
Полная версия:
Тонкий слой

Тонкий слой
Глава 1. Потолок
Автобус из Нижнего шёл три часа сорок минут, и последние сорок Вера смотрела на один и тот же пейзаж: поле, столб, поле, столб, иногда корова с лицом человека, которому тоже не объяснили, зачем всё это. На коленях стоял кофр со скальпелями, кистями и растворителями. В багажнике ехали два чемодана и коробка лампочек. Опыт научил Веру простому: в чужих городах хороший свет — единственное, что нельзя купить на месте.
Белоярск встретил её дождём. Не злым, а настойчивым, как бухгалтер перед отчётом.
На остановке, под козырьком, стоял одинокий таксист и ел пирожок. Увидев чемоданы, он отряхнул ладони о куртку и сказал, не дожидаясь вопроса:
— В театр?
— Откуда вы знаете?
— Так вы реставраторша. Вас с прошлой недели ждут. Тимур Ильдарович уже раз пять звонил: «Не приехала? А когда?» Я говорю: «Тимур, у меня расписание автобусов в голове, а не в телефоне». — Он взял чемодан и крякнул. — Что у вас там, кирпичи?
— Растворители.
— Они-то тяжелее.
Вера села на заднее сиденье и поняла, что в этом городе секретов не бывает. Бывает только время, за которое о них узнают все остальные. Сама Вера давно выучила: с незнакомыми людьми лучше всего работает вежливая сухость, коротко, по делу и на расстоянии вытянутой руки.
Театр стоял в конце улицы, у самой набережной, и смотрел на Волгу так, как смотрят на реку старики: без интереса, но с правом. Жёлтый, обшарпанный, с лепными масками над входом, у которых отвалились носы. Над крыльцом висела вывеска «Городской драматический театр», а ниже, поменьше и совсем выцветшим шрифтом: «бывш. Купеческое собрание».
На крыльце под огромным чёрным зонтом стояла женщина в бархатном пальто цвета перезрелой сливы. Ей было лет семьдесят пять, и держалась она так, словно её сейчас вызовут на поклон.
— Вы Вера Сергеевна, — сказала она. — Лисицына. Я так и думала. Вы моложе, чем в резюме, и злее, чем по телефону.
— Я ещё ничего не сказала.
— Вот именно. Маргарита Львовна. Заведующая… — она сделала паузу, — всем этим.
Из-под её пальто, как из-за кулис, вышел рыжий кот. Весил он килограммов семь, смотрел сквозь Веру и явно ждал, когда ему поднесут документы на проверку.
— А это Реставратор, — сказала Маргарита Львовна. — Он здесь раньше вас работает. Не обижайтесь, если он первым скажет, что вам делать.
Вера присела и протянула коту руку. Кот понюхал пальцы, поморщился, как от дорогого, но недопустимого парфюма, и ушёл в двери.
— Принят, — удовлетворённо сказала Маргарита Львовна. — Пойдёмте. Покажу вам зал.
Внутри пахло сыростью, штукатуркой и старыми афишами. Эти запахи Вера знала наизусть: так пахнут здания, о которых слишком долго помнили только мыши. Она шла по фойе и машинально считала всё, что видела: трещины в лепнине, пятно от протечки над лестницей, мраморные ступени, стёртые посередине до чаши. Больше ста лет люди поднимались сюда в лучшей одежде. Потом пришли другие люди с вёдрами.
— Вот, — сказала Маргарита Львовна и толкнула тяжёлую дверь в зал.
Вера остановилась на пороге.
Зал был большой, с балконом на резных столбах и сотней бордовых кресел, из которых половина лишилась обивки. Но смотреть нужно было не туда. Вверх, на потолок, который огромным куполом уходил на высоту четырёх этажей и был затянут чёрной плёнкой на лесах. Из-под плёнки, там, где её сдвинуло сквозняком, выглядывал клочок неба: тёмно-синего, густого, с чьей-то босой ногой на облаке.
Вера сделала три шага вперёд и забыла про дождь, про автобус и про то, что хотела в туалет.
— «Времена года», — произнесла Маргарита Львовна вполголоса. — Тысяча восемьсот девяносто четвёртый год. Писал приезжий из Москвы, его купец привёз. Говорят, они всю ночь пили, а утром художник выставил купцу счёт, и тот заплатил вдвое. Потому что увидел.
— А это? — Вера показала на синий клочок.
— Это пятидесятые. Тогда в театр пришла комиссия и заявила, что от потолка «веет упадничеством». Покрасили в голубой.
— Целиком?
— Целиком, — вздохнула Маргарита Львовна. — Маляры были не злые, они просто торопились.
— Голубым. По живописи.
— Масляной. Эмалью. По живописи, — подтвердила она, и Вера закрыла глаза на секунду. Такого с ней ещё не случалось: она хотела одновременно заплакать и ударить кого-то шпателем.
— Не расстраивайтесь, — сказали сзади. — Это всего лишь потолок.
Голос был низкий, весёлый и очень громкий. Вера обернулась.
В дверях стоял мужчина лет тридцати пяти, в строительной куртке и с телефоном у уха. Он был мокрым с головы до пят, но выглядел так, будто дождь шёл специально для того, чтобы сделать его ещё более бодрым. Тёмные волосы стояли дыбом, на щеке чернела полоса не то штукатурки, не то сажи.
— Нет, Ринат, я сказал в понедельник, а не «примерно в понедельник», — говорил он в трубку, продолжая улыбаться Вере. — Да. Да. Привезёшь, я лично тебе медаль повешу. Всё, пока. — Он убрал телефон и шагнул вперёд. — Тимур Назаров. Подрядчик. А вы, значит, Вера Сергеевна. Слава богу. Вы мне были нужны три недели назад.
— Я приехала по графику.
— Я не про график, я про вообще. — Он пожал ей руку, и ладонь у него оказалась тёплой и шершавой. — Вы уже видели? Красота, да? Мы тут за три недели управимся, я посчитал.
Вера медленно отняла руку.
— За три недели.
— Ну, может, за четыре. Леса стоят, плёнку я убрал, вы просто счищаете эту голубую гадость, подмазываете там, где надо, и мы красим стены. Юбилей города через два с половиной месяца. Мне ещё кресла перетягивать, проводку менять и пол перестилать.
— Счищаю.
— Ну да.
— Голубую эмаль. С масляной росписи. Которой сто тридцать два года.
— Ну… да? — Он посмотрел на неё чуть осторожнее. — Вы же специалист.
— Я специалист, — согласилась Вера. — Поэтому говорю вам спокойно, как врач: если снять слой эмали быстро, вместе с ней сойдёт то, что под ней. Это не штукатурка, Тимур Ильдарович. Это тонкий слой живописи, толщиной в волос. Его снимают скальпелем. По квадратному сантиметру. С растворителем, который нужно подбирать на каждом участке отдельно.
— И сколько квадратных сантиметров?
Вера подняла глаза. Купол над ней уходил вверх, как небо перед грозой.
— Около четырёхсот тысяч, — сказала она. — Это сорок квадратных метров. И шесть месяцев по контракту.
— По моей смете… — Он кашлянул. — Шесть недель.
— Ваша смета не живопись.
— Зато моя смета платит за свет, — сказал Тимур, и улыбка у него наконец поблёкла. — А без света, Вера Сергеевна, ваша живопись останется голубой.
Маргарита Львовна кашлянула.
— Дорогие мои. Не при потолке.
Оба умолкли. Реставратор, кот, сидел на спинке дальнего кресла и смотрел на обоих с выражением судьи, которому сорок лет подряд приносили одни и те же дела.
— Хорошо, — сказал Тимур и потёр лицо ладонью, размазав полосу по щеке. — Давайте обсудим вечером. Вам где остановиться?
— В гостинице «Волга», я бронировала.
— В «Волге» вторую неделю потолок рухнул.
— Мне никто не сообщил.
— Я как раз сообщаю. — Он посмотрел в потолок, будто ища там подсказку. — Есть ещё хостел, но там живут вахтовики и храпят хором. Есть Маргарита Львовна, но у неё… ну, Маргарита Львовна, у вас там ведь…
— У меня там гримёрка, — отрезала Маргарита Львовна. — И два сундука с костюмами. Там живёт Гамлет. Не сам, а череп, но он очень ревнивый.
— Вот видите, — сказал Тимур, и Вера почувствовала, что сейчас произойдёт что-то неприятное. — У меня дом. Большой, пустой, комната на втором этаже, с отдельным входом. Недорого. Я сам предлагал контракт с жильём, помните? В пункте девять.
— Я думала, это шутка.
— Я тоже думал, что это шутка, пока не вспомнил, что в нашем городе других вариантов нет.
Вера посмотрела на Маргариту Львовну. Та смотрела на потолок с видом человека, который ничего не слышит и всё запомнит. Вера посмотрела на кота. Кот зевнул.
— На неделю, — сказала она. — Потом найду что-нибудь другое.
— Конечно, — сказал Тимур, и она не поверила ему ни на секунду.
Глава 2. Правила дома
Дом стоял на Пристанской улице, деревянный, двухэтажный, с резными наличниками, облупившимися до цвета старой кости. Во дворе росла яблоня, под яблоней стоял стол, а на столе сидела, вылизываясь, серая кошка, которая тут же удалилась с таким видом, будто её оскорбили.
— Это Муза, — сказал Тимур, затаскивая чемоданы на крыльцо. — Не обращайте внимания, она всех так встречает. Дом старый, ему сто лет с хвостиком, всё скрипит, но это не опасно, это… характер. Вот, смотрите.
Он открыл дверь. Из тёмного коридора пахнуло сухими травами, горячим хлебом и ещё чем-то незнакомым, но уютным, как чужая шерстяная кофта.
— Ты не один?! — раздалось из кухни. — Тимур, ты привёл её?
— Мам, это не «её», это Вера Сергеевна, реставратор.
— Я так и поняла. Реставратор — это такая профессия, которая приходит и всё портит?
— Мам.
— Я шучу. — В коридор вышла маленькая женщина лет шестидесяти в фартуке и с половником. Глаза у неё были такие же тёмные и быстрые, как у сына, но спокойнее. — Люба. Для вас тётя Люба. Вы голодная?
Вера открыла рот, чтобы сказать «нет, спасибо», и поняла, что хочет есть больше всего на свете. Отказываться первой было у неё рефлексом: так проще, чем ждать, пока откажут тебе.
— Немного.
— Значит, очень. — Тётя Люба кивнула и забрала у неё пальто. — Мой руки и за стол. Тимур, покажи ей комнату, пусть положит вещи.
Комната оказалась небольшой, с косой крышей и окном на яблоню. Кровать, шкаф, столик у окна, лампа с зелёным абажуром. Вера поставила кофр на стол и остро почувствовала, как устала.
— Правила дома, — сказал Тимур, остановившись в дверях и скрестив руки. — Раз уж мы будем жить в одном месте. Первое: в ванной горячая вода идёт через десять минут, не нервничайте, она придёт. Второе: чайник не оставлять включённым, он у нас старый и склонен к драме. Третье: в холодильнике три полки, ваша средняя. Четвёртое: не трогайте сыр на верхней.
— Почему?
— Потому что это мой сыр. Я за него заплатил, и он мне дорог как память.
— О чём?
— О том, что у меня есть сыр. — Он улыбнулся в первый раз за последний час так, что на щеке мелькнула ямочка. — Пятое: мама будет вас кормить, и отказаться нельзя. Все пытались. Все проиграли.
Вера сдержала улыбку.
— У меня тоже есть правила.
— Давайте.
— Первое: в мою комнату не входить без стука. Второе: я работаю с шести утра, поэтому после десяти вечера тихо. Третье: ваши телефонные разговоры на весь коридор я слушать не обязана.
— Договорились, — сказал Тимур. — Хотя насчёт третьего я ничего не обещаю, у меня работа такая, я не умею шёпотом.
— Заметно.
Он рассмеялся, звонко и открыто, и в ту же секунду в кармане у него грянул рингтон: бравурный марш, в котором участвовало, кажется, не меньше трёх духовых оркестров. Тимур выхватил телефон, сказал «Простите, это Ринат» с нисколько не виноватым видом и вышел, на ходу крича в трубку: «Какой гипсокартон?!» Вера осталась стоять посреди комнаты. С первого этажа доносился звон посуды, тётя Люба что-то говорила, Тимур отвечал, и всё это сливалось в один тёплый, чужой, живой гул, от которого у неё неожиданно защипало в носу.
Глупости. Она приехала на шесть месяцев, чтобы спасти чужую историю, а не обживаться в чужой, и тем более не прислушиваться к чужому уюту.
Вера села на кровать, достала из кофра блокнот и записала: «Потолок. Эмаль поверх масла. Начать с пробы: угол над сценой, 5 на 5 см. Растворитель № 3? Спросить у реставратора (кота) про сквозняки».
Потом, подумав, зачеркнула последнее.
***
Утром она пришла в театр в половине седьмого, когда над Волгой ещё висел туман, а на крыльце сидел Реставратор и глядел на неё так, будто она опоздала. В зале было холодно и пусто. Вера поднялась на леса по скрипучим ступеням, включила лампу и посмотрела на купол вблизи.
Голубая эмаль лежала на потолке тяжёлым, глянцевым слоем, ровным, как лёд на луже. Она провела по ней пальцем. Ни трещины, ни царапины, ни следа времени. Маляры в пятидесятых действительно торопились, но не халтурили.
Вера смочила ватную палочку в растворителе, глубоко вдохнула и осторожно коснулась угла над сценой.
Первые две минуты ничего не происходило. Потом эмаль под палочкой помутнела, пошла морщинами, и Вера аккуратно сняла её скальпелем, как снимают плёнку с горячего молока. Слишком легко: за шестьдесят девять лет эмаль должна была сцепиться с лаком намертво. Вера отметила это про себя. Под голубым оказалась тонкая прозрачная плёнка, гладкая и без единой пылинки, совсем не похожая на то, что кладут по старому слою. Вера записала в рабочий журнал: «Прослойка?» — и сняла её тоже. Под ней лежала копоть, чёрная и жирная, от свечей и дровяных печей. Под копотью проступил лак, жёлтый от времени. Она сменила палочку, сменила растворитель, затаила дыхание.
И под лаком вспыхнул цвет.
Это был не тот синий, который она видела вчера, а другой: глубокий, прозрачный, с зеленью на дне, как вода у берега в ясный день. Вера приблизила лампу, и в этом цвете вдруг проступило что-то ещё: тонкая золотая линия, нарисованная одним движением, и рядом, почти неразличимо, три буквы, выведенные очень маленькой, уверенной рукой.
Она не успела их прочесть. В зале стояла такая звенящая тишина, что было слышно, как за окном капает дождь. Потом внизу хлопнула дверь, и тишину разорвал знакомый, громкий, радостный голос:
— Вера Сергеевна! Доброе утро! Вы уже здесь? А я вам кофе принёс!
Вера подняла голову. Тимур стоял посреди партера со стаканчиком в каждой руке, мокрые волосы торчали вверх, и лицо у него было такое открытое и довольное, что она на секунду забыла, что собиралась на него злиться.
— Не двигайтесь, — сказала она.
— Почему?
— Потому что вы сейчас стоите ровно под потолком, который, возможно, самое важное, что случилось в вашем городе за сто лет. И я хочу, чтобы вы это помнили.
— Ого, — сказал Тимур и послушно замер со стаканчиками. — А можно хотя бы кофе поставить?
Глава 3. Три буквы
Кофе Тимур всё-таки поставил. Не на пол, как собирался сначала, и не на леса, куда его пришлось бы поднимать, как воду на корабле, а на подоконник, рядом с вчерашними газетами и кошачьей миской. Потом вернулся к лесам и встал у нижней ступеньки с пустыми руками, как человек, которого попросили не двигаться и который решил исполнить это буквально.
— Теперь можно? — спросил он шёпотом.
— Говорите нормально. Потолок не от голоса обваливается.
— А от чего?
— От вашей бригады.
— Моя бригада ещё ничего не обвалила. Мы даже не начинали.
— Вот именно.
Мимоходом, не глядя, она подбила носком ботинка клин в настиле лесов, как раз над головой Тимура: доска шаталась. Тимур ничего не заметил. Вера тоже сделала вид, что ничего не делала.
Вера сфотографировала участок трижды: общим планом, средним и вплотную, с линейкой. Потом наклонила лампу так, чтобы свет шёл вдоль поверхности. Это старый приём: боковой свет выдаёт каждый мазок и каждый волосок кисти. Золотая линия была проведена одним движением, слева направо, уверенно, ни разу не дрогнув. Рядом стояли три буквы, тонкие, как выдох на холодном стекле: «Е. Н. С.»
Она прочла их дважды и на всякий случай закрыла один глаз.
— Ну что там? — не выдержал Тимур. — Золото? Я нашёл золото?
— Вы ничего не нашли. Вы стояли внизу.
— Я нашёл вас. Это тоже много.
Вера не ответила, но уголок рта предательски дёрнулся, и она тут же склонилась ближе к потолку, чтобы это скрыть.
— Это подпись, — сказала она. — Под синей эмалью, под копотью и под лаком. Кто-то подписал свою работу, а потом её закрасили.
— Подпись художника?
— Скорее всего.
— А как его звали? Маргарита Львовна что-то говорила про Сергеева.
— Не «что-то», — сказали сзади. — Сейчас скажу.
Маргарита Львовна стояла в дверях зала, уже без зонта, но в том же бархатном пальто, и держала в руках термос с таким видом, будто это был жезл. Рядом, у её ноги, сидел Реставратор и смотрел на Тимура с недоверием.
— Николай Сергеев, — произнесла она торжественно. — Москвич, ученик очень хорошей школы. Расписал купеческое собрание в тысяча восемьсот девяносто четвёртом году. Это в любом путеводителе написано. У нас и табличка в фойе есть. Правда, Зиночка Полозова из краеведческого музея каждый год ворчит, что ни в одной купеческой книге такого Сергеева нет, но кто же её слушает.
— Николай Сергеев, — медленно повторила Вера. — Н. С.
— Совершенно верно.
— А здесь «Е. Н. С.».
Маргарита Львовна замолчала. Потом поставила термос на пол, поднялась на нижнюю ступеньку лесов и с достоинством императрицы, которой подают стремя, полезла наверх. Тимур бросился помогать, но получил по руке.
Наверху она долго смотрела на золотую линию, и очки у неё сползли на кончик носа.
— Значит, — сказала она наконец, — табличка в фойе врёт.
— Или буква не та, — предложил Тимур снизу.
— Я не путаю буквы, — сказала Вера.
— Я не вам, — сказал Тимур. — Я потолку.
Маргарита Львовна спустилась, отряхнула ладони и посмотрела на Веру так, как не смотрела ещё ни разу, без театральности и без привычной снисходительности.
— Я сорок лет рассказываю эту историю, — сказала она. — Про московского художника и купца, который пил с ним всю ночь. И никогда не видела, чтобы кто-то лез под краску.
— Потому что под краской было нечего видеть, — сказала Вера. — До сегодняшнего утра.
— А теперь есть.
— А теперь есть вопрос. И чтобы на него ответить, мне нужно открыть больше. Хотя бы в нескольких местах. Не всё сразу, маленькие окна. Десять на десять сантиметров, по всему куполу.
— Сколько? — спросил Тимур.
— Двенадцать.
— Окон?
— Окон.
— И сколько на это уйдёт?
— Пять дней.
Тимур потёр лицо ладонью, второй раз за утро размазав полосу по щеке.
— Вера Сергеевна, давайте честно. Юбилей через два с половиной месяца. Город уже напечатал афиши. Мэр уже сказал в интервью, что театр откроется «в обновлённом блеске». Если я сейчас остановлю ремонт на пять дней, у меня встанет вся бригада, а мне платить им.
— А если вы покрасите поверх подлинника?
— Тогда мне будет очень стыдно, — сказал он, — но платить будет некому.
Она почти засмеялась. Почти.
— Три дня, — сказал Тимур.
— Пять.
— Четыре.
— Мы не на рынке.
— Мы именно на рынке. У моей мамы на рынке три ряда знакомых. Я умею торговаться с рождения. Четыре дня, и я лично каждое утро ношу вам кофе.
— Я не пью кофе до обеда.
— Тогда чай.
— И чай тоже. Пока не откроется последнее окно.
— Тогда вода. Минеральная. С газом или без?
Вера посмотрела на него, на потолок, на Маргариту Львовну, которая с видом судьи на дуэли ждала ответа, и на кота, который перестал смотреть на Тимура и теперь смотрел на неё.
— Без газа, — сказала она. — Четыре дня.
— Договорились, — выдохнул Тимур и протянул ей руку. Рука снова оказалась тёплой и шершавой.
На этот раз она пожала её сразу.
***
К вечеру у неё получилось три окна из двенадцати. Они темнели на куполе, как открытые глаза: в одном синий, в другом золотой, в третьем кусок орнамента, который сто тридцать два года никто не видел. Руки гудели. Спина тоже. Реставратор просидел на лесах весь день и, когда Вера спускалась, лениво спрыгнул ей на плечо, выбрал самое неудобное место и там остался.
— Это он вам доверяет, — сказала Маргарита Львовна, запирая зал. — Всем остальным он сначала царапает ботинки.
— Я пока в чужих ботинках не бывала.
— Значит, повезло.
Дома, на Пристанской, пахло пирогами. Тётя Люба встретила её в дверях, оглядела с ног до головы, нашла то, что искала, и сказала только:
— Мой руки.
Вера помыла руки и села за стол. На столе стояли три тарелки: суп, пирожки с капустой и пирожки с яблоком, расставленные так, что отказаться от какой-либо означало бы объявить войну. Она съела всё. Тётя Люба сидела напротив, подперев щёку, и смотрела так, будто Вера возвращала долг, которого никто не требовал.
— Ты тоненькая, — сказала она. — Раньше девушки были круглее.
— Раньше девушки не таскали растворители.
— Тоже верно. — Тётя Люба вздохнула. — Тимур в театре сидит. Говорит, ему надо посчитать смету. Я говорю: «Ты утром считал». А он: «Мам, я заново». Заново! Тридцать шесть лет мужику, а как маленький: когда боится, идёт считать.
— Чего он боится?
— А ты как думаешь?
Вера промолчала. Она думала о синей эмали, о золотой линии и о трёх буквах, и в голове было слишком много вопросов, чтобы осталось место ещё для одного.
— Спасибо, — сказала она, вставая. — Было очень вкусно.
— Приходи завтра. Не говори «неудобно», я это слово в своём доме запретила.
Наверху, в комнате, Вера упала на кровать, не раздеваясь, и пролежала так минут пять, глядя на косой потолок. Потом встала, чтобы выпить воды, и на кухне, у холодильника, остановилась.
На дверце, под магнитом в виде жёлтой рыбки, висела записка. Почерк был размашистый, торопливый, с острыми буквами: «Сыр на верхней полке не трогать. Т.»
Вера постояла, подумала. Потом нашла на подоконнике карандаш, подошла к записке и дописала внизу своим ровным, мелким почерком, каким подписывают экспертизы: «Приняла к сведению. В.Л.»
Она отошла на шаг и посмотрела на получившееся.
Три слова, две буквы подписи, одна жёлтая рыбка.
Так начинаются все большие истории, подумала она. С маленьких, глупых записок на холодильнике.
И тут же рассердилась на себя и пошла спать.
Глава 4. Двенадцать окон
Утром у двери зала стояла бутылка воды. Без газа, как договаривались. К горлышку была приклеена жёлтая бумажка, на которой тем же торопливым почерком значилось: «День первый. Т.»
Вера повертела бутылку в руках, отвинтила крышку и обнаружила, что вода холодная. Значит, её доставали из холодильника, а не купили вчера и забыли. Это было почти подозрительно. Вера не любила, когда о ней заботились: забота, по её опыту, всегда приходила со счётом.
— Он с шести утра ходит и всем рассказывает, что у вас от газировки аллергия, — сообщила Маргарита Львовна, появляясь из-за кулис с чашкой чая. — Три человека уже предложили вам лимонад. Вы не пугайтесь, у нас так любят новеньких.
— У меня нет аллергии.
— Знаю. Но спорить с ним поздно, он уже рассказал электрику.
В дверях показалась голова. Сначала торчала шапка рыжих кудрей, потом очки в круглой оправе, а потом, с заметным опозданием, всё остальное: тощий парень лет двадцати двух, с рюкзаком больше его самого и с велосипедным шлемом, который он забыл снять.
— Вера Сергеевна? Я Стас. Меня Маргарита Львовна к вам… то есть вас ко мне… то есть я ваш ассистент.
— Я не просила ассистента.
— Я знаю, — быстро сказал Стас. — Но я закончил в Нижнем реставрационное отделение, с красным дипломом, и три месяца ходил по всем музеям области, а в итоге вот. Я умею готовить растворы, держать лампу и молчать. Особенно молчать.
— Он действительно молчит, — подтвердила Маргарита Львовна. — Пока ему не задашь вопрос.
Вера посмотрела на купол, на двенадцать мест, которые ещё предстояло открыть, на лампы, на банки с растворителем. Потом на Стаса. Он стоял вытянувшись, как новобранец, и шлем у него съехал набок.
— Снимите шлем, — сказала она.
— Ой.
— И возьмите лампу. Вторую слева.
Стас просиял так, что вокруг стало светлее, чем от лампы.
***
К обеду второго дня открылось семь окон, к вечеру девять.
Поверх всего этого лежал почти одинаковый слой: голубая эмаль, под ней копоть, под копотью старый лак. Только у ласточек и по кромке неба между эмалью и копотью снова попадалась та самая прозрачная прослойка; в остальных окнах эмаль лежала прямо на копоти и держалась как положено. Вера заносила это в журнал и не понимала, зачем кому-то понадобилось подстилать соломку. Под лаком каждый раз проступало что-то новое. В первом окне оказалась зелень, густая, сочная, с жёлтым отсветом, как у летней листвы к концу дня. Во втором тянулась тонкая серая линия, и Вера, склонившись, поняла, что это край крыши. В третьем, прямо над сценой, показались птицы: три ласточки, нарисованные так быстро и так живо, что казалось, будто они всё ещё летят.
— Это не «Времена года», — сказала Вера вечером, стоя на лесах рядом со Стасом. — То есть, может, и они тоже, но не только. Смотри: здесь река, здесь причал, здесь, кажется, колокольня. А вот это люди.
— Где?

