пусть знает.

Он смотрит на мою руку. Потом — мне в глаза.

— Узкий, серебряный, шесть дюймов, — говорит он спокойно. — Гарда — самодельная, обмотана чёрной нитью. В сумочке — два осиновых штифта, я их слышу. Шпилька в волосах — серебро, тонкая работа, не массовая. Серьги тоже серебряные, но маленькие — это маскировка. На щиколотке цепочка — её я не вижу, но предполагаю.

Я не двигаюсь.

— У вас хороший слух, — говорю я.

— У меня хорошие триста лет.

— И вы со мной откровенны.

— Я с вами вежлив. Это разное.

Я делаю один шаг к нему. Один. Каблук ставится точно, бесшумно. Шпилька в волосах — на расстоянии вытянутой руки. Если он рванётся — у меня доля секунды.

Он не рвётся.

— Зачем я здесь? — спрашиваю.

Он смотрит на меня очень внимательно. И в этом взгляде я впервые улавливаю что-то, кроме холода его глаз. Что-то усталое. Что-то почти заинтересованное.

— Я тоже охочусь, миз Соболева.

— На кого?

— На таких, как я.

Тишина.

Где-то наверху, на третьей палубе, скрипка переходит на другую мелодию. Под нами вода стучит о борт.

— Это или ловушка, — говорю я, — или вы сумасшедший.

— И то и другое возможно. Я бы не стал выбирать заранее.

Я делаю ещё шаг назад. Расстояние между нами — полтора метра, как было. Достаточное.

— Назовите имена, — говорю.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он смотрит мне через плечо — в сторону салона. Я понимаю: там среди гостей есть его цели. Он привёл меня на эту вечеринку, чтобы я их увидела.

— Дама в красном на белом диване, — говорит он тихо. — Соланж Бошан. Не цель. Союзница, если всё сложится.

— А цель?

— Двое латиноамериканцев у дальней стены. Один из них — Артуро Лисандро.

Я не показываю лицом. Но у меня внутри что-то сжимается. Это имя Эстебан произнёс позавчера на кухне. Очень плохой человек. Если у тебя нет с собой Бога или серебра — туда не ходи.

— А второй?

— Его телохранитель. Молодой, лет шестидесяти. Опасный.

— А вы тогда зачем?

Адриан поднимает свой бокал с тика, делает короткий глоток. Я смотрю — это не вино. Это кровь цветавина. На свете — слишком тёмное, слишком густое. Кровь, охлаждённая, в дорогой стеклянной посуде.

Он замечает мой взгляд.

— Донорская, — говорит. — Лицензированная. Я не пью с улицы уже сто пятьдесят лет.

— Поздравляю.

— Я не прошу поздравлений. Я прошу понимания.

Я молчу. Потом, очень тихо:

— Если вы охотитесь на своих — почему сами не убили Лисандро?

— Потому что мне нужен свидетель.

— Зачем?

— Чтобы остальные знали, что это не я.

Я смотрю на него долго. В глазах — это та же усталость. Не маска и не игра. Что-то, чему я не успеваю придумать имя.

— И вы хотите, чтобы я ему помогла умереть, — говорю я. — Сегодня. Здесь.

— Не сегодня. Сегодня — знакомство.

— И каков следующий шаг?

— Следующий шаг — вы поедете со мной на Star Island. Или не поедете. Если не поедете, я пойму. Если поедете, — он чуть наклоняет голову, — я обещаю, что вы вернётесь живой.

— Обещание древнего.

— Старое. Дорого стоит.

Я смотрю мимо него — на огни Майами. Брикелл светится золотом, даунтаун — белым, небо над городом — оранжевое от засветки. Где-то там, в одной из светящихся точек, — Эстебан в своих качалках на патио, и он пьёт кофе и листает старые записи на испанском. Где-то там — моя квартира в Coconut Grove с базиликом, который я забыла полить, моя машина, моя катана в футляре чёрного дерева, моё одиночество, моя работа.

И вот я стою на яхте, рядом с трёхсотлетним вампиром, который только что сделал мне предложение, от которого я не знаю, как отказаться.

— У меня одно условие, — говорю.

— Слушаю.

— Я не сажусь к вам в машину. Я еду за вами на своей.

— Принято.

— И я никуда не еду без оружия.

— Я бы вас не уважал, если бы вы предложили иначе.

— И последнее.

— Да?

Я делаю один шаг к нему. Близко. Совсем близко. Поднимаю руку и достаю шпильку из волос — медленно, чтобы он видел. Серебро тускло отблёскивает между нами. Он не двигается, но я замечаю — крошечное движение зрачков, как будто он привычно отслеживает расстояние от металла до своей кожи.

Я подношу шпильку к его груди. Не касаюсь. Останавливаюсь в сантиметре от ткани рубашки.

— Если вы солгали хоть в одном слове, — говорю я тихо, — я найду вас днём. В постели. И вы не успеете дойти до окна со шторами.

Он смотрит мне в глаза. Долго. Потом улыбается — тонко, почти невидимо.

— Запомню, — говорит. — Это лучшее обещание, которое мне делали за пятьдесят лет.

Я опускаю шпильку. Возвращаю её в волосы. Поворачиваюсь и иду к двери в салон.

В салоне меня провожает взглядом женщина в красном — Соланж. Поднимает бокал ещё раз. Я не отвечаю.

У трапа двое в чёрных костюмах кивают мне. Один говорит:

— Машина господина фон Шёнберга подойдёт через пять минут к выходу из марины. Вы хотите, чтобы вас сопроводили?

— Нет.

— Как вам угодно.

Я иду по причалу обратно к парковке. Каблуки стучат громче, чем когда я шла туда. На полпути оборачиваюсь.

На корме яхты — силуэт в светлом костюме. Адриан стоит у борта и смотрит мне вслед. Не машет и не кивает. Просто стоит.

Я отворачиваюсь и иду дальше.

Моя «Хонда» — на дальнем краю парковки, между «Бентли» и «Ферарри». Серая, пыльная, с вмятиной на заднем крыле от прошлогоднего парковщика. Я открываю дверь, сажусь, кладу клатч на пассажирское сиденье.

И только сейчас замечаю.

На лобовом стекле, под дворником, — белая карточка. Не та, что в почтовом ящике. Эта простая, без тиснения. Сложенная пополам.

Я выхожу, забираю её. Возвращаюсь и разворачиваю карточку.

Внутри — три строки. От руки. Тонким, почти каллиграфическим почерком.

Не Star Island.

Не сегодня.

Лисандро уже знает, что вы здесь.

Подписи нет.

Я поднимаю глаза на яхту. С этой стороны парковки её видно — белый корпус, золотое название, силуэт в светлом костюме на корме. Адриан всё ещё там.

Он не выходил с яхты. Он не оставлял эту карточку.

Кто-то другой.

Я смотрю на причал — там пусто. На парковку — пусто, только машины спят под прожекторами. Дальше, за оградой марины, — пальмы и улица, по которой проезжает редкое такси.

И впервые за этот вечер мне становится по-настоящему интересно, кто из них сегодня охотится на меня.

Глава 4. Аристократ

Мост на Star Island охраняется лучше, чем половина консульств в Майами.

Будка у въезда, шлагбаум, камера. Охранник в форме выходит мне навстречу с папкой в руках. Молодой, плечистый, кубинец — настоящий, живой, с нормальным загаром и потом на висках. На бейдже — «O. RAMÍREZ».

— Имя?

— Соболева.

Он смотрит в планшет. Кивает.

— Вас ждут. Шестой дом по правой стороне, белые ворота. Пятнадцать миль в час, señorita, не больше. У нас тут камеры на каждом столбе.

— Поняла.

Шлагбаум поднимается. Я въезжаю.

Star Island — это полоса земли в Бискейн-бэй, где пятьдесят домов стоят на дистанции, как аристократы в очереди. Газоны политы до зелени, какой в Майами в августе быть не может, если ты экономишь на воде. Пальмы тут не растут — пальмы тут поставлены.

Я еду медленно. Серая «Хонда» среди «Бентли» и «Феррари» — как чайка на свадебном торте.

О карточке под дворником я думала всю обратную дорогу с марины. Почерк тонкий, каллиграфический, не дрожащий. Не Эстебан — у него рука уже не та. Не Адриан — он бы не подписал формулировкой «Не Star Island». Кто-то третий. Кто-то, кто знает, что я собираюсь сегодня туда ехать.

И вот я еду туда вопреки. Не потому что мне нужен Адриан. А потому что если меня хочет остановить кто-то невидимый — значит, важнее всего показать, что я не останавливаюсь.

Это плохая логика. Но другой у меня сегодня нет.

Шестой дом — последний по правой стороне. Белые кованые ворота, за ними — гравийная дорога, уходящая под арку из старых дубов. Дубы тут расти не должны. Но они растут — кто-то их сюда привёз и приучил, как приучают аристократов к новой стране.

Ворота открываются раньше, чем я успеваю опустить стекло.

За воротами — особняк. Не современный. Камень — серовато-жёлтый, выгоревший на солнце, с тенями старой европейской резьбы по карнизам. Высокие окна с переплётами. Черепичная крыша. Над входом — каменный герб, который я не успеваю рассмотреть. Дом смотрится так, будто его действительно привезли по камню — из Зальцбурга, или Граца, или откуда они там его выкопали в семидесятых.

Я паркуюсь у фонтана. Фонтан тоже привозной — мраморный, с пухлым ангелом, который смотрит на струю воды с лёгким разочарованием. Чувак, я тебя понимаю.

Выхожу. Катана за спиной, чехол ремнём через плечо. Иду по гравию ко входу.

Тяжёлая дверь открывается изнутри — сама, без моей руки. За дверью — холл.

И я понимаю, что не готова.

Высокий потолок уходит в полумрак, в сводах — едва различимая роспись, что-то старое, не разобрать. Мраморный пол — чёрно-белый, шахматка. Двойная лестница уходит наверх широкими ступенями. У подножия — мраморная статуя женщины со склонённой головой, лицо я не вижу — оно повёрнуто к стене.

Воздух пахнет старой бумагой, воском и чем-то ещё — холодным, металлическим, но не кровью. Я бы узнала кровь.

Адриан стоит в дальнем конце холла.

В тёмной рубашке без пиджака, чёрные брюки, босиком. Это меня сбивает больше всего — босиком. Древний, триста лет, особняк за десять миллионов — и он встречает меня босиком на холодном мраморе.

— Вы пришли, — говорит он.

Голос не удивлённый. Констатирующий.

— Я обещала.

Он идёт мне навстречу. Шаги по мрамору — почти беззвучные, ткань брюк не шуршит.

— Катана, — замечает он, когда подходит ближе. — Это новое.

— Это старое.

— Я в смысле — на вас.

— Я знаю, в каком смысле.

Он останавливается в двух шагах. Смотрит на меня сверху — он на полголовы выше, чем я думала на яхте. Или это из-за того, что на яхте я была на каблуках.

— Можно вопрос? — говорит он.

— Один.

— Почему вы её взяли?

— Потому что мне на парковке оставили записку, что Лисандро уже знает о моём приходе сюда. И что мне лучше не ехать. Я решила — раз кому-то надо, чтобы я не ехала, значит надо ехать обязательно.

Адриан молчит секунду. Только секунду — но это его первая пауза за вечер, не отрепетированная.

— Покажите.

Я достаю карточку из заднего кармана. Протягиваю. Он берёт её двумя пальцами — осторожно, как берут археологическую находку. Подносит к лицу. Не нюхает, но что-то делает — я не могу понять, что именно. Может, слушает.

— Это не Лисандро, — говорит он наконец.

— Откуда вы знаете?

— Лисандро не пишет от руки. Лисандро вообще ничего не делает руками. У него есть люди.

— Тогда кто?

Он смотрит на карточку ещё раз. Потом возвращает мне.

— У меня есть предположение. Но я бы не торопился его озвучивать. Пройдёмте.

— Куда?

— Я обещал вам разговор. Разговор — в библиотеке. Виски, бургундское, кровь — на ваш выбор.

— Воду.

— Скучно. Но как угодно.

Он поворачивается и идёт по коридору вглубь дома. Я иду за ним. Катана на спине лежит тяжело и уютно, как чужая рука на плече.

Библиотека на втором этаже. Двойная высота, две стены — полностью в книгах, от пола до потолка. Лестница на колёсиках, как в старых фильмах. У окна — два кресла глубокой кожи. Между ними — низкий столик с шахматной доской. Партия начата и брошена.

Над камином — картина. Маленькая, потемневшая. Женщина в чёрном платье, в три четверти, на тёмном фоне. Я её разглядываю краем глаза.

— Это не Вермеер, — говорю.

— Нет. Хальс. Поздняя, не из самых известных.

— У вас давно?

— С двадцать первого года. Тысяча девятьсот двадцать первого.

— А.

Я сажусь в кресло. Кожа холодная и мягкая. Катану кладу рядом, на пол, рукояткой в свою сторону. Если что — рука дойдёт за полсекунды.

Адриан садится напротив. Подбирает под себя одну ногу — босую — и от этой позы он становится чуть моложе. Чуть человечнее. Чуть опаснее, по правде говоря, — потому что я тоже расслабляюсь от его расслабленности, а это и есть его трюк.

— Воду, — говорит он, и я не понимаю, откуда она появляется.

В дверях стоит женщина в белом фартуке. Латиноамериканка, лет шестидесяти, с прямой спиной и спокойным лицом. Ставит передо мной стакан с водой и долькой лимона. Перед Адрианом — низкий бокал с тёмно-красным.

— Спасибо, Мария, — говорит он.

Женщина кивает и уходит. Глаза у неё нормальные, человеческие. Загар — настоящий. Я отслеживаю. Это не его. Это работница.

— Она знает? — спрашиваю, когда дверь закрывается.

— Знает.

— И работает здесь.

— Уже двадцать два года. Её сын учился в Гарварде на мои деньги. Сейчас он анестезиолог в Бостоне.

— А она почему не уехала?

— Потому что любит этот дом. И потому что древние не задерживают зарплату.

Я фыркаю — против воли. Беру стакан.

— Это, — говорю, — звучит почти убедительно.

Я делаю глоток воды. Холодная, дорогая, с лёгкой минеральной горчинкой. Не наша Aquafina. Что-то французское.

Адриан смотрит на меня. Не пьёт из своего бокала. Просто держит его в руке.

— Миз Соболева, — говорит он.

— Кира.

Я сама удивляюсь, как это вырвалось. Поправлять поздно.

— Кира, — повторяет он, и в его произношении имя звучит чуть длиннее, чем должно. Кир-а. Как у бабушки моей бабушки. — Спасибо, что приехали.

— Не благодарите. Я приехала, чтобы убедиться.

— В чём?

— Что вы не врёте.

Он откидывается в кресле. Бокал ставит на столик у шахмат. Смотрит на меня поверх рук, сложенных у подбородка.

— И как мне это доказать?

— Никак. Я сама пойму.

— Тогда задавайте свой вопрос.

Я думаю секунду. У меня было время подготовить список — но я не хочу его выкладывать в порядке. Это не допрос. Это разговор.

— Лисандро. Что вы знаете.

— Артуро Лисандро. Девяносто пять лет. Обращён в тридцать третьем в Гаване. Содержит закрытый клуб «La Sangre Negra» в Литтл-Гаване. Туда привозят девушек — официально как танцовщиц, неофициально...

Он на секунду останавливается. Подбирает слова.

— Неофициально, — продолжает, — клуб занимается грязным бизнесом. Я не буду уточнять каким. Достаточно того, что родственники этих девушек ни одну из них больше не видят.

— Сколько?

— За последние два года — двадцать три. Это только те, о которых я узнал.

— А вы как узнали?

— Один из моей линии попал туда клиентом. Он сорвался — убил человека в публичном месте. По нашим правилам это смертный приговор. Я исполнил сам, как обязан был. Перед смертью он рассказал то, чего я не хотел знать.

Я отпиваю воды. Холодно становится не от стакана.

— И зачем вам он? — спрашиваю. — Лично вам. Не для абстрактной справедливости — для чего лично.

Адриан смотрит на меня долго.

— Это второй вопрос, — говорит он. — Я предлагал один.

— Я передумала. Это первый.

— Хитро.

— Так зачем?

Он берёт свой бокал. Делает глоток. Я смотрю — глотает медленно, без жадности. Алкоголик бы пил быстрее. Голодный — тоже. Этот пьёт ради вкуса. Или ради вида.

— Когда-то, — говорит он, — у нас был кодекс. Не для морали — для выживания. Не охотиться там, где живёшь. Не оставлять следов. Не делать из крови — спектакля. Это были не заповеди. Это была гигиена.

— И?

— Лисандро и такие, как он, гигиену забыли. Превратили нашу природу в моду. В клубный аттракцион. В социальную сеть для скучающих богатых. Подобное поведение привлекает охотников вроде вас, полицию, камеры. Через десять лет — если не прекратить — нас будут показывать в новостях между погодой и спортом.

— И вы боитесь.

— Я не боюсь. Я устал.

Он ставит бокал обратно. Смотрит на огонь, которого нет в камине — там лежат только белые поленья, декоративные.

— Я живу триста лет, — говорит он. — Из них семьдесят — в Майами. Я люблю этот город. Я не хочу, чтобы Майами однажды утром проснулся и устроил охоту на нас. Я знаю, как это бывает. Я видел это в восемьдесят шестом в Восточной Европе.