Читать книгу Тонкий слой (Дарья Вельская) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Тонкий слой
Тонкий слой
Оценить:

5

Полная версия:

Тонкий слой

— В седьмом окне, внизу. Маленькие фигурки, на берегу.

Стас присел и вгляделся, и очки у него поехали вниз.

— Это что, город? Белоярск?

— Похоже.

— Весь потолок — город?

— Не знаю. Пока открыты девять квадратов по десять сантиметров на купол в сорок квадратных метров. Это как прочесть девять слов и пытаться понять роман.

— Но, — сказал Стас, — это же красиво.

Она не ответила. Смотрела на ласточек и думала о том, что человек, который когда-то написал их, сделал это не для комиссии, не для кого-то на потолке, а для кого-то внизу, кто сидит в кресле и поднимает голову. Эта мысль пришла так просто и так неожиданно, что на мгновение ей пришлось быстро заморгать.

Вера взялась за скальпель.

***

Третий день начался с воды и записки: «День третий. Если ласточки живы — кланяюсь им. Т.»

Она подняла бумажку, перечитала и положила в карман кофра. Просто так. На всякий случай.

К полудню открылось последнее, двенадцатое окно, и в зале собрались все, кто мог: Маргарита Львовна в кресле на краю сцены, Стас с лампой, пять человек из бригады Тимура, которые «зашли на минутку» и стояли уже второй час, и сам Тимур, молча сидящий на нижней ступеньке лесов с локтями на коленях. Он редко молчал. Вера уже поняла: когда он молчит, значит, видит то, чего боится.

— Это правда город? — спросил он наконец.

— Похоже на то.

— Наш?

— Если колокольня настоящая, то да.

— Она настоящая, — сказала Маргарита Львовна. — Её снесли в тридцать шестом. Я видела только фотографию в архиве. Но эта крыша, вот этот скат, это она.

Тимур поднялся. Подошёл к лесам и положил ладонь на стойку.

— Значит, на юбилее города у нас в театре висит… — он запнулся, подбирая слово, — висит сам город. Как он был. Под нашей краской.

— Под вашей краской, — подтвердила Вера. — Если очистить целиком, да.

— Сколько?

— Не четыре дня.

— Я знаю. Сколько?

Она на секунду закрыла глаза, пересчитала всё, что видела, и ответила без прикрас:

— Три месяца. Если работать вдвоём со Стасом и очень везти. Четыре, если нет.

Никто не пошевелился. Реставратор спрыгнул с кресла Маргариты Львовны и деловито пошёл вдоль сцены, как старый актёр после сотой премьеры.

— У меня два с половиной, — сказал Тимур.

— У меня тоже.

— Значит, мы не успеем.

— Значит, нужно решать, что мы успеем, — сказала Вера. — Открыть центр. Показать главное. Остальное оставить под лаком до следующей весны.

— Это можно?

— Это нужно. Так делают.

Он смотрел на неё долго, потом улыбнулся, и это была не прежняя быстрая, громкая улыбка, а другая, усталая и мягкая.

— Ладно, — сказал он. — Тогда делаем так. Я сдвину все работы по залу на два месяца вперёд. Пол, кресла, проводку сначала по фойе и сцене. Вы получаете купол целиком, хоть на круглосуточное дежурство ложитесь.

— А сроки?

— Сроки пусть болят у меня.

— Тимур Ильдарович…

— Просто Тимур, Вера Сергеевна.

— Просто Вера, — сказала она и сама удивилась, как легко это вышло.

Маргарита Львовна достала из кармана платок, промокнула уголок глаза и сказала в пространство:

— Какая пьеса пропадает.

***

Четвёртый день начался без бутылки. Вера дошла до зала, посмотрела на пустое место у двери и поймала себя на том, что ей этого не хватает.

Не то чтобы очень. Просто заметно.

Она повесила пальто, повернулась к лесам и увидела в зале женщину.

Женщина стояла в проходе между рядами, прямая, в светлом пальто цвета овсянки и с папкой под мышкой. Лет тридцать пять, тёмные волосы, собранные так тщательно, что каждая прядь казалась продуманной. На лице улыбка, которую Вера определила сразу: хорошо отрепетированная и полностью дружелюбная, за которой ничего нельзя разглядеть.

— Вы, наверное, реставратор, — сказала женщина. — Алина Мирзоева, администрация города. Руковожу программой юбилея.

— Вера Лисицына.

— Я знаю. Мне о вас много рассказывали. Вернее, Тимур рассказывал. Он очень… — она сделала едва заметную паузу, — …воодушевлён.

В дверях появился Тимур, и Вера увидела, как изменилось его лицо. Он не побледнел и не покраснел. Он просто стал на секунду тихим, как человек, который вдруг вспомнил, что забыл выключить плиту.

— Алина, — сказал он. — Ты же в Москве.

— Была. — Она подошла и легко, привычно, поцеловала его в щёку. — Вернулась. Теперь я здесь. Привет, Тимурчик.

Вера отвернулась к лесам и очень внимательно проверила, закреплена ли лампа.

— Вера Сергеевна, — сказала Алина за её спиной тем же любезным, ровным тоном. — Нам с вами нужно поговорить о сроках. И, если можно, прямо сейчас.

Глава 5. Сыр на верхней полке

Алина говорила негромко и очень по делу. Вера давно заметила, что люди, которые не повышают голос, обычно привыкли, что их слушают, и Алина оказалась из таких.

Они сидели в пустом фойе, на двух единственных уцелевших стульях под афишей «Ревизора» тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Реставратор лежал у ног Алины, как у старой знакомой, и Вера с досадой отметила, что кот ей ещё ни разу не позволил себя гладить.

— Четырнадцатое сентября, — сказала Алина. — День города. Открытие театра в семь вечера, губернатор, телевидение, сто двадцать приглашённых. Мне нужна одна вещь, Вера Сергеевна: чтобы, когда люди войдут в зал и поднимут голову, они ахнули.

— Я не могу гарантировать «ахнули».

— А что вы можете гарантировать?

— Центр. Круг диаметром около пяти метров. Город, река, ласточки. Остальное закрою временной тонировкой и оставлю на следующий год.

Алина кивнула, не записывая. Вера оценила это: человек, который запоминает всё сразу, обычно умеет считать.

— Хорошо, — сказала Алина. — Центр. Это уже лучше, чем мне обещали в июне. И ещё одно, чисто организационное. По субботам мы хотим пускать в театр горожан. По тридцать человек, группами. Они посмотрят, как идёт работа. Журналисты такое любят: процесс, живая реставрация, всё такое.

Вера положила скальпель, который, оказывается, всё это время держала в руке.

— Простите?

— Это уже согласовано с Тимуром.

— С Тимуром.

— Он сказал, что вы не будете возражать. — Алина улыбнулась. — Он, как всегда, очень уверен в людях.

После этого «как всегда» Вере захотелось встать, пойти к лесам и очень аккуратно удалить что-нибудь скальпелем. Желательно слой эмали толщиной в десять человеческих волос.

***

Тимура она нашла в подсобке, где он, нависнув над чертежом, спорил по телефону с поставщиком паркета.

— Нет, не дубовый. Ясеневый. Я сказал ясеневый! Хорошо, давай я тебе нарисую… — Он увидел её, замолчал и прикрыл трубку ладонью. — Вер, секунду.

— Сколько человек по субботам?

У него на лице мелькнуло что-то быстрое и неопределённое. Он отнял трубку от уха и сказал в неё: «Перезвоню».

— Ты с Алиной говорила.

— Я с Алиной сидела на стуле. Говорила в основном она.

— Вера, я хотел тебе сказать сегодня вечером. Это же хорошо! Деньги на леса, на свет, на дополнительную охрану, на охлаждение зала. Администрация всё берёт на себя, если мы разрешим… — Он махнул рукой. — Это просто экскурсии.

— Над открытым слоем. Тридцать человек, которые топают по паркету, дышат, кашляют, держат телефоны.

— Они будут внизу. Не на лесах.

— Тимур. — Она произнесла его имя тихо и отчётливо, как называют по имени ребёнка, который собрался перебегать дорогу. — Колебания пола. Влажность. Пыль. У меня двенадцать открытых окон, на которых лежит живой слой тысяча восемьсот девяносто четвёртого года. Ты согласовал без меня.

— Я хотел сделать тебе лучше.

— Ты хотел, чтобы всем было хорошо. Это не одно и то же.

В дверях подсобки возник Стас. Он держал лампу и очень надеялся, что его примут за предмет мебели.

— Я… э-э… лампу принёс. Если надо.

— Поставь на пол, — сказала Вера, не оборачиваясь.

— Хорошо.

— И выйди.

— Хорошо.

Стас поставил лампу, шагнул назад и, к чести его, не хлопнул дверью.

Тимур потёр лицо ладонью. На щеке снова остался след, только теперь не побелки, а чернил от чертежа.

— Слушай. Я не хотел за твоей спиной. Просто, когда Алина пришла, у меня всё как-то… — Он замолчал.

— Как-то что?

— Закрутилось, — сказал он наконец и посмотрел в сторону. — Мы с ней давно работали по таким вещам. Я привык, что она предлагает, я соглашаюсь, мы делаем.

Вера хотела сказать что-то колкое про «привык» и про «мы». Вместо этого сказала:

— Тогда привыкай заново.

И вышла.

***

Вернулась она в дом поздно, когда Пристанская уже спала, а в окнах только у соседа напротив мерцал телевизор. Есть хотелось так, что ныл желудок. Вера на цыпочках прошла в кухню, открыла холодильник и замерла.

На верхней полке лежал сыр. Большой, жёлтый, в вощёной бумаге, с маленькой наклейкой «Т. Не трогать». Ниже, на её средней, стояла тарелка с пирожками, накрытая салфеткой, и записка уже от тёти Любы: «Ешь. Л.»

Вера взяла пирожок, закрыла дверцу и обернулась.

Тимур стоял в проёме, в старой футболке и тренировочных штанах, с мокрыми волосами. По полу за ним тянулись следы от душа.

— Я думал, ты ночуешь в театре, — сказал он.

— Я думала, ты ночуешь у поставщика паркета.

— Я его бросил.

— Какое великодушие.

Он вошёл, не ответил, достал стакан, налил воды и сел за стол. Вера осталась стоять у холодильника с пирожком в руке. Было нелепо и немного смешно, но смеяться ни тому, ни другому не хотелось.

— Ты всё обещаешь быстрее, чем думаешь, — сказала она.

Он поднял глаза.

— А ты всё оцениваешь медленнее, чем живёшь.

Это попало. Она почувствовала, как слова вошли куда-то под рёбра и остались там.

— Это что значит?

— Это значит, что ты работаешь так, будто у тебя впереди триста лет, — сказал Тимур устало. — Потолок, окно, слой, ещё слой. Я понимаю. Это красиво. Но жизнь у людей одна, Вера, и у меня тоже. У меня тоже есть бригада, у которой дети, и ипотеки, и мамы. И если мы не откроемся четырнадцатого, то их не отпустит никто.

— Я никого не прошу ждать триста лет.

— Ты просишь ждать три месяца.

— Потому что я не умею быстро.

— Я знаю, — сказал он. — Я не умею медленно.

Оба замолчали.

В кухне тикали часы над плитой, старые, с кукушкой, которая давно не вылетала. Где-то на втором этаже скрипнула половица. Муза на подоконнике открыла один глаз, оценила обстановку и закрыла снова.

Вера села на табурет напротив. Откусила от пирожка. Он был с капустой, ещё горячий, и от этого стало тяжело, как от непрошеной доброты.

— Субботы, — сказала она. — Только по двадцать человек. Только в бахилах. Только в зоне партера, дальше ограждение. И я решаю, когда останавливать, без обсуждений. Если мне что-то не нравится, всё останавливается.

Тимур посмотрел на неё долго.

— Идёт.

— И Алина в мои переговоры не вмешивается.

— Идёт.

— И ты больше ничего не согласовываешь без меня.

— Идёт. Пусть это будет пункт седьмой. Чтобы казалось, что у нас уже есть шесть. — Он вдруг улыбнулся, без привычного блеска, просто чуть сдвинув уголок рта. — Хотя «ничего» — это сильно. Я тебе про паркет тоже скажу, а ты потом три часа будешь объяснять, что дубовый лучше.

— Дубовый действительно лучше.

— Ясеневый. Я уже заказал.

— Ужасно.

— Зато честно.

Она фыркнула и спохватилась, откусив ещё кусок пирожка. Тимур встал, открыл холодильник, достал с верхней полки сыр, повертел его в руках, как драгоценность, и отрезал тонкий ломтик. Положил перед ней на блюдце.

— Это что?

— Нарушение правила номер четыре.

— Ты же говорил, что он тебе дорог, как память.

— Сейчас дороже память, — сказал Тимур, — о том, что мы только что не поругались окончательно.

Он ушёл наверх. Вера осталась на кухне, одна, с пирожком, сыром и кошкой. Она долго смотрела на ломтик сыра. Потом съела его, и сыр оказался удивительно хорошим.

Утром у двери зала стояла бутылка воды. На горлышке висела жёлтая бумажка: «День пятый. Без газа. Без обид, если можно. Т.»

Вера прочла записку, положила в карман кофра рядом с прежними и пошла работать.

Глава 6. Первая суббота

В субботу в одиннадцать утра в Белоярском театре собрались двадцать человек в бахилах. Это зрелище Вера потом вспоминала как лучшее доказательство того, что человечество всё-таки способно к дисциплине.

Бахилы выдавала Маргарита Львовна. Она стояла у входа в зал в бархатном пальто, с блокнотом в руках, и каждому вручала пару с таким видом, будто вручала орден. Школьники получили бахилы с благоговением. Пенсионеры с подозрением. Журналистка из «Белоярских вестей», девушка по имени Зоя, с диктофоном на шнурке, надела их молча и тут же, не сходя с места, сделала четыре фотографии собственных ног.

Вера работала на лесах и делала вид, что не замечает никого. Стас стоял у ограждения с рулеткой в руках и страшно серьёзным лицом; ему поручили следить, чтобы никто не заходил за верёвку, и он выполнял это так истово, что одного дедушку чуть не арестовал за слишком любопытный шаг.

Маргарита Львовна заняла центр прохода и подняла руку.

— Дорогие мои! В тысяча восемьсот девяносто четвёртом году в нашем городе жил один купец, и звали его…

Вера слышала знакомую легенду уже в третий раз и в третий раз ловила себя на том, что слушает. В изложении Маргариты Львовны это была не история, а спектакль. К моменту, когда купец отдавал художнику двойную плату, в зале уже вздыхали, а Зоя из «Вестей» перестала щёлкать и просто стояла с открытым ртом.

— Но, — произнесла Маргарита Львовна, понижая голос, — на днях выяснилось, что художника, возможно, звали вовсе не так. Что под краской нашли подпись. И что, быть может, всё, что мы знали, было… не совсем так.

Зал ахнул. Вера мысленно застонала: она просила не говорить про подпись.

— А ему не больно? — спросил кто-то снизу.

Вера опустила взгляд. У лесов стоял мальчик лет девяти, в куртке с динозаврами и бахилах на два размера больше нужного. Он смотрел на неё снизу вверх серьёзно, как смотрят на врача.

— Кому?

— Потолку. Вы же его скоблите.

Стас у ограждения слегка побледнел. Маргарита Львовна открыла рот. Вера подняла руку, останавливая обоих, спустилась на две ступеньки и присела на корточки, чтобы быть вровень.

— Хороший вопрос, — сказала она. — Я его не скоблю, а снимаю то, что на него потом нанесли. Это как… у тебя когда-нибудь на коленке была корка?

— Была.

— Её нельзя сдирать раньше времени. Если сдёрнешь, будет больно. Поэтому я очень медленно и осторожно, чтобы потолку не было больно, а ему стало лучше.

Мальчик подумал.

— А он потом скажет спасибо?

— Не скажет, — ответила Вера. — Но все, кто на него посмотрит, скажут.

— Ладно, — решил мальчик и отошёл, удовлетворённый.

Вера выпрямилась и встретилась взглядом с Тимуром. Он стоял у стены, скрестив руки, в чистой рубашке (чистой!), и на лице у него была улыбка, которую она ещё не видела: тихая, без блеска, обращённая прямо на неё. Вера отвернулась так быстро, что чуть не задела лампу.

***

Первый звук она услышала в половине двенадцатого.

Кап.

Глухой, гулкий, где-то над куполом. Вера замерла с кистью в руке, как замирают те, кто знает язык своего дома. Она не сразу поняла, что именно её насторожило, а потом подняла голову, и на лбу у неё выступил холодный пот.

На улице второй час шёл дождь. Не ливень, а ровный, мелкий, серый. Вода, которой хватало, чтобы найти в старой крыше самую слабую щель, пройти по балке и аккуратно, не торопясь, пойти вниз по стене.

Кап.

В шести сантиметрах от седьмого окна, того самого, с фигурками на берегу, по золочёному карнизу ползла тёмная полоска.

Вера не закричала. У неё не было на это времени. Она спустилась по лесам быстрее, чем когда-либо, и произнесла ровным, чётким голосом, которым когда-то в музее объявляли эвакуацию:

— Прошу всех спокойно выйти в фойе. Прямо сейчас. Стас, проводи.

— Что случилось? — спросила Зоя.

— Крыша. Ничего страшного, но здесь нельзя.

Кто-то охнул. Пенсионеры, к удивлению Веры, двинулись организованно, а мальчик с динозаврами, проходя мимо, пробормотал: «Потолку больно» таким печальным голосом, что она едва не сорвалась.

— Тимур!

Он уже был рядом. Она не видела, как он пересёк зал.

— Где? — спросил он.

— Над седьмым окном. Карниз.

— Сколько у нас?

— Полчаса, может, сорок минут, пока не дойдёт до слоя.

Он кивнул и вдруг перестал быть Тимуром, которого она знала. Он перестал быть громким. Голос стал тихим и ровным, без лишних слов.

— Игорёк, плёнку, большой рулон, и три стремянки. Рома, на крышу, бери мастику и лист железа. Мам, чайник. — Это уже в сторону дверей, куда как раз вошла тётя Люба с пакетом пирогов, пришедшая «на экскурсию». — Вера, тебе что нужно?

— Мне нужно, чтобы вода не дошла до окна. Плёнкой накрыть карниз и купол в этом секторе. Лампы убрать. Влагу вытянуть бумагой.

— Хорошо. Сделаем.

Потом они работали.

Это было странно: впервые за неделю она работала не одна. Тимур поднимался по лесам с рулоном плёнки, держал край, пока она закрепляла, потом снова спускался за скотчем, потом наверх, и всё это молча, без шуток, быстро и точно, как будто всю жизнь только и делал, что накрывал уникальные росписи. Бригада работала с ним слаженно, с полуслова, и Вера поняла, что его уважают не из-за громкого голоса. Просто когда становится по-настоящему важно, он перестаёт шуметь.

В час дня капли прекратились.

В два наверху загремело: бригада заделала щель. В половине третьего Вера сняла плёнку с карниза, затаив дыхание, и обнаружила, что вода дошла до окна, но не вошла в него. Тонкая тёмная кромка легла на самый край, не коснувшись живого слоя.

Она села прямо на леса. Ноги не держали.

— Живо? — спросил Тимур снизу.

— Живо.

Он поднялся и сел рядом. Мокрый до нитки, в рубашке, которая уже перестала быть чистой, с прилипшими ко лбу волосами. Они сидели плечом к плечу на узкой деревянной доске, под куполом, на котором только что чуть не погибла ласточка, которой сто тридцать два года.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что ты не шумел.

Он фыркнул.

— Я иногда умею.

— Я заметила.

Маргарита Львовна принесла им чай в тонких стаканах с подстаканниками, такие в театре, видимо, жили ещё с шестидесятых, и поставила на нижнюю ступеньку. Потом, ни слова не говоря, ушла. Вера взяла стакан. Руки у неё дрожали, и Тимур, не говоря ни слова, обхватил её пальцы своими, помогая удержать.

Она не отняла руки. Очень долго. Целую вечность. Секунд пять.

— Я ведь в Москве работал, — сказал он. — Шесть лет. Большая контора, стройки, проекты. Деньги были хорошие. А потом мама позвонила и сказала, что упала. Ничего страшного, говорит, просто бедро. Я приехал на два дня. Так и не уехал.

— Жалеешь?

Он долго молчал. Пил чай.

— Иногда. А потом смотрю на этот потолок и думаю: в Москве у меня таких не было.

Вера хотела ответить и не нашла слов. Поэтому просто повернулась, чтобы посмотреть наверх, на седьмое окно, на край, который почти уцелел.

И увидела.

Вода не пришла, но влага всё-таки подтянулась сквозь старый лак и чуть размягчила его у самой границы окна. Лак отошёл тонким пузырём, как кожа после ожога, и под ним, в крошечной щели, показался кусочек золотой линии. Она знала эту линию. Три буквы подписи шли вправо, а ниже, мелким, почти невидимым почерком, стояло ещё одно слово.

Вера подалась вперёд.

«Любимой», — прочла она.

— Что? — спросил Тимур.

— Ничего, — сказала Вера. — Кажется, я только что нашла начало личного письма.

Глава 7. Сундук Маргариты Львовны

В воскресенье Вера не спала.

Не потому, что болела спина, хотя она болела, и не потому, что крыша могла снова потечь. Просто слово «Любимой» крутилось в голове, как заевшая пластинка. Кто-то выводил его тонкой кистью, на высоте четырёх этажей, поверх золотой линии, которая и так вот-вот должна была скрыться под краской. И написал его так, чтобы никто не прочёл.

Но Вера прочла.

В семь утра она уже стояла у гримёрки, где Маргарита Львовна, судя по всему, провела ночь: на столике стоял остывший чайник, на кресле лежал плед, а сама хранительница театра сидела перед открытым сундуком с таким видом, будто ждала Веру с вечера.

— Вы пришли, — сказала Маргарита Львовна. — Я думала, раньше.

— Я думала, вы спите.

— В моём возрасте не спят, а ожидают. — Она кивнула на сундук. — Садитесь. Я сорок лет молчала. Теперь, кажется, пора.

Сундуков было два, оба обитые железом, с замками, на которых давным-давно нарастала ржавчина. В первом лежали костюмы: пожелтевший фрак, три парика, шляпа с пером, которое, судя по виду, принадлежало когда-то гордой птице. Во втором, под тяжёлой театральной драпировкой, нашлись папки. Много папок. Некоторые перевязаны бечёвкой, другие просто лежали стопками, как забытые мысли.

— Мой муж был краеведом, — сказала Маргарита Львовна, доставая верхнюю. — Не профессиональным, но упорным. Всю жизнь собирал бумаги по купеческому собранию. Когда он умер, я не смогла их выбросить, а читать тоже не смогла. Вот и носила за собой. Зиночка Полозова из краеведческого сто раз просила показать, а я никого не пускала.

— Здесь, — сказала Вера, присаживаясь на корточки, — может быть что угодно.

— Вот именно.

***

К десяти утра в гримёрке было тесно. Стас, которого Вера вызвала по телефону, сидел на полу в окружении папок, чихал каждые полторы минуты и клялся, что аллергии у него нет. Маргарита Львовна изучала письма с лупой и вслух комментировала почерк. Вера листала приходо-расходные книги и пыталась не думать о том, что до открытия остаётся всё меньше времени.

В дверь постучали.

— Я не к вам, — сказал Тимур, просовывая голову. — Я за гвоздями. У вас тут есть гвозди?

— Здесь костюмы, парики и пыль, — сказала Маргарита Львовна. — Гвозди в бутафорской.

— А. — Он зашёл всё равно. В руках у него был бумажный пакет, пахнущий пирожками. — Тогда я это принёс. Мама сказала, что вы не завтракали.

— Мы завтракали, — сказала Вера.

— Мама сказала, что вы так думаете.

Стас уже тянулся к пакету. Тимур отдал ему пирожки, оглядел горы бумаги и нахмурился.

— Это что, архив?

— Это кладбище, — поправила Маргарита Львовна. — Бумажное.

— Давайте я помогу.

— Вы не разберёте, там дореформенная орфография.

— Я шесть лет читал чужие сметы, — сказал Тимур. — Меня ничем не напугаешь. — Он взял ближайшую книгу, раскрыл, поднёс к глазам и торжественно прочёл: — «Мая четырнадцатаго числа, на покупку сурику, олифы и сусальнаго золота для надобностей плафона — сорок два рубля тридцать копеек». Хм. Сорок два рубля. Сильно.

— Тимур, — сказала Вера.

— Что?

— У тебя только что получилось прочитать «сусальнаго» без запинки.

— Да я просто… — Он смутился. — У меня бабушка читала старые книги. Привык.

Вера посмотрела на него по-новому. Это случалось всё чаще: каждый раз, когда она думала, что поняла его, он делал что-то неожиданное, и приходилось начинать с начала.

Он сел рядом и стал читать вслух. У него это выходило неплохо. Голос был глубокий, ровный, и ятя он произносил с такой серьёзностью, что даже Стас перестал чихать. «Июня третьяго. Ея превосходительству… Нет, не так. Её… Погоди, это что за слово… А, „превосходительству“, тут не про неё, тут про губернатора». Вера записывала даты на листке. Маргарита Львовна сидела молча с лупой и только изредка кивала.

Он дошёл до страницы, помеченной красной закладкой, и остановился.

— Вер.

— Что?

— Иди сюда.

Она придвинулась. Строчка была записана быстро, торопливым канцелярским почерком, с кляксой на букве «Е».

«Августа 28-го числа. Выдано г-же Е. Н. Сергеевой, живописице из Москвы, за исполнение плафона по сговору — шестьсот рублей. С прибавкою за труд сверх уговора, по распоряжению Т. И. Сорокина — двести».

Вера перечитала дважды. Потом третий раз.

Комната стала тихой. Слышно было, как на улице проехала машина, как в коридоре кто-то хлопнул дверью и как у Стаса в руке хрустнул пакет.

— Не Н. Сергеев, — сказала Вера. — Н. — это отчество. Е. Н. Сергеева. Елена Николаевна. Или Екатерина Николаевна, или Евгения.

— Живописица, — повторил Тимур. — Женщина.

Маргарита Львовна опустила лупу. Она сидела прямо, и губы у неё чуть-чуть дрожали.

— Сорок лет, — сказала она наконец. — Сорок лет я рассказывала про Николая Сергеева. Про купца и художника. Всю ночь пили, утром рассчитались.

— Видимо, кто-то в пятьдесят седьмом, когда вешали табличку, прочёл «Н. Сергеева» и решил, что это имя, — сказала Вера. — И дальше легенда пошла сама.

bannerbanner