Развод с предателем неизбежен! Даже в 55...

И, честно говоря, пока совсем не знаю, что ждёт меня по ту сторону.

Глава 9

Когда машина сворачивает на знакомую улицу, я невольно сбрасываю скорость.

Дом появляется из-за сосен неожиданно, хотя я прекрасно знаю каждый поворот этой дороги. Светлый фасад, тёмная крыша, большие окна, в которых отражается пасмурное небо. Возле террасы всё ещё сложены доски, у забора стоят нераспечатанные мешки с сухой смесью, а там, где весной должен появиться сад, сейчас только влажная земля и редкие клочки травы.

Всё осталось таким, каким мы с Сергеем видели это в последний раз.

Только тогда мы приехали вдвоём.

Он долго ходил вокруг дома, проверял, правильно ли установили водостоки, спорил по телефону с прорабом и обещал, что через две недели здесь уже можно будет жить. Я стояла возле крыльца, представляла занавески на окнах и думала, куда поставить большой стол, чтобы летом вся семья могла собираться на террасе.

Прошло меньше двух недель.

Жить здесь действительно уже можно.

Только совсем не так, как мы собирались.

— Открыть ворота? — спрашивает Вера.

Я киваю, но из машины не выхожу. Смотрю на дом и почему-то не могу заставить себя пошевелиться. До этой минуты всё казалось решённым: уехать, открыть двери, разложить вещи, переночевать. Обычная последовательность простых действий. Но дом стоит передо мной, полный наших планов, и вдруг становится ясно, что переступить этот порог без Сергея будет гораздо труднее, чем я думала.

Вера ничего не говорит, просто ждёт.

— Странно, — произношу я после долгой паузы. — Мне казалось, я еду туда, где смогу от него спрятаться.

— А получилось?

— Нет. Он здесь повсюду.

Вера переводит взгляд на дом.

— Тогда, может быть, не надо сегодня?

Я почти сразу качаю головой.

Вернуться в квартиру я не могу. Остаться у Веры ещё на одну ночь, значит отложить всё до завтра. Потом ещё на день. А Сергей именно на это и рассчитывает, что я устану, испугаюсь, привыкну к мысли, что проще простить, чем в пятьдесят пять лет разбирать жизнь по частям.

Я открываю дверцу.

— Надо.

На улице прохладно. После ночного дождя воздух пахнет мокрой землёй и сосновой корой. Под ногами похрустывает гравий. Вера достаёт с заднего сиденья мою сумку, и её лёгкость вдруг кажется почти неприличной.

Тридцать три года брака.

Квартира, наполненная вещами.

Десятки платьев, книги, фотографии, посуда, документы, подарки, привезённые из поездок.

А всё, что я смогла взять с собой, помещается в небольшую дорожную сумку.

— Ты точно не хочешь заехать за остальными вещами? — Вера закрывает машину и оглядывается на меня. — Хотя бы тёплую одежду взять.

— Потом.

— Лида, скоро похолодает.

— Потом, Вер.

Она вздыхает, но не спорит.

— Ты всё время говоришь «потом».

Я достаю ключи, несколько секунд держу его между пальцами и тихо выдыхаю:

— Потому что сегодня я не готова снова входить в ту квартиру.

Вера тихо отвечает:

— Понимаю.

Ключ поворачивается с трудом. Дверь немного заедает внизу, и мне приходится навалиться на неё плечом. Сергей собирался вызвать мастера, но всё откладывал.

«На следующей неделе».

«Когда разгружусь».

«Потом».

Дверь наконец поддаётся, и мы входим. В доме прохладно. Пахнет деревом, краской и свежей штукатуркой. Наши шаги разносятся лёгким эхом, будто комнаты ещё не привыкли к человеческим голосам.

Я останавливаюсь в прихожей. На стене торчат провода для бра. Возле лестницы лежит коробка с выключателями. На полу остались следы строительной пыли, хотя перед отъездом я сама всё протирала. Кажется, что мы просто прервали работу на пару дней и сейчас Сергей войдёт следом, поставит пакет с инструментами и начнёт привычно ворчать, что мастера опять оставили после себя грязь. Но за моей спиной только Вера. Она ставит сумку возле стены и оглядывается.

— Здесь хорошо.

— Здесь ещё ничего не закончено.

— Это поправимо.

Я снимаю пальто и вешаю его на единственный крючок. Рядом остаётся пустое место. Оно предназначалось для Сергея. Я отвожу глаза и прохожу на кухню, которая почти готова. Светлые фасады уже установлены, широкая деревянная столешница покрыта защитной плёнкой, возле окна стоит стол и четыре стула. Чайник мы привезли ещё месяц назад, когда приезжали проверять отопление.

Вера проходит в котельную. Через несколько минут где-то внутри дома начинает негромко гудеть система. По трубам проходит вода, котёл отзывается коротким щелчком, и комнаты словно делают первый вдох.

— Через пару часов станет теплее, — говорит она, возвращаясь.

Я провожу ладонью по столешнице. На самом краю осталась тонкая карандашная линия и цифра, написанная рукой Сергея. Он измерял место под кофемашину и долго доказывал, что розетку установили слишком низко.

Я тру отметку пальцем, но она не исчезает.

— Поможешь снять плёнку?

— Конечно.

Мы работаем молча. Вера поддевает край, я медленно тяну прозрачную полосу на себя. Плёнка отходит с негромким шорохом, открывая гладкую поверхность. Потом мы протираем стол, расставляем несколько кружек, которые лежат в коробке, раскладываем полотенца. Ничего значительного. Обычные домашние движения. Но с каждым предметом дом становится чуть менее чужим.

В спальне уже есть кровать и шкаф. На одной из тумб лежит коробка с новыми светильниками. Вера открывает шкаф, чтобы повесить мои вещи, и замирает.

Я сразу понимаю почему.

На правой стороне висят рубашки Сергея.

Всего три. Он привёз их заранее, собирался оставить здесь на первое время. Белая, голубая и тёмно-синяя в мелкую клетку, которую я подарила ему на прошлый день рождения.

Вера вопросительно смотрит на меня.

Я подхожу, снимаю рубашки одну за другой и аккуратно складываю на кровати. Пальцы двигаются привычно, расправляют рукава, соединяют края, складывают воротник.

Сколько тысяч раз я делала это за тридцать три года?

— Куда их? — спрашивает Вера.

— В коробку.

— Может, сразу передать ему?

Я качаю головой.

— Не сегодня.

Она не задаёт вопросов. Находит пустую коробку, и я укладываю рубашки внутрь. Сверху накрываю бумагой, хотя в этом нет никакой необходимости. Мне пока трудно выбрасывать Сергея из собственной жизни резкими движениями.

Сегодня достаточно освободить несколько вешалок.

Мы возвращаемся на кухню. Вера ставит чайник, достаёт из сумки бутерброды, которые приготовила ещё утром.

— Ты всё предусмотрела.

— Я знала, что ты не будешь думать о еде.

— Я умею о себе заботиться.

— Знаю, — спокойно отвечает она. — Но сегодня можно позволить это кому-то ещё.

Я не спорю.

Чай получается слишком крепким. Мы пьём его из разных кружек, сидя у окна. На улице ветер гонит по двору несколько жёлтых листьев. Они цепляются за мокрые доски террасы, потом снова срываются с места.

— Останусь с тобой до вечера, — говорит Вера.

— Не надо.

— Я не спрашиваю.

— А я не хочу, чтобы ты отменяла свои дела.

Она внимательно смотрит на меня поверх кружки.

— Тебе страшно?

Я честно киваю.

— Очень.

— Тогда зачем остаёшься?

Я провожу пальцем по тёплому краю кружки и смотрю на пустой дверной проём.

— Потому что вернуться ещё страшнее.

Вера медленно ставит чашку на стол.

— Хорошо. Тогда хотя бы позвони вечером.

— Позвоню.

Мой телефон лежит рядом, экраном вниз. За последний час он несколько раз вибрировал, но я не смотрела. И всё же, когда в доме становится тихо, рука сама тянется к нему.

Три пропущенных вызова от Сергея.

Два сообщения.

Первое отправлено почти час назад:

«Где ты?»

Второе было десять минут спустя:

«Вера сказала, что вы поехали в дом. Нам нужно поговорить».

Я поднимаю взгляд.

— Ты сказала ему?

Вера не оправдывается.

— Он звонил. Я не хотела лгать.

— И не нужно.

— Я сказала только, что ты не одна.

Я перечитываю сообщение ещё раз.

«Нам нужно поговорить».

Как будто вчерашнего вечера не было.

Как будто я не слышала признания в измене.

Как будто существует ещё одно объяснение, которое сможет вернуть всё на прежнее место.

Телефон снова начинает вибрировать. И снова Сергей.

Вера смотрит на меня, но ничего не советует. Я принимаю вызов и подношу телефон к уху.

— Да.

На том конце несколько секунд молчат.

— Ты в доме?

— Да.

— Зачем ты туда поехала?

Вопрос звучит так, будто я забралась в чужое помещение без разрешения.

— Потому что мне нужно где-то жить.

— У тебя есть, где жить.

— В той квартире сейчас живёт человек, которого я не хочу видеть.

Он шумно выдыхает.

— Лида, не говори глупостей.

Я чувствую, как пальцы крепче сжимают телефон.

— Что именно тебе показалось глупостью?

— Ты всё доводишь до крайности. Уехала, втянула Веру, теперь решила поселиться среди стройки. Зачем устраивать показательное выступление?

Вера сидит напротив, но делает вид, что смотрит в окно. Я встаю и отхожу к дверям, хотя прекрасно понимаю, что она и так слышит каждое слово.

— Я ничего не показываю, Сергей. Я ушла от мужа, который мне изменял.

— Я уже признал, что совершил ошибку.

— Ты называешь несколько месяцев лжи ошибкой?

— Люди ошибаются не только один день.

Он произносит это с такой усталой уверенностью, словно объясняет мне простую истину, которую я из упрямства не желаю принять.

— Что ты хочешь?

— Чтобы ты вернулась, и мы спокойно всё обсудили.

— Мы уже обсудили.

— Нет. Ты задавала вопросы, а потом ушла, не дав мне ничего объяснить.

Я закрываю глаза.

— Ты объяснил достаточно.

— Тогда почему ты ведёшь себя так, будто тридцати трёх лет вообще не было?

Я медленно прислоняюсь плечом к стене.

Вот оно.

Первый аргумент, который он будет повторять снова и снова. Наши годы, превращённые в долг, который я теперь обязана ему вернуть прощением.

— Они были, Сергей. Именно поэтому мне так больно.

Он замолкает, потом говорит уже мягче:

— Неужели ты действительно готова перечеркнуть всё из-за одной моей ошибки?

Я смотрю на Веру. Она сидит совершенно неподвижно, только ладонь, лежащая на столе, медленно сжимается в кулак.

— Не я перечеркнула наш брак.

— Лида...

— Ты сделал это тогда, когда впервые соврал, куда едешь. Или, когда вернулся от неё и лёг рядом со мной. Или, когда отдал ей мамину тетрадь. Выбери любой день, который тебе больше нравится.

Его дыхание становится тяжёлым.

— Я приеду.

— Не нужно.

— Нам необходимо поговорить лично.

— Я не хочу тебя видеть.

После этих слов наступает тишина. Я сама не ожидала, что смогу их произнести так спокойно.

Сергей тоже не ожидал.

— Ты сейчас не в себе, — наконец говорит он. — Я всё равно приеду.

Связь обрывается прежде, чем я успеваю ответить.

Я ещё несколько секунд держу телефон у уха, потом медленно опускаю руку.

— Он едет? — спрашивает Вера.

— Да.

— Я останусь.

— Нет.

— Лида...

— Вер, пожалуйста. Это наш разговор.

Она хмурится.

— Ты уверена?

— Нет. Но всё равно должна остаться одна.

Вера долго смотрит на меня. Потом поднимается, убирает кружки в раковину и надевает пальто.

У двери обнимает меня так крепко, будто этим жестом вселяет уверенность.

— Телефон держи рядом.

— Хорошо.

— И если он начнёт давить...

— Я позвоню.

Она явно хочет сказать что-то ещё, но передумывает. Через несколько минут садится в такси, и машина исчезает за воротами. А я остаюсь посреди прихожей.

Дом снова затихает, только теперь тишина уже не кажется спокойной. Она натянута, как струна. Я прохожу на кухню, ополаскиваю кружки, складываю бутерброды в холодильник, поправляю полотенце на спинке стула. Занимаюсь всем подряд, лишь бы не смотреть на часы, но время всё равно идёт.

Через сорок минут за воротами слышится звук двигателя. Я замираю возле раковины. Машина останавливается во дворе, хлопает дверца. Слышу несколько шагов по гравию.

Сергей не звонит, просто стучит в дверь. Три раза, так же, как всегда стучал, когда забывал ключи.

Я вытираю руки, хотя они сухие, и иду открывать.

Он стоит на крыльце без пальто, только в тёмном пиджаке. Наверное, вышел из машины слишком быстро. Волосы растрёпаны ветром, под глазами залегли тени. В одной руке большой бумажный пакет.

— Ты всё-таки приехал.

— Я сказал, что приеду.

Он пытается войти, но я остаюсь в дверном проёме. Сергей останавливается. Всего на секунду в его лице появляется растерянность. За тридцать три года ему ни разу не приходилось ждать разрешения, чтобы войти в наш дом.

— Что в пакете?

— Продукты.

— Зачем?

— Здесь почти ничего нет.

Он говорит обыденным тоном, будто заехал после работы, как делал сотни раз. Хлеб, молоко, сыр, мясо. Забота, которой можно прикрыть всё остальное.

— Я сама могу купить продукты.

— Я знаю.

— Тогда зачем привёз?

— Потому что тебе нужно есть, Лида.

У меня вдруг сводит челюсть от знакомой интонации. Так он говорил, когда считал вопрос закрытым. Когда уже решил за меня, что мне нужно, и ждал только благодарности.

— Не заботься обо мне так, будто ничего не произошло.

Сергей устало проводит ладонью по лицу.

— Я не делаю вид, что ничего не произошло.

— Делаешь. Приезжаешь с продуктами, говоришь привычным голосом и ждёшь, что я впущу тебя, поставлю чайник, а потом мы сядем и будем спасать наш брак.

Он отводит взгляд к окнам.

— А разве не стоит хотя бы попытаться?

— Ты хочешь попытаться или просто вернуть всё, как было?

Сергей раздражённо выдыхает.

— Какая разница?

— Огромная. Чтобы попытаться, нужно признать, что прежней жизни больше нет. А ты до сих пор уверен, что я просто обиделась.

— Ты именно обиделась.

Я медленно спускаюсь на одну ступеньку. Теперь мы стоим почти на одном уровне.

— Нет, Сергей. Обижаются, когда забывают о годовщине или говорят что-то жестокое в ссоре. А когда муж несколько месяцев спит с другой женщиной, это называется иначе.

Он оглядывается, будто боится, что нас могут услышать соседи.

— Можно говорить потише?

— Здесь никого нет.

— Тем более не нужно устраивать сцену.

Я смотрю на него и вдруг понимаю, что он действительно не слышит себя. Он приехал без приглашения, привёз продукты, требует впустить его в дом и всё равно считает, что сцену устраиваю я.

— Я не собираюсь возвращаться.

На этот раз он смотрит прямо на меня.

— Сейчас ты так говоришь.

— И завтра скажу то же самое.

— Ты не знаешь, как тебе будет через месяц.

— Зато знаю, как мне было вчера.

Он ставит пакет на ступеньку.

— Нам по пятьдесят с лишним лет, Лида. Мы прожили вместе тридцать три года. Куда ты теперь? Зачем начинать всё сначала?

И вот тогда я слышу в его голосе не страх потерять меня.

Уверенность.

Он не сомневается, что мне некуда идти. Что возраст, привычка и общая жизнь рано или поздно заставят меня вернуться. Что я слишком долго была его женой, чтобы суметь стать кем-то ещё.

— Мне не нужно начинать всё сначала, — отвечаю я. — Мне нужно просто продолжить без тебя.

Его лицо меняется, едва заметно, но я вижу.

— Ты говоришь сейчас на эмоциях.

— Возможно. Но развод всё равно будет.

Слово «развод» было произнесено еще вчера. Но лишь сейчас осознаю, что оно окончательное.

Не в мыслях.

Не перед Верой.

Сказано ему. С полной уверенностью. Хотя чувствую, как внутри всё дрожит.

Сергей медленно выпрямляется.

— Какой ещё развод?

— Обычный.

— Ты не можешь серьёзно принимать такие решения за один день.

— А изменять мне можно было несколько месяцев?

— Я не это сказал.

— Ты всё время говоришь не то, Сергей. А потом объясняешь, что я неправильно поняла.

Он сжимает губы, несколько секунд смотрит на меня, а потом резко разворачивается и идёт к машине.

Я остаюсь на крыльце, думаю, разговор закончен, но Сергей открывает заднюю дверь, наклоняется внутрь. Долго что-то ищет, переставляет пакеты, потом возвращается. В его руках старая коричневая тетрадь, завёрнутая в знакомый льняной платок.

Мир вокруг будто отступает.

Я перестаю слышать ветер, птиц, даже шаги Сергея по гравию.

Вижу только синюю веточку, вышитую мамой на краю ткани.

— Чуть не забыл отдать, — говорит он.

Эти слова ударяют сильнее, чем всё сказанное до этого.

Чуть не забыл.

Я смотрю на него, не протягивая рук.

— Где ты её взял?

— Забрал у Нины.

— Сегодня?

— Утром.

— Она сама отдала?

Сергей раздражённо дёргает плечом.

— Какая разница? Тетрадь у тебя. Теперь ты довольна?!

У меня.

Как будто он возвращает вещь, случайно взятую на время. Как будто речь не о месяцах лжи, не о чужой книге, не о памяти моей матери.

Он протягивает свёрток ближе.

— Возьми. И давай хотя бы закроем этот вопрос.

Я медленно поднимаю глаза.

— Какой именно?

— С тетрадью.

— Ты думаешь, если вернёшь её, я успокоюсь?

Он молчит, и в этом молчании рождается ответ.

Да.

Именно так он и думает.

Я осторожно принимаю тетрадь. Пальцы сразу находят знакомый загнутый уголок под тканью. Она настоящая, мамина тетрадь.

Моя.

На мгновение к горлу подступает такая боль, что я не могу вдохнуть. Но я не прижимаю тетрадь к груди, и не плачу. Просто держу её обеими руками, боясь ослабить пальцы.

Сергей делает шаг ко мне. В эту секунду, вижу, как на его лице появляется надежда.

— Лида...

Я отступаю на шаг, будто шарахаюсь от чумы.

— Спасибо, что вернул.

Он останавливается.

— Вот видишь. Всё можно решить.

— Нет.

Надежда в его глазах исчезает не сразу.

— Что «нет»?

— Тетрадь ты вернул, — смотрю ему прямо в глаза и добавляю, — А жену потерял.

Несколько секунд он стоит неподвижно, потом внезапно усмехается, но слишком натянуто.

— Не говори глупостей.

— Уезжай, Сергей.

— Ты ещё пожалеешь об этих словах.

— Возможно! Но это будет уже моя ошибка. Не твоя.

И резко закрываю дверь прежде, чем он успевает ответить. Тетрадь остаётся у меня в руках. Я прислоняюсь спиной к двери и слушаю, как Сергей несколько секунд стоит на крыльце. Потом слышу его шаги, хлопок автомобильной дверцы, звук двигателя.

Только когда машина выезжает со двора, я позволяю себе опуститься на ближайший стул. Продукты, что привёз Сергей, так и остались за дверью. Их нужно забрать. Только сейчас не хочу. Не из-за вредности. Сил нет держаться на ногах. Я будто опустошена этим разговором и мне нужно просто отдышаться.

Смотрю на мамину тетрадь, и осторожно развязываю узел на платке. Коричневая обложка появляется медленно, словно мама возвращается ко мне по частям. Провожу пальцами по знакомой царапине и вдруг замечаю то, чего раньше не было.

Между страницами торчит белый лист. Я осторожно вытаскиваю его. А на нём всего несколько строк, написанных незнакомым женским почерком.

«Лидия Георгиевна, нам необходимо встретиться. Вы не знаете всей правды.

Нина Рудина».

Глава 10

Записка лежит на столе рядом с тетрадью. Я не помню, сколько времени смотрю на неё. Может быть, минуту. Может, десять. За воротами давно стихает двигатель Сергея. В доме снова тихо, только котёл негромко гудит за стеной и где-то наверху время от времени потрескивает дерево.

«Лидия Георгиевна, нам необходимо встретиться. Вы не знаете всей правды.

Нина Рудина».

Смотрю на записку, и в голову лезут какие-то глупости. Оцениваю ровный почерк, без исправлений, ни одной торопливой буквы. Будто Нина не прятала записку между страницами чужой семейной тетради, а подписывала открытку.

«Что за глупости?! Не о том думаешь!» — мысленно одёргиваю себя и переворачиваю лист.

С обратной стороны номер телефона. Первые три цифры я почему-то запоминаю сразу.

Телефон лежит на подоконнике. Достаточно протянуть руку, набрать номер и услышать её голос.

Я даже представляю, как она ответит. Возможно, не сразу. Возможно, сначала посмотрит на экран, глубоко вдохнёт, выйдет из комнаты, чтобы никто не слышал, лишь потом скажет:

«Лидия Георгиевна?»

И что дальше?

Я должна буду спросить, давно ли она спит с моим мужем?

Любит ли его?

Что он обещал?

Где они встречались?

Знала ли она, что по воскресеньям мы ездим к дочери и внукам?

Знала ли, что в августе Сергей сам выбирал мне подарок на день рождения, а вечером говорил тост о том, как ему повезло с женой?

Вопросы приходят один за другим, так быстро, что не успеваю удержать один, как уже появляется следующий.

А потом понимаю… дело не в вопросах.

Я боюсь ответов.

Сергей сказал — с января.

Несколько месяцев.

Ошибка, которая почти закончилась.

Я ему не верю.

Но пока его слова остаются единственной версией, у меня есть хотя бы крошечное место, где можно спрятаться. Можно сказать себе, что всё началось недавно. Что большая часть нашего брака была настоящей. Что прошлый Новый год ещё принадлежал нам. Что летом, когда мы выбирали цвет для кухни, Нины в нашей жизни не было.

Если я позвоню, этого места может не остаться.

Я складываю записку пополам. Потом ещё раз. Лист становится маленьким и плотным. Я держу его между большим и указательным пальцами, не понимая, куда деть. Выбросить не могу. Оставить на столе тоже. Машинально подсовываю её под сахарницу. Делаю два шага к окну, затем останавливаюсь и оборачиваюсь.

Нет! Почему-то кажется, что даже оттуда она продолжает смотреть на меня.

Возвращаюсь и достаю записку. Открываю сумку и убираю во внутренний карман. В конце концов, подальше от глаз.

Не сегодня!

Это точно!

Тетрадь остаётся передо мной.

Я развязываю платок до конца и медленно провожу ладонью по обложке. Потёртый картон холодный. На нижнем углу тёмное пятно, там мама однажды пролила вишнёвый сок и долго сердилась, что не успела вытереть.

Раньше я бы сразу открыла тетрадь, проверила страницы, фотографии, вложенные записки. Сейчас пальцы не слушаются.

Нина держала её в руках, листала, читала мамины слова. Возможно, делала закладки. Фотографировала и переписывала. Отдавала редактору.

И всё же это мамина тетрадь.

Не Нинина.

Не Сергеева.

Мамина!

Я открываю первую страницу.

В правом верхнем углу привычная надпись:

«Корнеева Георгина Степановна. Не терять».

Слова выведены с нажимом. Мама всегда так подписывала важные вещи, будто заранее подозревала весь мир в рассеянности.

Я касаюсь её имени кончиком пальца.

— Вернулась, — шепчу я.

Голос ломается на последнем слоге. Приходится закрыть тетрадь. Горло сжимается от удушающих ощущений горечи.

На сегодня достаточно.

Я поднимаюсь, и только тогда вспоминаю о продуктах, оставленных Сергеем за дверью. Пакет стоит на верхней ступеньке. Рядом лежит батон, выпавший через разошедшийся край. Успел отсыреть от влажного воздуха.

Я смотрю на всё это из дверного проёма.

Можно оставить.

Пусть приезжает и забирает вместе со своей заботой…

Но молоко скиснет, мясо испортится, сыр заветрится. Продукты ни в чём не виноваты. И я поднимаю пакет и заношу в дом. На кухне разбираю покупки. Молоко. Яйца. Сыр. Курица. Масло. Яблоки. Банка абрикосового джема.

На крышке клетчатая ткань, перехваченная бечёвкой, а на этикетке от руки написано:

«Абрикос. Урожай этого года».

Держу банку перед собой и невольно задумываюсь, что это с фермы Нины. И почему-то даже не сомневаюсь.

Сергей всегда любил абрикосовое варенье с целыми половинками. Мама варила специально для него. Я предпочитала вишнёвое, Катя — малиновое, а Сергей каждый август спрашивал:

— Абрикосы купила?

Теперь ему, возможно, больше не нужно спрашивать. Нина выращивает их сама.

Я ставлю банку на стол резче, чем собиралась. Стекло глухо ударяется о дерево.

Крышка остаётся целой.

Жаль.

Эта мысль приходит неожиданно и почти смешит меня.

Почти.

Я убираю джем в дальний угол холодильника и заслоняю кастрюлей. Потом закрываю дверцу и прижимаю ладонь к холодному металлу.

«Завтра же верну ему, хотя бы эту банку с джемом!» — твержу себе уверенно и от этого решения выдыхаю с каким-то облегчением.

Мне нужно лечь.

Просто лечь и не думать.

Но стоит подняться в спальню, как я снова увижу вторую половину кровати. Поэтому достаю из сумки домашние брюки, переодеваюсь прямо на кухне и начинаю снимать защитную плёнку с нижних шкафов. Она отходит плохо. Рвётся узкими полосами, липнет к пальцам. Я поддеваю край ногтем и тяну, затем ещё раз. На третьем шкафчике ломается ноготь.