
Полная версия:
Председатель дома
— Вот что, — начала она тоном, которым обычно заканчивала переговоры. — Я не собираюсь ничего менять. Я собираюсь работать из квартиры, подписывать, что нужно, и не мешать. Вы получите ваш таз, вашу флешку и вашу крышу в нынешнем составе. Давайте условимся: каждый занимается своим.
— Вы живёте в доме, — сказал Тихон. — У дома нет «своего». Тут всё общее. Даже тараканы, и те голосовали бы.
— У нас тараканы?
— Это фигура речи. — Он помедлил. — Пока.
Она уже собиралась ответить, но вдруг он поднял руку, и Варя в первый раз увидела на его лице не раздражение, а чистое внимание, как у человека, который услышал ошибку в чужой игре.
— Тише, — сказал Тихон.
Наверху, над площадкой, над окованным люком чердака с двумя замками (один ржавый, другой подозрительно смазанный), что-то переступило. Тяжело, неторопливо, с достоинством. Как будто чердак ходил в тапках. Потом раздался сухой стук, и с потолка тонкой струйкой посыпалась штукатурка.
— Крыса? — шёпотом спросила Варя.
— Крыса не стала бы так презирать. Это Инспектор.
— Какой инспектор?
— Голубь. Живёт на чердаке. Проверяет всех, кто поднимается на этаж, и никого ещё не пропустил без замечаний.
— Откуда он знает, кто поднимается?
— Он слушает. Как я.
Затем из щели под люком, медленно, как в кино, вылетело серое перо. Оно описало над площадкой широкую дугу, спланировало Варе на руку и легло на жалобу № 1, в правый нижний угол, где обычно ставят печать.
Варя, как юрист, не могла не отметить, что документ приобрёл юридическую силу.
Глава 4. Дом 9 (живой)
В десять ноль две вечера Варя отправила в Москву пункт 8.4. Клиент ответил: «Принято». Одним словом, как пощёчина, которую можно предъявлять как благодарность.
Оставалось дело, которое она откладывала с самого утра: открыть чат.
У слова в скобках была своя история. Первый чат, просто «Дом 9», умер в двадцать первом году. Последнее сообщение в нём гласило: «Кто взял лопату?», и за пять лет никто не признался. Новый чат создала Кира и приписала «(живой)», как пишут на двери магазина: открыто, не стучите, мы здесь.
Непрочитанных было четыреста двенадцать. Варя отнеслась к этому числу как к сумме иска: с уважением и без надежды. Она не стала читать с начала. Юристу незачем читать всю переписку, ему достаточно найти место, откуда она пошла не туда. Поэтому она напечатала одно сообщение, короткое, деловое, без единого восклицательного знака. Так начинают дела, которые рассчитывают выиграть.
Дом 9 (живой)
Варвара Ломова (кв. 31):Добрый вечер. Благодарю за избрание. Предлагаю обсудить организационные вопросы: порядок работы совета, ответственного за связь, форму управления домом. Прошу по существу.
Артём (кв. 22):[стикер: енот в каске, большой палец]
Артём (кв. 22):pravilno! forma upravleniya eto TSZH?
Олег Петрович (кв. 14):ТСЖ — товарищество собственников жилья. Я в девяносто седьмом участвовал в создании первого в области, а их было то ли три, то ли четыре, и ни одно не пережило зиму, так что могу утверждать с полной ответственностью: в ТСЖ главное не форма.
Зоя Михайловна (кв. 9):Олег Петрович, вы в прошлый четверг говорили «четыре».
Олег Петрович (кв. 14):Зависит от того, считать ли то, что развалилось в первую неделю.
БАБА ЛЮСЯ (кв. 3):ТСЖ ЭТО КОГДА ВСЕ ПЛАТЯТ А ЧИНИТ ОДИН ПРОВЕРЕНО
Кира Лещинская (кв. 1, кофейня):Людмила Павловна, это не совсем так :)
БАБА ЛЮСЯ (кв. 3):ПРОВЕРЕНО
Артём (кв. 22):TSZH = Tikhon Sosed Zhaluetsya [стикер: кот, хохочет]
Тихон Рогов (кв. 38):Жалуется не сосед. Жалуется дом. Сосед лишь переводит.
Варя прочитала это и на секунду перестала печатать. Фраза была глупой и при этом безупречно построенной, что сердило её вдвойне.
Зоя Михайловна (кв. 9):По существу: ТСЖ — это дополнительная отчётность. Кто будет вести? Бухгалтер. Бухгалтер отказывается заранее.
Зоя Михайловна (кв. 9):Напоминаю: целевой взнос на лампочки в подъезде — 140 руб. 00 коп. с квартиры. Кто не сдал, не обижайтесь на темноту.
Олег Петрович (кв. 14):Форма управления — вопрос серьёзный. Из восьми возможных форм мне известно шесть, из шести рабочих — четыре, из четырёх — три, но одна из этих трёх — наша, а наша, как вы знаете, нигде не прописана.
Зоя Михайловна (кв. 9):Шесть, четыре, три. Вы сами себе не сходитесь, Олег Петрович.
Олег Петрович (кв. 14):Я не сходиться должен, а предупреждать.
Рустам и Айгуль Касимовы (кв. 17):[голосовое сообщение, 0:40]
(За голосом шёл плач ребёнка, потом женское: «Рустам, ты не туда нажал», потом мужское: «Мы не против, но что такое ТСЖ? Это когда мы платим?» Потом ничего, кроме плача.)
Кира Лещинская (кв. 1, кофейня):Дорогие, давайте мягко :) Варвара Андреевна просто хочет понять, как нам лучше жить
Артём (кв. 22):[стикер: чашка с сердечком]
Артём (кв. 22):mogu napisat bota kotoryy napominaet pro sobraniya
Олег Петрович (кв. 14):Бот не нужен. Нужен человек, который приходит.
БАБА ЛЮСЯ (кв. 3):БОТ ЭТО КТО
Артём (кв. 22):[стикер: енот в каске, вопрос]
Олег Петрович (кв. 14):Прошу не отправлять картинки в рабочем чате.
Артём (кв. 22):[стикер: енот в каске, «ок»]
БАБА ЛЮСЯ (кв. 3):[стикер: чайник с глазами] ЭТО НЕ Я ЭТО ОНО САМО
Варя отложила телефон, подышала и взяла его обратно. Она знала, что если закрыть чат сейчас, завтра в нём будет не четыреста, а тысяча сообщений, и ни одно из них не будет про дело. А дело между тем всё же было: утром она держала в руках пустую папку и по документам оказалась единственным человеком в доме, кто за неё отвечал.
Варвара Ломова (кв. 31):Коллеги, прошу вернуться к повестке. Вопрос: кто в совете имеет доступ к реестру собственников и к договору с управляющей компанией?
Олег Петрович (кв. 14):Леонид Игоревич.
Зоя Михайловна (кв. 9):Леонид Игоревич.
БАБА ЛЮСЯ (кв. 3):ЛЕОНИД ИГОРЕВИЧ ВСЁ ПОМНИТ
Тихон Рогов (кв. 38):Леонид Игоревич в Анталье.
Кира Лещинская (кв. 1, кофейня):Мы его добавили в чат, он иногда отвечает :)
Леонид Игоревич Шаров (кв. 6):[голосовое сообщение, 3:12]
Олег Петрович (кв. 14):Расшифровываю. Говорит: море тёплое, рыба хорошая, у нас всё в порядке и волноваться не надо. Остальное — шум волн.
Зоя Михайловна (кв. 9):Три минуты двенадцать секунд.
БАБА ЛЮСЯ (кв. 3):ОН ТАК ЖИВОЙ
Варвара Ломова (кв. 31):Благодарю. Хронологию уточню лично.
Тихон Рогов (кв. 38):Прошу поставить в повестку жалобу № 1. Приложения высланы председателю лично: 14 фото, 1 аудио.
Варвара Ломова (кв. 31):Получила.
Тихон Рогов (кв. 38):Принята?
Варвара Ломова (кв. 31):Принята к рассмотрению.
Тихон Рогов (кв. 38):Это «нет»?
Варвара Ломова (кв. 31):Это «принята к рассмотрению».
Тихон Рогов (кв. 38):Это «нет».
Кира Лещинская (кв. 1, кофейня):Тихон, ну зачем так :) Может, я принесу всем кофе на собрание? Бесплатно
Олег Петрович (кв. 14):Кофе на собрании — отвлечение от повестки.
Зоя Михайловна (кв. 9):Кофе стоит сто двадцать рублей. Отвлечение — бесценно.
Кира Лещинская (кв. 1, кофейня):Добавила в чат Эльвиру Рафаиловну, она у нас постоянная гостья :) Хотела познакомиться с домом
В чате наступила пауза. Это была первая настоящая пауза за вечер, и Варя, которая за двенадцать лет научилась слышать тишину перед предложением о слиянии, насторожилась.
Эльвира Лютикова присоединилась к чату.
Эльвира Рафаиловна Лютикова:Добрый вечер, уважаемые жильцы дома № 9 и уважаемый председатель совета дома. Представляюсь: Лютикова Эльвира Рафаиловна, руководитель направления компании «Мансарда Плюс». Мы занимаемся реконструкцией чердачных пространств в историческом центре города. В ходе планового осмотра обратили внимание на состояние кровли вашего дома. Наша компания готова взять вашу крышу на обслуживание. Бесплатно.
Артём (кв. 22):[стикер: енот в каске, глаза по пять копеек]
Тихон Рогов (кв. 38):Нет.
БАБА ЛЮСЯ (кв. 3):ВАРЯ ЧТО ЭТО
Олег Петрович (кв. 14):Бесплатно — это сколько?
Зоя Михайловна (кв. 9):Бесплатно бывает только тесто на дрожжах, и то по случаю. Бухгалтер.
Варя перечитала слово «бесплатно» и поморщилась. За всю её практику бесплатным бывало только одно: предложение, после которого начинались платежи.
Она напечатала: «Рассматриваю», отправила и только потом поняла, что только что сделала первую уступку. Юристы называют это «принять к рассмотрению». Остальные называют это «согласилась».
Глава 5. До семи часов утра
Талоны на приём в Региональный фонд капитального ремонта выдавали с семи утра. Но, как знал каждый, кто хоть раз там бывал, талонов хватало на тридцать человек, а очередь начиналась в четыре.
Варя об этом не знала. Она приехала в шесть пятьдесят, в темноте, на морозе, который в Нижнем в феврале умеет быть сырым и колючим одновременно, и встала в хвост очереди, потому что хвост был единственным, что у очереди было видно. Остальное тонуло в пару от дыхания.
Перед ней стояла женщина лет семидесяти в пуховике до колен и в шапке с таким достоинством, с каким носят ордена. В руках она держала школьную тетрадь в клетку.
— Фамилия? — спросила женщина, не поворачиваясь.
— Ломова.
— Какой вопрос?
— Крыша.
— Крыша — это в двенадцатое окно. — Тетрадь открылась на странице, исчерченной столбиками. — Тридцать четвёртая. Анна Фёдоровна, я веду список. Талонов тридцать, но Нина Аркадьевна последних принимает и без талона, если не зла. Сегодня не зла: вчера у неё внучка поступила.
— Откуда вы знаете?
— Я здесь с понедельника. — Анна Фёдоровна сказала это так, как говорят «я тут прописана».
Очередь оказалась живым организмом, у которого было всё, чего не хватало дому № 9: список, председатель, правила и общий интерес, обогретый чужими варежками. Варя ещё не успела согреть руки, как в начале очереди возник вопрос. Молодая женщина с ребёнком в слинге просила пропустить её без очереди: ребёнок замёрз, а ей надо сдать один документ.
— Ставлю на голосование, — объявила Анна Фёдоровна, развернувшись к очереди. — Пропускаем с ребёнком. Кто за?
Поднялись руки в варежках, в перчатках, в одной вязаной рукавице с оленем. Анна Фёдоровна пересчитала, шевеля губами.
— Одиннадцать за. Кто против?
— Воздерживаюсь, — сказал мужчина, стоявший пятым. — Принципиально.
— Одиннадцать за, один воздержался. — Анна Фёдоровна захлопнула тетрадь. — Проходите, девушка. Мужчина, вам ещё два часа стоять, подумайте над поведением.
Варя стояла и слушала собственные мысли, которые были довольно неприятными. Двенадцать человек, при минус восемнадцати и в семь утра, без повестки, без протокола и без чая, пришли и проголосовали за чужого ребёнка. А в доме, где тепло, в чате, в тапочках, на собрание не пришли двадцать два человека. Она не знала, что с этим делать. Знала только, что это стоит записать.
* * *
Фонд открылся ровно в девять, и Нина Аркадьевна приняла Варю в десять сорок. Это было быстро: Анна Фёдоровна, возвращаясь из двенадцатого окна, сказала, что в прошлом году она ждала до четырёх, но зато вышла с решением.
Нина Аркадьевна оказалась женщиной с причёской, которую можно было принять за архитектурный памятник. На столе у неё стояла табличка «Обед с 13:00 до 14:00. Завтрак по договорённости», рядом калькулятор с кнопками, стёртыми до металла, и фикус, смотревший на посетителей строже, чем она сама.
— Дом? — спросила она.
— Девять. Улица…
— Знаю. Ваш дом девяносто шестого года постановки на учёт, спецсчёт, накопления идут с перерывами. Председатель кто? Ломова? Поздравляю. У вас вообще-то всё хорошо.
— Крыша течёт.
— Так я и говорю: всё хорошо. — Нина Аркадьевна открыла папку. — Крыша у вас в краткосрочном плане. На две тысячи тридцать четвёртый.
— Какой?
— Тридцать четвёртый. Раньше никак: перед вами дома, у которых крыша уже не крыша, а соображение.
Варя записала цифру, чтобы не поверить в неё случайно.
— А если раньше? Есть механизм переноса?
— Механизм есть. — В голосе Нины Аркадьевны появилась нота уважения: так говорят с человеком, который задал не тот вопрос, что все. — Собственники решают на общем собрании перенести срок ремонта и обеспечить финансирование. Решение принимают две трети голосов от общего числа собственников. Не от присутствующих, а от всех. Протокол, реестр голосующих, подписи. Сдаёте до первого июня: до этой даты мы вносим изменения в план. Не успеете, следующая корректировка через два года, а крыша к тому времени…
— Станет ландшафтом.
— Вы быстро учитесь.
Варя посчитала: тридцать восемь квартир, две трети. Она получила двадцать пять с чем-то в голове и ровно в тот момент, когда собиралась озвучить, Нина Аркадьевна заговорила сама, шевеля пальцами по краю стола.
— Двадцать пять и три десятых. Дробных собственников у нас не бывает, бывают дробные скандалы. Значит, двадцать шесть.
— Двадцать шесть из тридцати восьми, — повторила Варя.
— Голоса, кстати, по площади. Но вы не волнуйтесь, у вас Зоя Михайловна.
— Вы знакомы?
— Она нам писала. Четырнадцать раз. С копейками. — Нина Аркадьевна говорила это без раздражения, а с тем уважением, с каким говорят о стихийных бедствиях, которые случаются регулярно. — Очень удобный человек. Каждый её запрос можно сразу подшивать.
Варя почувствовала, как в ней шевельнулась симпатия к Зое Михайловне. Это было неожиданно, и она спрятала её поглубже.
— Ещё вопрос. Рогов Тихон, кв. 38. Вы его знаете?
Нина Аркадьевна впервые за разговор подняла глаза.
— Рогов? Конечно. Пишет раз в месяц. Оформление безупречное. Мы его жалобы вывесили на стенде как образец. Только вот с вашей крышей у него странность: он пишет «не трогать». Мы не знаем, как это регистрировать. У нас в базе нет графы «против ремонта».
— Заведите.
— Была бы бумага. — Нина Аркадьевна вздохнула. — Но он, кажется, прав. Некоторые крыши лучше не трогать, пока не найдёшь, что под ними. У меня в семьдесят шестом дом был, мы его тоже ремонтировали. Нашли такое, что до сих пор не отремонтировано.
Варя хотела спросить, что именно. Но Нина Аркадьевна уже придвинула к ней листок с перечнем документов, и спросить стало неловко. На листе значилось шесть пунктов, из них пять Варя могла сделать за вечер, а шестой — «Явка собственников не менее двух третей общего числа» — не мог сделать за неё никто.
— Двадцать шесть, — сказала она вслух, чтобы не забыть.
— Двадцать шесть, — подтвердила Нина Аркадьевна. — Не двадцать пять. Двадцать пять мы не принимаем.
— Даже если их двадцать пять и три десятых?
— Даже если три десятых из них очень убедительно ходят по лестнице.
* * *
Домой Варя шла пешком, хотя могла бы взять такси: хотелось, чтобы цифра в голове улеглась. Двадцать шесть. Двадцать шесть жильцов, которые придут в одно время в одно место, прочитают одну бумагу и поставят подпись. За четыре месяца. Дом, в котором, по её последним сведениям, не могли договориться, кто взял лопату.
У кофейни на первом этаже девятого дома, на двери, висела записка «Скоро вернусь :)». Варя вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, достала из сумки жёлтый стикер и написала на нём «26». Потом подумала и приписала дробь: «26/38». Потом ещё подумала и добавила: «Приходят человек четырнадцать».
По расчётам Нины Аркадьевны, этого было мало. По расчётам Вари тоже. Но у неё в доме были шестнадцать человек на первом собрании, которое она пропустила, а это означало, что либо в доме есть люди, которые приходят, либо хотя бы один, который придёт, если его попросят.
Она приклеила стикер на холодильник, рядом с магнитом, на котором ничего не было написано, потому что она не любила магниты. Стикер повис криво. «26» смотрело на неё, как смотрит на человека долг, который не просрочен, но уже ждёт.
Сверху, на этаже выше, что-то скрипнуло. Потом раз, и два, и три капнуло. Варя не слышала в этом ничего, кроме воды. Но стоило ей закрыть глаза, и капли начали складываться в одну нотку, не очень громкую, но с таким упрямством, что хотелось сказать ей «проходите».
Она открыла глаза и пошла ставить чайник. Если уж двадцать шесть человек должны прийти, надо было хотя бы знать, чем их угощать.
Глава 6. Хождение по квартирам
Варя подготовилась как следует. В папке «Крыша. Версия 1» лежали шесть страниц: сроки, арифметика «26 из 38», проект протокола, таблица рисков и цветная диаграмма, на которой крыша была зелёной, а сроки красными. Всё это было напечатано в трёх экземплярах на бумаге из коробки с переезда, и с этой папкой Варя вышла обходить длинный список квартир с абсолютно ясным планом: звонить, вручать, объяснять пять минут, получать подпись «за».
В первой же квартире план развалился на слове «пять».
Первой была четырнадцатая, и Олег Петрович Мамонтов открыл дверь так, будто ждал её за ней с утра. На нём был жилет поверх рубашки, а на шее — складной метр на шнурке, как у человека, который ни на секунду не забывает, где его истинная стихия.
— Проходите, — сказал он. — Чай ли, варенье ли, либо что-то покрепче?
— Чай.
— Значит, варенье. Чай без варенья — не приём, а притворство.
Квартира походила на стройплощадку, где всё на своём месте, просто место это не то, что у людей. Рулетка на гвозде. Каска на вешалке, рядом с пальто. Стопки чертёжей на тумбочке — аккуратные, отмеченные цветными закладками. На стене висела фотография многоэтажного дома, у которого одна стена обвалилась, как дверца шкафа, и в открытых комнатах была видна чужая жизнь: кровать, стол, люстра.
— Это ваш дом? — спросила Варя.
— Это бывший, — сказал Олег Петрович и провёл её мимо. Так, чтобы не спрашивать больше.
Он завёл её на кухню, посадил за стол, налил чая и поставил перед ней блюдце с вареньем, в котором стояла ложка, державшаяся на чём-то, что не определялось внешними признаками. Потом достал с полки папку толщиной с буханку хлеба.
— Записка о состоянии кровли. Четырнадцать страниц. Моя. — Он положил её на стол с такой осторожностью, словно в неё переложили чей-то тёплый пирог. — Пятнадцать лет наблюдений. По моим расчётам, на ремонт уйдёт полтора миллиона. Или два. Или восемьсот тысяч. Зависит, чем крыть.
Варя открыла на случайной странице. Номера страниц шли так: 1, 2, 3, 4, 5, 7, 6, 8.
— Там перепутано, — сказал Олег Петрович. — Но по смыслу всё верно. Я сорок лет на стройке, знаю, что говорю.
— Смысл мы сверим, — сказала Варя. — Цифры придётся уточнять. Олег Петрович, я пришла про голос. Две трети собственников должны проголосовать за перенос ремонта крыши до первого июня.
— Я за, — сказал он без паузы, и Варя на минуту растерялась: она приготовилась бороться. — У меня есть одно условие. Не как в девяносто седьмом.
— Как в девяносто седьмом?
— Никак. Не как. — Он подвинул к ней блюдце. — Ешьте варенье.
Варя ела варенье. Оно было удивительно вкусным. Это была первая победа дня, и она состояла не в голосе за. Она состояла в том, что Варя не спросила про фотографию.
В девятой квартире пахло порядком. Такой запах бывает у бухгалтерских архивов: чистота, бумага и невидимый укор. Зоя Михайловна открыла дверь в фартуке с карманами, из которых торчали цветные карандаши, и сказала: «Вы раньше на двадцать минут». Варя сверилась с часами. Она пришла вовремя. Не стала спорить.
Чай был в банках с бирками: «Чёрный с бергамотом», «Чёрный без», «Травяной (для гостей, не для себя)». Сахар лежал рафинадом, по два куска на блюдце.
— Третий — за отдельную плату, — сказала Зоя Михайловна, и Варя не поняла, шутка это или нет. На всякий случай она не стала брать третий.
Зоя Михайловна выслушала её проект целиком, не перебивая, и в конце достала блокнот. В блокноте была таблица площадей всех тридцати восьми квартир — с точностью до десятых долей метра, — и вторая таблица, с историей платежей за десять лет. Варя впервые в жизни увидела человека, который знал о своём доме больше, чем её клиенты знают о своём бизнесе.
— Я за, — сказала Зоя Михайловна. — Если мы будем знать, куда уходит каждая копейка. Не рубль. Копейка. Рубли разворовывают все, а копейки теряются сами, и вот это самое обидное.
— Будет отчётность по каждому пункту, — обещала Варя, и впервые за день ощутила, что она обещает то, что умеет.
Зоя Михайловна отметила в блокноте нечто, что Варя различила как «за +1», и сказала на прощание:
— Сахар добавлять будете?
— Нет, спасибо.
— Вы сели на мой стул и допили чай без сахара, — сказала Зоя Михайловна одобрительно. — Стало быть, вы мне доверяетесь.
Варя не знала, при чём тут доверие, но квартиру покинула с чувством, что прошла какой-то экзамен.
В семнадцатой пахло молоком и чем-то восточным, сладким. Дверь открыла Айгуль с ребёнком на руке, а за ней стоял Рустам с телефоном и предвкушением матча, который сейчас начнётся.
— Вы по крыше? — спросила Айгуль. — Мы за. Проходите, чак-чак есть.
— Я ещё не рассказала, что это значит.
— Варвара Андреевна, — сказал Рустам, не отрываясь от экрана, — мы вас выбирали. Мы за вашу крышу.
— Вашу крышу, — поправила Варя. — Крышу дома.
— Да-да. Нашу.
Ребёнок, который в коляске смотрел на неё как на инспектора, теперь улыбнулся беззубой улыбкой, и Варя поняла, что это голос за. Голос в этой квартире был один, хотя голосовали, судя по числу людей, трое. Варя считала по квартирам: три голоса из двадцати шести.
В квартире было тесно и тёпло. В детской, где стояла собранная из бука кроватка с листком инструкции, всё ещё лежавшим под матрасом на всякий случай, Варя заметила в углу у окна пузырь на обоях, размером с кулак.
— Обои вспухли, — сказала она.
— Да, это уже неделю, — сказала Айгуль. — Олег Петрович говорил, конденсат. Или, может, не конденсат.
— Смотрите, как будет выглядеть, — сказала Варя. — Когда будет больше пузырей — пишите.
Для неё это не стало ни тревогой, ни поводом для вопроса. Она записала в блокнот: «Касимовы — обои?». Вопросительный знак был самым недобросовестным из всех. В блокноте не было ни одной страницы, на которую она не вернулась бы при необходимости.
— А шума днём не будет? — спросила Айгуль, покачивая ребёнка. — Она спит с трёх до пяти. Не будите её, пожалуйста.
Варя открыла рот, чтобы сказать юридически верное: «Гарантировать не могу». Потом она увидела лицо Айгуль, невыспавшее, вежливое и какое-то очень молодое, и сказала вместо этого:
— Постараюсь.
Так вышло, что за один день она дала три обещания: отчётность по копейкам, тишину с трёх до пяти и не как в девяносто седьмом. Две из трёх она могла бы выполнить. Третье она даже не понимала.
К вечеру она съела два блина, три пряника, половину пирога с капустой, два куска чак-чака и что-то, названия чего ей не сказали. Она поняла, что в этом доме голоса не покупаются взятками. Они покупаются гостеприимством, и отказаться от него нельзя: это было бы преступлением против пирога.
Её список был выполнен на восемь процентов: три квартиры из тридцати восьми. Остальные ждали своей очереди, а некоторые, судя по тишине за дверями, уже обсуждали её визиты по телефону. Оставалось ещё одно дело, которое она не внесла в список, потому что правильно оценила его как невыполнимое.
Она поднялась на четвёртый этаж и постучала в дверь с номером 38. Три раза: вежливо, без спешки, как пишут «с уважением».
Никто не открыл. За дверью повисла тишина — та, которую Варя уже знала: тишина человека, который слышит тебя насквозь минимум три минуты.
И тогда за дверью зазвучала труба.
Одна. Деревянная, глубокая, без слов и без спешки. Нота была низкой, округлой и долгой, и лестничная клетка заняла её целиком, до чугунных перил, как дом вдохнул и задержал дыхание. Варя стояла с папкой «Крыша. Версия 1» и думала о том, что ни один из её шести слайдов не предусматривал этого звука.

