Бывшие. Кавказский вор

Табличку держал высокий мужчина в строгом пальто. У него были ровные плечи и взгляд человека, который умеет стоять, когда другим невыносимо.

— Госпожа Мехмедова? — безупречный русский, без попытки улыбки.

— Да, — ответила Кармен также, чисто на русском, но с лёгким мягким акцентом.

Она прожила почти всю жизнь в Испании, но мать всегда говорила: «Не забывай язык, это твой дом, даже если его нет рядом».

— Я Тимур, ваш водитель. Меня прислали за вами. От вашего отца. — Лёгкий поклон головой. — Позвольте ваш багаж.

«От вашего отца».

Слова больно скользнули по сердцу. Она кивнула. Чёрный чемодан казался слишком лёгким для того, что она везла. Документы. Несколько платьев. Несколько пар обуви. И маленькая шкатулка с письмами мамы. Всё её прошлое помещалось в четыре слоя пробкового дерева.

У стеклянных дверей её ждала машина, чёрный седан с глухо мерцающими фарами. Воздух снаружи был холоден и пах горами, бензином и дорогой кожей.

Когда Кармен вышла, к ней сразу подошёл высокий мужчина в длинном пальто с перчатками без изъяна, как будто только что вышел из кадра старого фильма. Его движения были точными, спокойными.

— Мадемуазель, — произнёс он с лёгким французским акцентом, чуть склонив голову. — Я Керим, буду сопровождать вас. Отец просил вас не волноваться. Всё будет в порядке. Мы доставим вас, как и куда скажете.

Его голос звучал мягко, и Кармен впервые за день почувствовала, как напряжение в плечах чуть ослабевает.

— Я не волнуюсь, — ответила она. Слишком быстро. Убеждая скорее себя в этом, чем окружающих.

Он галантно распахнул перед ней дверцу автомобиля. Кармен поблагодарила лёгким кивком.

Пока Керим помогал ей сесть, Тимур без лишних слов взял багаж и аккуратно поместил чемоданы в багажник. Затем занял место за рулём.

Керим закрыл дверцу и сел рядом с ней, чуть повернувшись:

— Дорога займёт около часа. Если захотите остановиться, просто скажите.

Кармен молча кивнула, глядя в боковое окно. В отражении мелькали горы, огни аэропорта и её собственные глаза, чуть растерянные, как у человека, который не знает, куда возвращается.

Они поехали. Город был низким и широким, как ладонь. Дороги прямыми на равнинах и бешено изломанными у подножья гор. Солнце стояло низко. Зима здесь была другой, пахла железом, сырым камнем и дровами.

— Это недолго, — сказал Тимур с переднего сиденья. — Дом вашего отца в ущелье. Там красиво. Тихо.

«Дом моего отца». Кармен смотрела в окно и ловила свои отражения в затемнённом стекле. Всё здесь казалось ей чуждым. Девушка, которая знала, как держать спину, как пройти на сцену, как улыбнуться прессе, как танцевать так, чтобы люди плакали. Сейчас не знала, как войти в дом мужчины, который отказался от неё ради закона, которого она не принимала.

— Он действительно болен? — спросила она наконец.

— Да. — Тимур не повернулся. — Ему трудно. Но он хочет видеть вас. Очень.

«Очень». Снова это слово. Как будто интенсивность могла компенсировать пустоту лет.

— А его семья? — голос прозвучал чуть тише, скрывая окрас дрожи.

— Знает немного. — Керим перехватил взгляд Кармен в зеркале. — Но это дело главы дома. Он велел пригласить. Его слово – закон. Остальное он будет говорить сам.

Она кивнула. Пальцы нашли браслет на запястье. Кожаный, с серебряной подвеской, которую ей подарила мама на шестнадцатилетие. «На удачу». Кармен никогда не верила в талисманы, но сегодня держалась за эту крошечную вещицу, как ребёнок за краешек одеяла.

Дорога сузилась. Камни стали ближе. Снег лежал на уступах неровно, серыми языками. Машина взяла вираж, другой, третий. Кармен закрыла глаза. Ей казалось, что горы дышат. Словно у каждой скалы есть сердце, которое медленно и терпеливо считает шаги тех, кто проходит мимо.

— Вы ведь впервые у нас? — осторожно спросил Керим, обернувшись к ней. Голос был мягкий, доброжелательный, скорее попытка разрядить тишину, чем праздное любопытство.

— Впервые, — коротко ответила Кармен, не отрывая взгляда от окна.

— Вам понравится, — улыбнулся он, будто знал это наверняка. — Даже тем, кто уезжает навсегда, потом снится этот ветер.

Он сказал это просто, без пафоса, как человек, который любит свою землю и знает, что она умеет касаться души.

Кармен улыбнулась краешком губ:

— А мне давно ничего не снится.

Воздух в машине снова стал тихим, и только шум дороги звучал, как дыхание прошлого.

Она отвернулась, чтобы не выдать эмоций.

Дорога тянулась длинной петлёй. Солнце пробивалось сквозь облака, оставляя на горах блики, похожие на золото.

Кармен вспомнила, как мать когда-то показывала ей старую вырезку из газеты с фотографией отца.

Тот же свет, тот же гордый профиль.

«Он с этих мест, милая. Горцы не плачут, у них внутри горит огонь, который не видно», — говорила тогда мама.

Но сейчас этот огонь она чувствовала в себе и он обжигал.

Стараясь перевести дыхание, Кармен прикрыла веки и мысленно вернулась домой. В момент, когда мама была еще рядом.

Малага. Ночной зал. Запах апельсинов и вина. Мамин смех, глухой, тёплый, когда она впервые увидела фламенко. «Это не танец, милая. Это исповедь. Если начнёшь, уже не остановишься».

Кармен тогда не поверила, а потом поняла. У каждого шага, своя боль. У каждого удара каблука, своё «почему». Она выучила движения раньше, чем слова для того, чтобы описать, что у неё внутри. И когда мужчины спрашивали, кто она — испанка, русская, кто ещё, — она отвечала: «Я — танец». Это была единственная правда, в которой не было отца.

…Потом мама заболела. Сначала это был усталый кашель, потом, белая бумага с тёмными точками, короткая фраза врача: «Нужно быть сильной. Время против нас».

Время против всех, подумала тогда Кармен. Особенно против тех, кто слишком долго молчал.

Но она не знала, что уже в ту минуту, когда машина поднялась выше над ущельем, время перестало быть против, оно просто начало считать их секунды.

Глава 4

Солнце медленно клонилось к закату. Трасса тянулась между горами, петляла всё уже, пока зимний свет не стал тусклым и густым, как старое вино. Внизу под обрывами сверкали куски реки, похожие на холодное зеркало. Кармен смотрела на них через стекло машины и думала, что эта дорога будто тянет её не вперёд, а назад, туда, где всё началось и где всё было сломано задолго до её рождения.

Где-то далеко, в другом конце ущелья, в доме, окружённом садами и каменными стенами, уже знали, что она прилетела.

Дом готовили к приезду. Убирали старые портреты, зажигали камины, накрывали столы, хотя сам хозяин едва ел последние недели.

Рашид Мехмедов не отходил от окна.

Два дня он жил в ожидании. С того момента, как позвонил юрист и сказал сухим голосом:

— Она согласилась. Прилетает в субботу.

Он тогда не сразу понял смысл слов. Казалось, время остановилось, а воздух стал тяжелее. Потом опустился в кресло и только прошептал:

— Аллах… значит, не всё потеряно.

Но путь к этой минуте был долгим.

Он много лет не мог решиться, но однажды переборол страх вины. Поднял трубку, вызвал Ризвана. Тот пришёл, как всегда, без суеты, сдержанный, чёрная рубашка, спокойный взгляд.

Лишь ему он мог доверить свою тайну.

Лишь ему Рашид доверял безоговорочно.

Ризван слушал молча. Он не перебивал, не задавал лишних вопросов, только изредка кивал. В его глазах мелькнула тень, не жалости, а чего-то иного, глубже. И тот взялся за дело. На следующий день он уже копался в старых записях. Контракты, миграционные списки, архивы театров. Сначала обычная техническая сводка. Имена, адреса, даты, всё сходилось в одну точку. Каролина Мехмед, 27 лет, преподаватель танцев в Малаге, дочь Софьи Кузнецовой.

А потом, фото.

Ризван не сказал Рашиду ничего лишнего. Лишь передал нужные документы, подтвердил адрес и сообщил, что связь с женщиной установлена.

С того дня сон ушёл от него окончательно.

Рашид, получив данные, вызвал юриста, старого, надёжного человека, служившего семье десятилетиями.

— Передай ей письмо, — сказал он. — Без лишних слов.

Тот поехал.

Вернулся через три дня.

— Отказалась.

— Сказала что-нибудь?

— Только одно, что слишком поздно.

Рашид тогда долго молчал. Потом поднялся, налил себе воды, отпил глоток и тихо сказал:

— Мы все опаздываем, сын мой. Все.

Но уже через неделю юрист принёс другую весть, что его очередное письмо дошло. И она всё-таки согласилась.

Согласилась не ради него, а ради точки. Ради того, чтобы закончить историю, начатую им. И этого было достаточно.

Теперь, стоя у окна, он чувствовал, как приближается не просто встреча, а его искупление перед дочерью.

Перед смертью человек вспоминает не дела, а лица. И Рашид знал, именно это лицо будет последним, что он захочет увидеть.

***

В комнате было полумрачно.

Лампа горела мягким светом, в углу тикали старые часы.

На столе лежало то самое фото, Софья с маленькой девочкой на руках, снятые в московском дворе, где снег ещё был чистым. Он коснулся снимка пальцем, как будто боялся стереть остатки прошлого.

Дверь скрипнула.

Вошёл Ризван.

Он стоял в полутьме, высокий, собранный, будто всегда был частью этого дома.

— Есть новости? — спросил он.

— Прилетела, — коротко ответил Рашид.

Пауза повисла между ними, как дыхание перед бурей.

— Спасибо, что помог, — тихо добавил старик. — Без тебя я бы не решился.

— Не благодарите, — ровно сказал Ризван. — Иногда прошлое всё равно находит нас. Даже если мы не ищем.

Рашид кивнул, устало опустился в кресло.

Он понимал, что этот человек перед ним, не просто советник, не просто партнёр. В Ризване было что-то, что притягивало и тревожило одновременно. Сила и пустота. Может быть, поэтому он выбрал именно его. Интуитивно, как доверяют только тем, кто пережил собственную боль.

Снаружи стемнело.

Вечер ложился на дом мягким бархатом, и в окнах отражался огонь камина.

Рашид молчал долго, потом выдохнул:

— Хочу, чтобы ты был рядом. Когда она войдёт. Не для дел. Просто… будь.

— Как пожелаете, — кивнул Ризван.

И вдруг Рашид заговорил, будто клапан сорвало.

— Знаешь, — хрипло выдохнул он, — я всё просчитывал, всё держал под контролем. Деньги, связи, враги, партнёры… Только не жизнь.

Он усмехнулся коротко, безрадостно, и допил остаток.

Ризван молчал.

Каждое слово старшего звучало, как признание на исповеди.

— Когда-то я думал, — продолжил Рашид, — что защищаю их, отдалившись. Что, если не буду рядом, им будет проще.

Он медленно провёл ладонью по лицу, будто стирал не морщины, а память.

— Глупости. Тогда мне казалось, что мужчина должен выбирать между долгом и любовью. Я выбрал первое. Долг, дом, семья. А потом просто не осталось, куда возвращаться.

Он на миг замолчал, глядя куда-то в бок, будто за той стеной мог увидеть прошлое.

— Она тогда была совсем крохой, — прошептал он. — Такая упрямая, как мать. И когда уходил, я сказал… что вернусь. А потом не вернулся. Сколько лет прошло, а я всё помню, как она стояла у ворот, в красном пальтишке и молчала. Не заплакала. Даже не спросила «почему». Только смотрела. Эти глаза теперь снятся мне каждую ночь.

Рашид сжал бокал, и стекло чуть не треснуло.

— Я устал быть виноватым, Ризван. Устал просыпаться с этим грузом. Я не знаю, как она меня встретит. Но если захочет плюнуть в лицо… я заслужил! Если уйдёт снова… я не удержу. Но хоть на миг… пусть узнает, что я жив, что не забыл. Всегда помнил о них… Я отдам ей всё. Всё, что нажил, что смог, что потерял. Пусть возьмёт этот мир, он давно не мой.

Он резко выдохнул и отвернулся.

На миг показалось, будто воздух в комнате сгустился.

Ризван стоял молча и просто слушал.

Ни одно слово не шевелилось в горле. Потому что каждое признание старшего отражалось эхом в нём самом, как чужая, но знакомая боль.

«Ты не знаешь, кого ждёшь, старик, — мелькнула мысль, — Ты хочешь прощения, а я возмездия. И всё это замкнулось на ней…»

— Она приедет, — тихо сказал он, когда тишина стала невыносимой, — Дайте ей просто время.

— Думаешь, простит?

Ризван посмотрел прямо в глаза.

— Я думаю… — он сжал кулаки, чтобы не дрогнуть голосом, — что иногда не мы выбираем, кого прощать. Это выбирает сердце.

Рашид кивнул. В этот миг выглядел постаревшим лет на десять.

Он поставил бокал, подошёл к окну и долго смотрел в темноту, что поглотила весь горизонт.

— Я только хочу увидеть её улыбку, — прошептал он, — Хоть раз. И тогда… всё остальное, уже неважно.

Ризван отвёл взгляд. Потому что знал, что также не достоин её улыбки...

Когда он вышел из кабинета, по коридору прошёл лёгкий холодок.

Ризван остановился, глядя на картины на стенах, семейные портреты, жёны, сыновья.

Ни одной женщины с глазами, похожими на её.

Кармен…

Он прошептал это имя беззвучно.

Ему казалось, оно звенит под потолком, как тетива, натянутая между небом и землёй.

Он знал, впереди ночь. И утро.

Но, перед этим, момент, когда она войдёт в этот дом, и всё, что он строил два года, рухнет.

Внизу, во дворе, слуги развешивали фонари.

Ворота приоткрыли, готовясь к приезду. В доме шептали, что господин ждёт важную гостью, но никто не знал, кого именно.

Только Ризван и сам хозяин.

Слуги суетились, а в воздухе витал запах свечей, яблок и железа.

Всё готово.

Дом, где тени длиннее слов, ждал.

Ждал женщину, что несла с собой прошлое, и мужчину, что собирался впервые за много лет произнести слово, которое не мог сказать никому:

Прости…

Глава 5

Колонна из двух машин въехала под каменную арку. Ветер стих, звук мотора стал густым и коротким. Дом оказался не дворцом, как в журналах, а крепостью, широкие стены, узкие окна, большие двери. Внутри горел жёлтый свет.

Кармен вышла из машины и замерла, убирая платок с лица. Холод с гор обдавал щеки, он был такой же резкий, как и тот мир, в который она шла. Под ногами хрустел снег, шаги её отдавались в широком дворе, где в фонарях мерцали крохотные искры, будто кто-то рассыпал звезды по черному бархату ночи.

Она шла медленно, как привыкла, в ритме танца, где каждое движение имеет цену. Внутри неё звучала музыка, память тела. Удары каблуков, треск кастаньет, вздох аккордеона.

Тот ритм, что когда-то рождал жизнь.

Тот, под который теперь билось сердце.

И только мелодия, живущая в глубине памяти, гитара, скрипка, дыхание «Azul» Джесси Кука, помогала ей идти вперёд.

Не сбежать. Не сорваться назад.

На крыльце стояли двое. Один из них, старик в тёмной папахе, и мужчина лет сорока пяти, в тёмном пальто, с лицом, на котором каждая черта была словно начертана ножом.

— Это Самир, — шепнул Керим, — Старший сын.

Холод ударил в лицо. Воздух пах дымом и хвоей. Кармен ступила на камень, чувствуя, как пятки отзываются на твёрдость земли. Самир шагнул навстречу, остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Добро пожаловать, — сказал он сухо. — Карина.

— Каролина, — поправила она вежливо.

— Здесь, ты — Карина, — он произнёс это без угрозы, как правило, — Отец ждёт.

Она кивнула. Старик в папахе глянул теплее, чем старший брат.

Внутри дома было тепло. Каменные стены держали жар и тайны. На стенах висели ковры, старые фотографии, оружие. Пахло специями, деревом и ладаном.

— Сюда, — тихо сказала женщина в платке, Хадижат, домоправительница, — Сначала чай.

Чай был густым и сладким, как поздний сон. Она едва пригубила, язык был сух, как песок. Хадижат подала лепёшки, сыр, мёд. Кармен попробовала из вежливости. И вдруг, будто удар током, вкус был родным. Домашним. На секунду ей захотелось плакать.

— Вы очень на неё похожи, — сказала женщина тихо, вдруг наклоняясь ближе.

— На кого? — Кармен подняла глаза.

— На вашу мать. Я видела её… раньше.

Эта простая фраза стала, как укол. В горле стало тесно. Кармен отвернулась к окну. Горы стояли близко, как свидетели.

— Я готова, — сказала она, — Могу ли теперь повидать отца?

Хадижат провела её до лестницы.

Там вновь стоял Самир, молчаливый, сдержанный. Он жестом указал наверх.

Она поднялась по ступеням, держа голову прямо. Но внутри дёрнулась струна, ей было страшно. Не страх перед рукопожатием с чужим человеком, а страх перед тем, что в её сердце откроются старые раны. Она помнила глаза матери, тот бессильный вопрос в них: «почему он ушёл?» Она помнила свою маленькую руку, сжимающую пальцы матери, и тот звук, как дверь закрылась, как дом остался пуст.

Коридор был длинным, свет мягким, лестница старой, но крепкой. Самир подошёл к двери, где на полированной деревянной панели лежала тень от резной лампы. Постучал дважды и не вошёл. Подождал секунду, две, три, после чего открыл и отступил, давая ей дорогу.

Когда дверь его кабинета приоткрылась, мир словно ушёл в паузу. На пороге стоял Рашид. Не изваяние, а человек, с морщинами, выжженный долгими годами. Он выглядел старше, чем её воспоминания могли представить. Его лицо побледнело от волнения, но в глазах горел странный, тёплый огонёк.

В груди больно защемило. Гулко застучало сердце от волнения.

Она знала его только по вырезкам и по снам.

И вот видела впервые спустя столько лет.

Он подошел не сразу, сначала сделал шаг, затем ещё один, будто боясь приблизиться. Руки дрожали, ноги казались ватными, и всё же он нашёл в себе силы и вышел навстречу.

— Кариночка… доченька… — его голос хрипел от волнения, но и в нем слышалось то, что невозможно передать на бумаге.

А чуть поодаль, скрытый тенью, в углу стоял Ризван, наблюдая за встречей отца и дочери.

***

Ризван стоял чуть в стороне, в глубине просторного зала.

Теплый свет бра из-под резных плафонов ложился на мрамор полосами, мягкими, золотыми, будто от пламени старинных ламп. Тени скользили по стенам, и каждый силуэт жил своей тишиной. Шум голосов, движение, звон бокалов, всё казалось далеким, будто через толщу воды. Только одно он слышал ясно — собственное сердце.

Она должна была прийти.

Он знал.

Готовился. Мысленно.

Клялся, что не дрогнет, когда увидит.

Но внутри всё было иначе, напряжение висело под кожей, будто тонкая проволока натянутая до предела.

И вдруг — шаги.

Тонкие каблуки по каменному полу.

Шелест ткани.

Запах жасмина и пудры.

И время остановилось…

Ризван поднял взгляд.

Она вошла.

Как раскалённое железо, прожигая землю под его ногами.

Каролина.

Кармен.

Его Кармен.

И всё вернулось, как удар в солнечное сплетение.

Два года.

Твою ж мать!

Два проклятых года, а он помнил каждый изгиб её тела, каждую тень на лице, как она смеялась в Малаге под звуки гитары, как бросала ему вызов на сцене, танцем, в котором горела страсть.

Музыка будто прорвалась изнутри.

Сначала глухо, как гул крови в висках, потом громче, чище…

Скрипка, как её дыхание.

Аккордеон, как его сжатая грудь.

Сейчас же, она стояла.

Холодная. Уверенная. Неприступная.

Он не заметил, как Рашид вышел навстречу ей, неловко улыбаясь от волнения:

— Кариночка… доченька…

Это вынудило скинуть наваждение, что мороком окутывал его, унося в воспоминания прошлого…

Глава 6

От хриплых слов отца, Кармен неожиданно остановилась. Замерла на мгновение.

Хотела улыбнуться, и ничего не вышло. В её горле застрял комок. Слёзы просились наружу, но она держалась.

Так, как учила мама.

«Боль, тоже ритм, дыши в такт».

Отвечать вежливо было проще, чем выпустить наружу всю ту бурю.

— Здравствуйте, — прошептала она. И услышала, как звучит её голос. Чужой, не испанский, не московский. Что-то между.

Его рука нашла её ладонь. Он взял её за пальцы так, будто это был последний жест, который он мог сделать. Её пальцы были прохладны, будто всё тепло осталось на сцене в Малаге.

— Ты приехала, доченька, — сказал он. — Я долго ждал этого дня.

Слова его падали, как осколки. Она слушала, но внутри была стена, слова отпускались через сетку примирения, но не доходили до её сердца. Она вспомнила, как мать шептала ей когда-то, что люди иногда уходят не потому, что не любят, а потому что им кажется, что так будет лучше. Она не верила в такую логику. Иррационально, но искренне.

— Почему теперь? — спросила она тихо.

Её вопрос упал в тишину, и Рашид отвёл взгляд в сторону. В том взгляде было столько же благодарности, сколько и стыда. Он сцепил руки, будто хотел удержать дрожь.

— Если бы я просил прощения, я бы не имел права на эту встречу. Но я хочу, чтобы ты знала, что я ждал. Я помнил. Помнил всё.

Кармен смотрела на него. Хотела ответить резко, чтобы боль прорвалась наружу, чтобы слова ранили, как когда-то ранили её.

Но не смогла.

В груди, помимо боли, жило другое. Усталое, глубокое смирение. Будто годы научили её не мстить, а просто дышать. Она опустила глаза, и в этом движении мелькнуло что-то похожее на понимание. Но еще не прощение.

Она тихо выдохнула и, сама не осознавая зачем, посмотрела туда, куда секунду назад смотрел отец. В угол комнаты. Там, где стояла тень.

И лишь тогда заметила…

Сначала ей показалось, что свет дрогнул, от лампы, от огня в камине.

Но нет, это была не тень.

Это был мужчина.

Он стоял чуть в стороне, почти в полумраке, где отблески от пламени скользили по черному сукну его костюма.

Стоял неподвижно, как часть стены, как будто всегда был там, и просто ждал, когда его заметят.

И вдруг… она прочувствовала взгляд мужчины.

Чужой, знакомый, обжигающий.

До боли!

Сердце рванулось, будто в теле пробежал ток.

Всё внутри оборвалось.

Ризван.

Не имя. Не память.

Удар!

Она забыла, как дышать.

Он тоже…

Не сделал ни шага.

Не произнёс ни слова.

Но его глаза, тёмные, глубокие, впились в неё так, будто между ними не прошло ни дня.

Время замедлилось.

Тишина густела, как в музыке перед аккордом.

И где-то в глубине сознания она снова услышала тот ритм фламенко, гитару, её собственное дыхание.

Всё вернулось. Флешбеками.

Тень у стены шевельнулась, он вышел на шаг вперёд.

И теперь пламя из камина коснулось его лица.

Кармен вдохнула.

Нервно сглотнула.

Секунда, и мир стал глухим.

Только ритм сердца.

Тук, тук, тук.

Раз — пауза — удар… дыхание сквозь боль… не смотри…

Она отвела взгляд.

Он тоже.

Но оба знали, понимали, прошлое вошло в этот дом раньше, чем она переступила порог.

Боль и воспоминание. Ничего не изменилось.

Отец прервал неловкое молчание, вновь оборачиваясь в ту сторону, где стоял Ризван.

— Я вас не представил. Это Ризван Караев, — сказал Рашид, — Мой партнёр по бизнесу и доверенное лицо.

Ризван улыбнулся, полулукаво, полустерильно. Лишь на миг.

— Госпожа Мехмедова? — его голос был чужим, ровным, — Рад знакомству! И добро пожаловать домой!

Мгновение, и вновь их глаза встретились.

В них ощущалось узнавания. Только это перекрывала холодная вежливость.

Её губы задрожали. На миг ей показалось, что все слова мира растаяли.

Они стояли как двое, которые когда-то горели, но теперь вынуждены смотреть друг на друга через лёд.

Так, словно, они и не были знакомы, когда-то давно… в далеком прошлом.

Вдох. Выдох. Тело пронзила дрожь, как после сильного ритма в танце, когда сердце ещё бьётся, а музыка уже закончилась.

Только теперь, они стояли перед отцом.

Чужие.

Но словно связанные одной тайной.

Прошло две секунды, и в его улыбке не было тени признания. Она почувствовала эту улыбку, как ледяной нож.

— Благодарю, — произнесла она так, будто они действительно были незнакомы.

Их взгляды пересеклись ещё на секунду. Короткую, опасную, наполненную сломанными чувствами, виной, записками на подушке, дымом, испанской луной. Затем, расступились. Каждый взор… кудато в сторону, будто случайно.

Тишину нарушил кашель Рашида. Глухой, тяжёлый. Кармен чуть пошатнулась, но быстро взяла себя в руки. Ризван отступил в тень, при этом, не отводил глаз от её лица.

В комнате замерло молчание. Оно было не пустым, в нём звучал ещё не высказанный гам, который проживали их тела. Она опустила глаза, стараясь унять бурю. А он просто отвернулся. Занял позу, будто его не было вовсе, и в этот момент в комнату снова вернулась её реальность:

Отец…

Глава 7

Рашид заметил, как дрогнули её ресницы, списал на истощение, долгим перелётом.