Полночь в Майами

Глава 1. Шёлк и серебро

Платье цвета шампанского жмёт под левой подмышкой. Там у меня ножны.

Терплю. Это рабочая одежда — она должна напоминать, что я здесь не отдыхаю.

Бар на Ocean Drive в три ночи — аквариум, в котором забыли поменять воду. Туристы плавают вдоль стойки с открытыми ртами, музыка громче, чем нужно, бармен наливает что-то синее в стаканы, на которые завтра никто не посмотрит. Я сижу в дальнем углу, спиной к стене, в правой руке — бокал с водой, в которую плеснули каплю просекко для запаха.

Третий час я здесь. Третий час я медленно теряю терпение и быстро — каблуки.

Цель появляется в три семнадцать.

Высокий, светлые волосы, белая рубашка с расстёгнутым воротом. Загар равномерный — значит, солярий, не пляж. У живых так не бывает: либо плечи, либо нос, либо неровные руки. У него — фарфор.

Он садится через два стула от меня. Заказывает виски. Не пьёт.

Я роняю салфетку. Наклоняюсь медленно, чтобы ткань платья сделала своё дело. Поднимая, ловлю его взгляд в зеркале за стойкой.

Он улыбается.

Я улыбаюсь ему в ответ — той улыбкой, которую вырабатываешь годами: чуть пьяной, глупой, с намёком на «может быть, ты — то, что мне нужно сегодня».

— Тяжёлая ночь? — спрашивает он. По-английски, с лёгким акцентом. Не американский. Не европейский. Где-то посередине, как у тех, кто слишком много переезжал.

— Длинная, — говорю я.

— Это не одно и то же?

— Длинная — это когда не хочется, чтобы кончилась.

Он берёт свой стакан и пересаживается ближе. Виски остаётся нетронутым.

Я считаю про себя. До трёх. Никто из живых не двигается так — без шума стула, без скрипа ботинок по полу, без выдоха. Он встал и оказался рядом, как будто между «там» и «здесь» не было метров.

Молодой. Лет двадцать, максимум сорок после обращения. Жадный. Уверенный, что я — заработок на вечер.

Хорошо.

— Кира, — говорю я и протягиваю руку.

— Алекс.

Никакой он не Алекс.

Его пальцы холоднее моих градуса на три. Это можно списать на кондиционер в баре, и большинство списывает. У меня нет такой роскоши.

— Ты не пьёшь, — замечаю я, кивая на его виски.

— Я пью медленно.

— А я думала, ты пьёшь что-то другое.

Это была плохая реплика. Я слышу её уже на выдохе и хочу забрать обратно. Но он смеётся — коротко, расслабленно. Принимает за пьяный флирт.

Хорошо. Пусть думает, что я уже на третьем коктейле и завтра меня даже мама не найдёт.

— У тебя интересные серьги, — говорит он.

— Бабушкины.

— Серебряные.

— Угу.

Он чуть отстраняется. Совсем чуть — миллиметр, не больше. Но я замечаю.

Серебро. Старый рефлекс. У молодых он ещё неотточен — они дёргаются, как живые от чужого волоса в супе. Через сто лет научатся держать лицо. Этот не научится.

— Не любишь серебро? — спрашиваю невинно.

— Аллергия.

— Bless you.

Он снова смеётся.

В сумочке у меня — четыре осиновых штифта, узкий клинок и шпилька. Шпилька — серебряная, в волосах. Серьги тоже серебряные, и кольцо на безымянном, и тонкая цепочка на щиколотке. Я хожу, как ходячий рудник. Это часть приманки.

Молодой вампир — это голод. Молодой вампир в Майами в три ночи — это голод плюс самонадеянность. Он не остановится, даже если что-то покажется ему не таким. Он подумает: «справлюсь».

Они всегда так думают.

— Здесь шумно, — говорю я. — Пойдём.

— Куда?

— У меня номер в Setai.

Он поднимает бровь — это его лучший момент за вечер. Почти искренний.

— Setai дорого.

— Я живу один раз.

Я встаю. Каблук немного подворачивается — нарочно. Хватаюсь за его руку. Он держит меня крепко, как держат то, что собираются съесть.

На улице — жара, влажность, запах океана и выхлопа от такси. Пальмы шуршат над головой, неон вывесок размазывает розовое по мокрому асфальту. Где-то впереди по тротуару идёт компания — четверо парней, громкие, в шортах, с открытыми бутылками. Один блюёт в урну. Майами в три ночи.

— Setai в той стороне, — говорит Алекс-не-Алекс.

— Я знаю.

— Ты часто там останавливаешься?

— Когда хочу побыть одна.

— А сейчас не хочешь?

— Сейчас я хочу не быть одна.

Он улыбается этой фразе так, будто я подарила ему ключ от сейфа.

Идти три квартала. Я делаю их на пять минут дольше, чем нужно — потому что пьяные туристки так и ходят. Спотыкаюсь, смеюсь над собой, цепляюсь за его локоть. Он терпит. Он играет хорошо — для молодого. Поддерживает, шутит, наклоняется к уху и шепчет какую-то банальность про звёзды над заливом.

В лобби Setai — мрамор, тиковые панели, ароматизатор с сандалом. Ночная служащая поднимает на меня глаза, узнаёт постоялицу, опускает обратно в экран. Я плачу за этот номер третий день, не появляясь в нём ни разу. Это рабочее место.

Лифт пахнет чужим парфюмом.

— Этаж? — спрашивает Алекс.

— Шестнадцатый.

Двери закрываются. В зеркале лифта — мы. Я и тень рядом со мной, которая отражается чуть бледнее, чем должна. Старый миф наполовину правда: молодые отражаются почти нормально, древние — почти не отражаются вообще. Этот ещё не научился маскироваться.

Он наклоняется и целует меня в шею.

Холодные губы. Лёгкое касание зубов — пробует, не вздрогну ли. Я вздрагиваю. Он ставит галочку.

— Ты дрожишь, — шепчет он.

— Кондиционер.

— Нет.

— Окей. Ты.

Двери открываются.

Номер угловой. Окно во всю стену, под окном — Ocean Drive, неон, чьи-то крики снизу, далёкий бит из клуба напротив. Кровать королевских размеров, белое бельё, на тумбе — нетронутая бутылка просекко, которую сюда поставили в день заезда. Я бросаю клатч на стол. Внутри что-то металлическое стукается о деревянную поверхность.

— Что у тебя там? — спрашивает он.

— Помада.

— Тяжёлая помада.

— Это от Том Форда. Они там, видимо, в металле льют.

Он смеётся.

Я иду к окну. Спиной к нему. Это самый опасный момент любой охоты — момент, когда ты сама себя ставишь под удар. Если он рванётся сейчас, я не успею ничего достать.

Он не рвётся.

Молодые любят растягивать. Им важно ощущение игры. Им важно, чтобы жертва дошла до кровати своими ногами — это тешит что-то у них внутри.

— Налей мне выпить, — говорю я, не оборачиваясь.

— Что будешь?

— Шампанское.

Слышу хлопок пробки. Аккуратный — он умеет. Звон бокалов. Шаги по ковру. Он подходит сзади, обнимает за талию одной рукой, другой протягивает мне бокал через плечо.

Я делаю глоток. Шампанское тёплое, выдохшееся, отвратительное. Не глотаю — задерживаю во рту, потом украдкой выплёвываю в бокал.

Его рука скользит по моему бедру. Через шёлк он чувствует ремень с ножнами — на правом, не на левом. Я заранее переложила.

— Это что? — спрашивает он.

— Подвязка.

— Странная подвязка.

— Я странная девочка.

Он смеётся снова. Я начинаю уставать от его смеха. Это уже не флирт — это саундтрек к ужину, который он себе мысленно подаёт.

— Кира, — шепчет он мне в ухо. — Ты не та, за кого себя выдаёшь.

Внутри у меня что-то останавливается.

Не страх. Я слишком давно работаю, чтобы пугаться от одной фразы. Внутри щёлкает рабочее — цель что-то знает, корректируй сценарий.

— А кто я? — спрашиваю я. Сладко, медленно.

— Слишком трезвая.

Шестерёнка щёлкает обратно. Он не знает. Он чувствует — но не знает.

— Я выпью, — говорю я и подношу бокал к губам. — Смотри.

Он смотрит.

Я опрокидываю бокал ему в лицо.

Шампанское заливает глаза, рот, заплёскивает ему в нос. Он отшатывается на полшага — рефлекс живого тела, доставшийся ему в наследство от человеческого периода. Молодые ещё дёргаются, как мы.

За эти полшага я успеваю всё.

Правая рука — к бедру, под платье, к ножнам. Штифт ложится в ладонь, как родной. Левая — к шпильке в волосах. Серебро холодит пальцы.

Он моргает, стирает шампанское с лица.

Я уже под ним, снизу вверх, штифт идёт под ребро.

Но он быстрее, чем я ждала.

Перехватывает мою кисть в воздухе. Сжимает — кость трещит, не ломается, но трещит. Я слышу собственный вдох сквозь зубы.

— Ах ты дрянь, — говорит он. Без улыбки. Без акцента.

— Russian girl, — я выдыхаю. — Surprise.

Бью его коленом между ног.

Это не убивает вампира. Это даже не ранит вампира. Но это рефлекс — у любого, кто когда-то был мужчиной. Он сгибается на долю секунды.

Доли секунды мне хватает.

Шпилька — в его глаз. Не глубоко, не до мозга. Просто чтобы он закричал и отпустил мою руку.

Он отпускает.

Кричит он тихо, сквозь зубы. У них даже боль другая — не как у нас. Меньше воздуха.

Я падаю на колени, перекатываюсь, встаю с другой стороны кровати. Между нами — белое поле простыни. На простыне — капли его крови. Чёрные, как мазут.

Он вынимает шпильку из глаза. Серебряный кончик блестит чёрным.

— Сука, — повторяет он.

— Это второй раз за вечер. Придумай что-нибудь поновее.

Он бросается через кровать.

Я ухожу влево, цепляю простынь, дёргаю на себя — он спотыкается на собственных ногах, падает на колени у изножья. Я на нём, сверху, штифт обеими руками, угол отработан тысячу раз.

Снизу вверх. Под ребро. Через диафрагму. В сердце.

Он смотрит на меня снизу. Один глаз — синий, второй — тёмный, заплыл кровью.

— Ты… — начинает он.

— Знаю, — говорю я. — Не та лига.

Проворачиваю штифт.

Он рассыпается подо мной — серый пепел, тёплый, как сигаретный, ложится на белую простынь, на ковёр, на мои руки. Запах — старая медь и палёная шерсть. Я этот запах знаю наизусть. Я просыпаюсь с ним пару раз в неделю.

Сажусь на пятки. Дышу.

Кисть болит. Завтра будет синяк на полпредплечья. Платье — порвано на бедре, по шёлку идёт длинная дыра. Шпилька валяется на ковре, серебро в чёрной крови. Поднимаю. Вытираю о пепел — пепел чистит лучше, чем салфетка, я давно это знаю.

В ванной — горит свет. Я не зажигала.

Замираю.

Вампиры в одиночку не охотятся? Охотятся. Но кто-то всё равно знал, где я. Кто-то всё равно зажёг этот свет.

Я подбираю с пола штифт. Беру шпильку. Иду к ванной — босиком, шёлк липнет к икрам, под подошвами пепел.

Дверь приоткрыта.

Толкаю её носком ноги.

В ванной пусто. Никого. Только запотевшее зеркало над раковиной — кто-то пустил горячую воду в душе, пар осел на стекле плотной дымкой.

И на этой дымке — пальцем, аккуратно, без спешки — кто-то вывел три строки.

Ты охотишься не в той лиге, chica.

В пятницу. Яхта Madeleine. Marina Bay.

Приходи в чём-нибудь чёрном.

Капли стекают с букв вниз, как чёрные слёзы.

Я стою на пепле и читаю.

И впервые за пять лет работы понимаю, что приманкой сегодня была не я.

Глава 2. Утро в Coconut Grove

Я просыпаюсь от звука вентилятора.

Старый, потолочный, четыре лопасти, скрипит на каждом четвёртом обороте. Я его не выключаю даже зимой — в Майами зимой всё равно жарко, а тишину я не люблю. Тишина — это когда я слышу собственные мысли.

Семь утра. Солнце уже бьёт в жалюзи горизонтальными полосами и кладёт их на пол, как лестницу. Я лежу на кровати поперёк, в той же позе, в которой упала. Платье цвета шампанского валяется на кресле бесформенным комком. На бедре — ровный шов разрыва. Помада размазана по подушке.

Кисть болит.

Поднимаю руку перед глазами — синяк уже проступает. Сине-фиолетовый, от запястья до середины предплечья. Через два дня станет жёлто-зелёным. Через неделю — пройдёт. Не первый.

Сажусь.

Ноги на полу — холодные. Я люблю керамическую плитку именно за это. В квартире нет ковров, нет занавесок, нет лишних вещей. Двухкомнатная в Coconut Grove, второй этаж, окнами на двор с тремя старыми манго. Когда они цветут, всё пахнет приторно и липко. Сейчас они отцвели.

— Кофе, — говорю я себе вслух.

Голос хриплый. Я давно не разговаривала с людьми. Последняя нормальная фраза, которую я кому-то сказала вне работы, была три дня назад в продуктовом — «без пакета, спасибо». Эстебан не считается, он семья.

Иду на кухню босиком.

Кухня маленькая. Окно над раковиной выходит на двор, на подоконнике — горшок с базиликом, который я обещала себе выращивать и забыла поливать. Он ещё жив, но обижен. Кофеварка — старая итальянка, гейзерная, на газу. Я ставлю воду, насыпаю кофе, прикручиваю крышку, ставлю на огонь.

Возвращаюсь в спальню.

Сумочка с прошлой ночи — на полу. Я открываю её и выкладываю содержимое на одеяло: три осиновых штифта, узкий клинок, шпилька, пустые ножны с правого бедра. Четвёртый штифт остался в номере Setai — рассыпался вместе с Алексом-не-Алексом, я не стала его искать в пепле.

Шпилька — отдельно.

Я смотрю на неё в утреннем свете. Серебро потемнело — это бывает после крови. Полирую её мягкой тряпочкой, пока металл снова не светится тонкой холодной линией. Потом мою клинок. Потом штифты.

Это мой утренний намаз. Сначала оружие — потом всё остальное.

Из кухни ползёт запах кофе. Я возвращаюсь, снимаю кофеварку с огня за секунду до того, как она зашипит. Наливаю в кружку — белую, с надписью Miami PD coffee club. Подарили мне на прощание, когда я уходила из лаборатории. Чёрный юмор полицейских — лучший в мире. Лучше только морговый, но это уже Эстебан.

Кофе горячий, горький, без сахара. Я пью его стоя у окна, в одной майке и трусах, и смотрю на двор.

Рыжий кот, с обкусанным ухом, сидит под манго и облизывает лапу. Кот не мой, но я зову его Чегеварой — за бороду и беспартийность. Я не помню, чтобы у кого-то из соседей был такой кот, но он всегда тут. Возможно, он сам по себе. Возможно, он гость моей соседки снизу, у которой каждую неделю меняется парень.

Допиваю кофе.

Иду в душ.

Зеркало в ванной — длинное, на всю стену. Я снимаю майку и смотрю на себя.

Коллекция из восьми шрамов. Я их знаю по номерам, как татуировки. Первый — на ключице, тонкая белая полоска, от ножа в первый год работы. Второй — на левом плече, кривой, от той ночи в Северном Майами, когда я неправильно рассчитала угол. Третий — на боку, длинный, от рёбер до бедра, и я его не люблю показывать даже самой себе. Четвёртый и пятый — на бёдрах, симметричные, парные. Шестой — на голени, короткий, незаметный. Седьмой — на спине, под лопаткой, я его никогда сама не вижу, только в зеркале. Восьмой — на затылке, под волосами.

Свежий синяк на предплечье добавляется к коллекции временно.

Я смотрю на себя долго. Не оценивая — инвентаризируя. Тело должно работать. Тело — это инструмент. Если инструмент в порядке, можно работать дальше.

— В порядке, — говорю отражению.

Отражение пожимает плечами. Оно мне сегодня не доверяет.

Душ горячий. Я мою волосы, тру кожу, смываю остатки пепла из-под ногтей. Из-под левого выкатывается серая крошка — последняя память об Алексе-не-Алексе. Уходит в сливе.

Когда я выхожу из душа, телефон звонит.

Я знаю этот рингтон. Кубинская гитара, шесть секунд, повтор. Я ставила его специально, чтобы не путать ни с кем.

— ¿Sí? — отвечаю я, заворачиваясь в полотенце.

— Кирочка, — говорит Эстебан. — Ты завтракала?

— Я только проснулась.

— Это не ответ.

— Я кофе пила.

— Кофе — это не завтрак. Кофе — это повод не есть. Приезжай.

— Что у тебя?

— Тортилья. Чёрная фасоль. И разговор.

Я молчу секунду.

— Какой разговор?

— Такой, который не по телефону, chica.

— Через час.

— Через сорок минут. И не лети, как сумасшедшая, на своей машине. Я тебя один раз похороню, и кто будет завтракать со мной по утрам?

Он отключается раньше, чем я успеваю огрызнуться.

Coral Gables в это время — пустой. Богатые ещё спят, дворники только начинают мыть подъездные дорожки, садовники подстригают пальмы. Я еду по бульвару с открытыми окнами. Старая «Хонда Цивик», 2009 года, серая, ничем не примечательная — именно поэтому она у меня и есть. Я могу себе позволить машину получше. Я не позволяю.

Радио бубнит утренние новости на испанском. Я слушаю вполуха. Поджог в Литтл-Гаване. Очередной пропавший турист — на этот раз француз. Прогноз погоды: жарко, влажно, к вечеру гроза.

Стандартный Майами.

Дом Эстебана — маленький, бледно-розовый, с патио, заросшим гибискусами. Перед входом — два кресла-качалки и низкий столик с пепельницей. Двери никогда не заперты. У него три кота, ни один не сторож.

Я вхожу без стука.

— Эстебан?

— Cocina!

На кухне пахнет так, как пахнет на кубинских кухнях по утрам — кофе, чёрная фасоль, лук, шкворчащее масло, лёгкий дым от сигары, которую он не докурил вчера и положил в пепельницу. Эстебан стоит у плиты в старой белой майке и шортах. Седой, плотный, с густыми бровями. На шее — серебряная цепочка с медальоном святой Барбары. На запястье — старые механические часы, которые он подзаводит каждый день в семь утра, как ритуал.

— Сядь, — говорит он, не оборачиваясь.

Я сажусь.

Передо мной появляется тарелка. Тортилья с зеленью, чёрная фасоль, ломоть хлеба, кружка кофе. Не такого, как у меня — кубинского, сладкого, густого. Я этот кофе ненавижу. Я его всё равно пью, когда я у Эстебана. Это его территория, его правила.

— Ешь, — говорит он. — Потом разговор.

— Эстебан…

— Я сказал — ешь.

Я ем.

Он садится напротив. Берёт сигару из пепельницы, не зажигает — просто катает между пальцами. У него артрит, ему врач запретил, он перешёл на жевание. Это не помогает, но утешает.

— Как ночь? — спрашивает он.

— Норма.

— Chica, ты пришла с фиолетовой рукой и оборванным подолом — это не норма.

Я опускаю глаза на свою кисть. Я даже не заметила, что под футболкой синяк выглядывает.

— Молодой и уверенный. Цеплял за кисть на рывке.

— Один?

— Один.

Эстебан кивает. Долго молчит. Я доедаю тортилью. Он смотрит, как я ем, и в его глазах — то самое выражение, которое я знаю с первого нашего дела. Усталость и нежность, одна на другой, как два слоя краски.

— Кирочка, — говорит он наконец. — Покажи руку.

Я закатываю рукав. Он берёт мою кисть, поворачивает к свету, осторожно сжимает у запястья. Я не морщусь, но он видит.

— Не сломана. Растяжение. Лёд, эластичный бинт, два дня без катаны.

— У меня без катаны вся неделя.

— Тем лучше.

Он отпускает руку, лезет в карман шорт, достаёт телефон. Старый, кнопочный — он не признаёт смартфоны, говорит, что в них слишком много дверей. Открывает галерею. Кладёт телефон на стол передо мной.

Я смотрю на экран.

Снимок сделан, видимо, с улицы — через витрину ресторана. Versailles, я узнаю интерьер: зелёные кожаные диваны, зеркала, лепнина. Утро или день — за окном свет. Мужчина сидит за столиком у окна, перед ним чашка кофе и тарелка с медианоче. Светлый льняной пиджак, тёмная рубашка под ним, тёмные очки в руке. Лет тридцать, может, тридцать пять. Тёмные волосы коротко.

И он смотрит прямо в камеру.

Не в объектив телефона на улице — в камеру. Спокойно. Чуть наклонив голову. Будто знал, что снимают, и решил, что не возражает.

— Кто? — спрашиваю я.

— Имя — фон Шёнберг. Адриан.

— Возраст?

— Chica, по паспорту там давно уже бессмысленно считать.

Я смотрю на Эстебана.

— Сколько?

— Триста с лишним. Точнее не знаю. Триста — это с тех пор, как имя появилось в архивах, на которые я могу смотреть. До этого, наверное, ещё лет пятьдесят.

Я кладу вилку. Аппетит куда-то уходит.

— Кто заказал?

— Тут странная вещь, chica. Заказчика нет.

— То есть?

— Никто его не заказывал. Это от меня тебе. Предупреждение.

Я молчу.

Эстебан не раздаёт предупреждений просто так. За одиннадцать лет, что я его знаю, он три раза предупреждал меня о людях — и три раза это спасало мне жизнь. Один раз — голову. Я научилась слушать.

— Что он сделал? — спрашиваю.

— Ничего. И в этом проблема. У такого, как он, не бывает «ничего».

— Эстебан, переведи.

Он откидывается на спинку стула. Берёт свою кружку кофе, делает глоток.

— Триста лет назад, chica, такие, как он, не выживали без следа. Тогда их жгли, топили, ловили — а они отбивались, и оставались хроники. Хроники, chica, у меня есть. Не все, но кое-что. Я знаю, кто и где жил в Европе с шестнадцатого века. У этого — пусто. Имя и семья есть, имение в Австрии... А следов нет.

— Он чистый.

— Слишком чистый. Это не невинность. Это работа.

— Чья работа?

— Его собственная. Триста лет он подчищал за собой.

Я смотрю на снимок ещё раз. Мужчина за столиком. Он не позирует — он просто есть. И смотрит так, будто заранее извинялся за то, что мы ещё не встретились.

— Где он сейчас? — спрашиваю.

— Майами. Уже лет пятьдесят. До этого — Новый Орлеан. До этого — Европа, разные города.

— Чем занимается?

— Галерея в Уинвуде. Бутик-отели. Виноделие в Аргентине. Деньги — старые.

— Идеальное прикрытие.

— Sí. Слишком идеальное.

Я отодвигаю тарелку. Допиваю кофе одним глотком.

— Зачем ты мне его показываешь, если не зовёшь на охоту?

Эстебан долго смотрит на меня. Потом тянется через стол и берёт меня за здоровую руку. Его ладонь сухая, тёплая, тяжёлая.

— Затем, chica, что в четверг вечером в Майами на залив встанет яхта. Называется Madeleine. Частная вечеринка. Закрытый круг. Богатые иностранцы, тёмные стёкла. Туда официально не пускают никого. А неофициально — пускают всех, кого они хотят видеть.

— И что?

— У меня есть человек, который сегодня в три часа дня посмотрел список гостей. В списке три имени, которых не должно там быть. Одно из них — фон Шёнберг.

— А второе и третье?

Он медлит.

— Второе — Артуро Лисандро. Это плохой человек, chica. Очень плохой. Если у тебя нет с собой Бога или серебра — туда не ходи.

— Третье?

— Третье — Соболева Кира Александровна.

Я смеюсь. Коротко, неприятно.

— Очень мило с их стороны.

— Chica, это не приглашение.

— А что?

— Это заявка. Они тебя туда ждут. И они знают, что ты придёшь, потому что не прийти ты не сможешь — после того, как они сделали такой недвусмысленный намёк.

Я молчу. Потом киваю.

Он прав. Не прийти — значит признать, что они меня прочитали. Что я предсказуема. Что я боюсь. Они хотят, чтобы я пришла — и я приду. Но я приду по-своему.

— Эстебан, — говорю я. — Достань мне приглашение.

— У тебя оно будет. Сегодня. Можешь возвращаться домой и ждать.

— Откуда ты знаешь, что будет?

Он улыбается одной щекой.

— Потому что они так не делают. Они сначала намёкают, потом приглашают. Это их манера. Старая. Они любят, чтобы жертва шла своими ногами.

— Я не жертва.

— Chica, — говорит он мягко, — в этой истории все думают, что они не жертвы.

Я встаю.

— Спасибо за завтрак.

— Кирочка.

— М?

— Возьми с собой что-нибудь покрепче. Не шпильку. Не штифт. Что-нибудь, после чего древний не встанет.

Я киваю.

— Катана?

— Катана.

Я иду к двери. Уже на пороге оборачиваюсь.

— Эстебан, а ты откуда столько знаешь про древних?

Он сидит за столом, катает сигару между пальцами и не смотрит на меня.

— Кирочка, — говорит он медленно, — у меня в Гаване в семьдесят девятом году был очень странный пациент в морге. Он встал со стола.

Он поднимает на меня глаза.

— И с тех пор я многое читаю.

Я закрываю за собой дверь.

В машине, по дороге обратно в Coconut Grove, я держу руль одной рукой. Вторая болит. Радио продолжает бубнить новости. Гроза действительно собирается — небо над заливом темнеет, влажность давит на виски.

К дому я подъезжаю в одиннадцать.

Почтовый ящик у меня — общий на подъезд. Я открываю свою ячейку, не глядя. Обычно там реклама пиццы, листовки от риелторов, иногда — счёт за свет.

Сегодня — конверт.

Чёрный. Плотная бумага, как для свадебных приглашений. Без марок. Без обратного адреса. На лицевой стороне — золотое тиснение:

Соболева К. А.

Без отчества — слишком фамильярно для официального документа. Без имени — слишком фамильярно для незнакомого. Кто-то знает обо мне ровно столько, сколько нужно для приличий, и ни буквой больше.

Я вытаскиваю конверт двумя пальцами.

В квартире кладу его на кухонный стол. Не открываю. Сначала наливаю себе воды, сажусь, смотрю на конверт минуту. Потом аккуратно, ногтем, поддеваю клапан.

Внутри — карточка. Та же чёрная бумага, золотое тиснение, шрифт антиква.

Имею честь пригласить вас