
Полная версия:
Председатель дома

Председатель дома
Глава 1. Заочное избрание
Варвара Ломова была единственным человеком в доме, которого выбрали единогласно, и узнала об этом последней.
В девятнадцать ноль-ноль, когда во дворе-колодце дома номер девять по Печерскому переулку жильцы начали рассаживаться на собрание, Варя сидела в кресле у окна с ноутбуком на коленях и объясняла московскому клиенту, почему пункт 8.4 договора поставки нельзя читать так, как он его читает.
— То есть вы говорите, что «в разумный срок» — это не «в течение дня», — уточнил клиент.
— Я говорю, что в договоре слова «в течение дня» нет, — сказала Варя. — Есть «в разумный срок». Разумный срок — это тот, в который вам поставили товар, а не тот, в который вы хотели. Перечитайте пункт 8.4 вслух. Медленно.
Клиент зашуршал бумагой. За окном, которого Варя не видела, потому что окно выходило во двор, а смотрела она в экран, что-то загремело и затихло. Потом загремело снова. На третьем этаже старого дома звуки внизу всегда казались чуть дальше, чем были на самом деле.
Она выключила уведомления на телефоне в семнадцать пятьдесят девять. Привычка: пока идёт созвон, мир может подождать. В девятнадцать сорок мир перестал ждать и начал копиться в виде значка с цифрой в углу экрана.
Созвон закончился в двадцать сорок. Варя закрыла ноутбук, потёрла переносицу и впервые за день оглядела свою квартиру: высокие потолки с лепным карнизом, на котором, по уверениям прежних хозяев, когда-то висела люстра в виде медузы; два ящика книг, до сих пор не разобранных; чайник, который она вчера поставила, чтобы вскипятить, и так и не включила. Квартиру она купила в декабре за лепнину, потолки и цену, которая в Москве не купила бы даже балкон. Это было дешёвое решение, принятое быстро, и Варя, юрист по договорам, обычно такие решения не принимала.
Она взяла телефон.
На экране был значок мессенджера. Сорок семь непрочитанных. Название чата: «Дом 9 (живой)».
Варю в этот чат добавили в январе, вместе с одиннадцатью другими новосёлами, и она его не открывала. В общем, открывала, но один раз: прочитала сообщение Бабы Люси, написанное заглавными буквами, из которого поняла, что «ПОДЪЕЗД НЕ ПРОХОДНОЙ ДВОР» и что «ТАЗ НА ЧЕТВЁРТОМ НЕ ТРОГАТЬ», и решила, что с неё довольно.
Теперь она промотала ленту вверх и начала читать с места, где значок обрывался.
Дом 9 (живой)
Олег Петрович (кв. 14):Коллеги, считаю необходимым напомнить, что кворум для совета дома не определяется количеством присутствующих, а определяется количеством собственников, поэтому когда я говорю, что нас шестнадцать, это не значит, что нас шестнадцать. Это значит, что нас тридцать восемь, из которых двадцать два не пришли. Я сорок лет на стройке, знаю, что говорю.
Зоя Михайловна (кв. 9):Тридцать восемь минус шестнадцать — двадцать два. Бухгалтер.
БАБА ЛЮСЯ (кв. 3):СКОЛЬКО МОЖНО ГОВОРИТЬ ЧАЙ ОСТЫЛ
Артём (кв. 22):ya za chai
Артём (кв. 22):[стикер: чайник с глазами]
Кира Лещинская (кв. 1, кофейня):Дорогие, у нас вопрос по существу? Мы выбираем председателя совета. Прошлый — сами знаете.
Олег Петрович (кв. 14):Прошлый в Турции. Я предлагал в январе избрать меня, как человека, который вообще-то разбирается в этом доме. Не избрали, потому что «Олег Петрович, вы нас замучите». Вот сейчас без председателя замучены.
Зоя Михайловна (кв. 9):Предложение: Ломова В. А., кв. 31. Юрист. Других юристов в доме нет, я проверяла.
Зоя Михайловна (кв. 9):Это не вопрос, это арифметика.
Кира Лещинская (кв. 1, кофейня):Но её нет :)
БАБА ЛЮСЯ (кв. 3):ВЕРУ ЭТУ Я ВИДЕЛА ОНА С РАЗУМНЫМ ЛИЦОМ
Кира Лещинская (кв. 1, кофейня):Варвару, Людмила Павловна
БАБА ЛЮСЯ (кв. 3):ВАРВАРУ И ЛИЦО РАЗУМНОЕ
Олег Петрович (кв. 14):Предлагаю решить очень просто: если человек не пришёл на собрание, значит, он либо уважает собрание настолько, что боится вмешаться, либо его это не касается. Но в доме нет человека, которого это не касается. Следовательно, вывод очевиден.
Артём (кв. 22):a eto zakonno?
На этом сообщении Варя остановилась. Ей, как юристу, хотелось ответить сразу. Нет. Не законно. Председатель совета многоквартирного дома избирается из членов совета, а члены совета избираются общим собранием собственников, а не наоборот, а в отсутствие избранного кандидата голосование вообще имеет сомнительную силу. Она открыла рот, чтобы сказать всё это вслух комнате, где никого не было, и закрыла.
Потому что сообщения шли дальше.
Рустам и Айгуль Касимовы (кв. 17):[голосовое сообщение, 0:40]
(За голосом шёл плач ребёнка и женский голос: «Рустам, дай я», и снова мужской: «Мы за. Как это нажимается?»)
Зоя Михайловна (кв. 9):Итого за Ломову В. А.: четверо из пяти членов совета. Один воздержался.
Тихон Рогов (кв. 38):Воздерживаюсь. Прошу внести в протокол особое мнение: Ломова В. А. на заседании отсутствовала. Избрание заочное, основания для него в Жилищном кодексе мне неизвестны. Воздерживаюсь от одобрения, но не от жалоб.
Олег Петрович (кв. 14):Тихон, ты хоть раз в жизни можешь просто проголосовать?
Тихон Рогов (кв. 38):Могу. Не хочу.
Кира Лещинская (кв. 1, кофейня):Спасибо, коллеги! Поздравляем Варвару Андреевну с избранием :)
Артём (кв. 22):ura
Артём (кв. 22):[стикер: голубь в короне]
БАБА ЛЮСЯ (кв. 3):ПОЗДРАВЛЯЕМ ПРОТОКОЛ НА ДВЕРИ ЧАЙ ОСТЫЛ
Варя прочитала всё это дважды. Потом положила телефон на подлокотник, посмотрела на потолок с лепной медузой, которой там не было, и негромко сказала вслух единственное, что можно было сказать:
— Я юрист.
Комната, как и полагается комнатам, ничего не ответила.
Она могла оспорить всё. Это было ясно сразу, с той же очевидностью, с какой ясно, что чайник не включён. Избрание заочное, без согласия избираемой, без повестки, с нарушением порядка, с кворумом, подсчитанным бухгалтером в чате. Она знала этот набор нарушений наизусть, как таблицу умножения. Один абзац в совет, один в управляющую компанию, одно заявление, и через две недели от её председательства останется запись в чьём-то журнале с пометкой «недействительно».
Варя взяла чайник. Включила. Подумала.
Её никогда не выбирали единогласно. Её выбирали в юридической фирме, когда она была лучшей из трёх, на повышение, когда была лучшей из двух, и в Москве, в последний год, когда она стала единственной, потому что двое других ушли. Это было иное: слово «единогласно» она за тридцать четыре года слышала только применительно к чужим решениям.
Правда, их было четверо из пяти. Один воздержался. Но он воздержался с особым мнением, а такое считается почти за.
Чайник щёлкнул. Варя налила кипяток, не заваривая, посмотрела на чашку с пустой водой и вдруг поняла, что ей нужно спуститься вниз и посмотреть на этот протокол своими глазами. Никаких юридических причин. Просто посмотреть.
Она надела пальто поверх домашней кофты и пошла вниз по лестнице.
Дом девять был построен в 1913 году для людей, которые должны были платить за квартиру вовремя, и с тех пор мало что изменилось, кроме людей и срока платежа. Лестница была широкая, с чугунными перилами, которые кто-то красил, судя по слоям, каждый раз в новый цвет: зелёный, коричневый, ещё один зелёный. На втором этаже пахло чужим супом. На первом пахло кофе: кофейня Киры закрывалась в восемь, но запах держался до ночи, как верный пёс. На стене у почтовых ящиков висела пробковая доска, а на двери подъезда, на высоте глаз среднего человека и чуть ниже глаз Вари, потому что Варя была выше среднего, был прикреплён лист бумаги.
Протокол.
Он был напечатан на принтере и распечатан, очевидно, в спешке: поля поехали, слово «ПРОТОКОЛ» стояло под наклоном, как будто тоже опаздывало на собрание.
ПРОТОКОЛ № 1
заседания совета многоквартирного дома по адресу: Печерский пер., д. 9
Присутствовали: Люся Павловна Т., Мамонтов О. П., Зоя Михайловна Н., Касимов Р., Рогов Т. А. (5 из 5).
Повестка: избрание председателя совета.
Постановили: избрать председателем Ломову Варвару Андреевну, кв. 31.
За — 4. Против — 0. Воздержался — 1 (Рогов Т. А.: «воздерживаюсь, но не молчу»).
Ломова В. А. на заседании отсутствовала.
В конце листа кто-то от руки, синим фломастером, приписал: «Избрана заочно. Это лучше, чем очно: вы не можете отказаться».
Варя стояла и читала. Подъезд пустел, шаги наверху стихли, где-то хлопнула дверь, и на секунду стало слышно только, как внизу, в трубах, что-то журчит. Она вдруг почувствовала, что улыбается. Это было неправильно. Это нужно было прекратить.
Но тут она заметила другое.
Под протоколом, на том же листе, ниже и мелко, другим почерком, чёрной ручкой, аккуратным, чуть угловатым почерком человека, который привык писать на нотных линейках, стояла ещё одна строчка.
Жалоба № 1 будет к понедельнику. Т. Рогов.
Варя перечитала. Она была председателем совета дома двадцать три минуты. У неё уже была жалоба.
Глава 2. Папка Леонида Игоревича
Утром Варю разбудил звук, который ни с чем не спутаешь: под дверь просовывали бумагу. Бумага шуршала по линолеуму с достоинством человека, который не торопится, но и не опаздывает. Потом зашаркали шаги — вниз, мелкие, с остановкой на каждой ступеньке.
Было шесть сорок. В доме просыпались те, кому жить по расписанию.
Лист формата А4 лежал на коврике. Фломастером, крупно, без единого знака препинания, на нём было выведено:
ВАРВАРА ЗАЙДИТЕ ЗА БУМАГАМИ КВАРТИРА 3 ЧАЙ ЕСТЬ
Ниже, помельче, как постскриптум: ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ СВОЙ ДОМ.
Варя перечитала дважды. Фраза про председателя звучала как приговор, вынесенный заочно. Впрочем, избрали её тоже заочно, так что всё сходилось.
До неё не сразу дошло, что баба Люся поднялась на третий этаж ради одного листка, хотя могла просто написать в чат. Потом выяснится: в чат Люся писала для всех, под дверь — для своих. Варя пока не знала, что её только что записали в свои, и записали, как всё в этом доме, не спросив.
Телефон показывал два сообщения от московского клиента — «Варвара, доброе утро. По пункту 8.4 жду вашу редакцию к десяти» и «Варвара?» — и сто сорок семь непрочитанных в чате дома. Первые она открыла. Чат перевела в режим «не беспокоить», с тем же чувством, с каким не открывают дверь, когда в глазок виден человек с папкой.
До десяти оставалось три часа. «Пять минут к соседке, — решила Варя. — Заберу бумаги, посмотрю, что за хозяйство».
Это была первая ошибка этого дня. Вторую она совершила через четыре минуты.
Лестница в доме была из тех, что строили люди, не знавшие слова «лифт» и не желавшие его узнавать. Ступени за много десятилетий вытерлись посередине до блеска. По ним прошло столько ног, что хватило бы на небольшую демонстрацию.
На площадке стоял Олег Петрович Мамонтов со складным метром и блокнотом и измерял ступеньку. Поверх домашней майки на нём был плащ — как у человека, который собирался в командировку, но передумал на полпути.
— Семнадцать с половиной, — сообщил он вместо приветствия. — По нормам пятнадцать. Дом строили люди выше ростом.
— Или с более длинными ногами, — сказала Варя.
— Это одно и то же. — Олег Петрович что-то записал. — Я вам потом таблицу составлю. По ширине марша, по высоте перил, по уклону. Правда, вчера ширина у меня вышла сто сорок два, а сегодня сто сорок один. Либо ступеньки сели, либо я.
— Может, мерить одним метром?
— Я одним и мерю, — обиделся Олег Петрович. — Он просто тоже сел.
У двери квартиры 17 стояла коляска. В коляске лежал человек размером с батон и смотрел на Варю строго и не мигая — с тем же выражением, что у Олега Петровича с метром: проверяю соответствие нормам. Из открытой двери доносилось «Рустам, ты взял?» и ответное «Я всё взял», после чего что-то упало.
Рустам Касимов вышел спиной вперёд, нагруженный сумкой, ключами, пакетом и лицом члена совета дома.
— Варвара! С избранием! — Он попытался пожать ей руку, но руки были заняты, и он пожал воздух вокруг сумки. — Мы за вас голосовали.
— Вы голосовали заочно.
— Мы очень заочно. Зато почти единогласно. Тихон воздержался.
— Тихон воздержался, но не молчит, — сказала Варя. Эту фразу она запомнила хорошо.
— Он вообще не молчит, — подтвердил Рустам с тревогой человека, живущего с Тихоном на одной лестнице. Потом понизил голос: — Варвара, у нас, кстати, в детской обои пузырятся. В углу. Наверное, влажность.
— Напишите в чат, — сказала Варя.
Это и была вторая ошибка. Чат, куда она отправляла людей, был единственным местом в доме, куда сама Варя не заходила.
— Обязательно, — сказал Рустам и, облегчённо кивнув, понёс сумку вниз. Коляска осталась с Варей и продолжила проверку.
С тишиной в квартире 31 вышло сложнее, чем с лепниной: она была, но, как выяснилось, в ней всё слышно.
Дверь квартиры 3 открылась раньше, чем Варя успела постучать.
— Проходите, Варенька, — сказала баба Люся так тихо, что пришлось наклониться.
В чате Люся писала так, будто кричала с балкона на другой берег Волги. Вживую она говорила шёпотом, и к концу разговора Варя стояла под углом, как Пизанская башня.
В квартире пахло яблоками, валерьянкой и чем-то давним, бумажным. На стенах висели календари разных лет: Люся, по-видимому, годы не выбрасывала, а только переворачивала. В комнате телевизор без звука показывал сериал, где кто-то прощался на вокзале. На кухне уже стояли две чашки, сахарница и блюдце с печеньем, расставленные с точностью операционной. Люся ничего не делала до чая. Всё остальное происходило после.
— Папка, — сказала она, когда чай был выпит ровно до середины.
Папка оказалась синей, картонной, с завязками. На обложке — ДОМ. ВАЖНОЕ; слово «важное» подчёркнуто дважды, во второй раз с таким нажимом, что бумага порвалась. Варя развязала тесёмки с чувством, с каким открывают сейф.
Внутри лежали три вещи.
Листок. Два ключа на верёвочке с бирками «щитовая» и «подвал». И магнит на холодильник в форме апельсина с надписью «Antalya».
Всё.
На листке, почерком учителя старой школы, значилось: «Дорогой преемник! Всё в порядке. Не волнуйтесь. Л. И.»
Варя перевернула лист. Оборот был чист. Она даже подержала его на свет: двенадцать лет в юриспруденции научили её, что самое важное пишут мелко и с обратной стороны. Здесь с обратной стороны была бумага и, возможно, след от чашки.
— А реестр собственников? — спросила она. — Протоколы собраний? Договор с управляющей компанией? Акты осмотра кровли?
— Леонид Игоревич всё помнит, — прошептала Люся.
— А где Леонид Игоревич?
— В Анталье.
— С каких пор?
— С сентября. Сказал — на месяц. — Люся достала из-под сахарницы открытку: бирюзовое море, пальма. На обороте: «Море тёплое, ем рыбу, думаю о вас. Л. И.» — Это он потом прислал.
— Месяц давно прошёл.
— Он очень долго думает, — вздохнула Люся.
Варя повертела в руках магнит. Апельсин улыбался.
— Хорошо. Должностная инструкция председателя где?
— Леонид Игоревич говорил: сам поймёшь.
— Когда?
— Когда придёт.
— Что придёт?
— Всё придёт, — сказала Люся и пожала плечами. Вопросов у неё это не вызывало.
— Что с крышей? — спросила Варя, потому что Рустам упомянул обои, а обои пузырятся, как правило, сверху.
— С семьдесят первого течёт.
— С какого именно числа?
— С тех пор как последний раз чинили. Всем домом чинили, на субботнике. — Люся улыбнулась воспоминанию. — Она, видимо, обиделась.
— А по региональной программе когда?
— В тридцать четвёртом. Леонид Игоревич говорил: доживём.
— Кто доживёт?
— Дом, — сказала Люся. — Про нас он не уточнял.
Варя допила чай до дна, что за этим столом считалось признанием. Люся тут же подлила.
— А вы не волнуйтесь, Варенька, — шепнула она, наклоняясь так, что они почти соприкоснулись лбами. — Председатель — это же так. Фамилия на бумажке. Подписать, если что.
Это Варе понравилось. Должность, состоящая из фамилии на бумажке, подходила ей идеально. Фамилию она писала без ошибок.
— И таз на четвёртом поменяйте, когда наполнится, — добавила Люся. — Только Тихон не даёт трогать.
— Таз?
— Под протечкой. Он за ним следит.
— То есть таз — это Тихон?
— Таз — это Тихон, — подтвердила Люся шёпотом, каким подтверждают вещи, которые не обсуждаются.
С синей папкой под мышкой Варя вышла в подъезд. Папка была легче, чем меню в московском ресторане, куда её водили праздновать повышение. И, пожалуй, менее содержательна.
По-хорошему, надо было вернуться домой, сесть и сделать пункт 8.4. Но в Варе жила профессиональная деформация: юрист не верит формулировке «течёт с семьдесят первого» без осмотра места. Она свернула не к своей двери, а выше — «только посмотреть».
Навстречу пронёсся Артём Смирнов из двадцать второй — в наушниках, с самокатом под мышкой и рюкзаком, в котором что-то позвякивало.
— Вы председатель? Респект! — закричал он на бегу, не вынимая наушников, из-за чего вышло очень громко. — Если что, я за ремонт! За любой! Лишь бы кофе не отключали!
И его не стало. Остались лёгкая вибрация перил и запах энергетика.
На последней площадке было светлее и теснее: потолок косо уходил вниз вслед за скатом, а вместо окна над лестницей тускло светилась матовая фанера. Единственная дверь, с номером 38, была закрыта. За ней не доносилось ни звука, и это почему-то слышалось лучше всего.
И тут Варя услышала капли.
В изгибе чугунных перил, под самым потолком, набухала капля. Дрожала, срывалась и падала в эмалированный таз с отбитым краем, стоявший на ступеньке. Таз откликался коротким звоном, удивительно чистым, как ложечка о стакан. Потом набухала следующая.
На тазу висела картонка на шпагате: «Таз не трогать. Т. Р.»Ниже другим почерком, мелко, карандашом, было приписано: «Пожалуйста».
Варя подняла голову. Пятно на потолке напоминало Австралию, если бы её рисовал человек, никогда там не бывавший. По краям штукатурка пошла пузырями. Один пузырь надувался прямо на глазах — медленно, с сознанием собственного достоинства.
С точки зрения права это был не её таз и не её потолок. Варя постояла, послушала — раз, два, три, — отметила это про себя и пошла вниз.
Она вообще ничего не собиралась трогать. Это было её главным заблуждением.
Глава 3. Четвёртый этаж
Она успела спуститься на один пролёт, когда наверху щёлкнул замок.
Так открывают дверь, которую до этого слушали: без скрипа, ровно в нужную секунду. Варя остановилась. У Вари было простое правило: когда за спиной открывается дверь, лучше не оборачиваться, вдруг это клиент.
— Вы были у таза, — сказал голос сверху.
Это был не вопрос. Так в протоколе пишут «присутствовали».
Она обернулась. На верхней ступеньке стоял мужчина лет тридцати пяти: высокий, в сером свитере с растянутыми локтями, в шерстяных носках без тапок, с карандашом за ухом и стопкой бумаги под мышкой. На шее у него висела камера в потёртом чехле. Лицо принадлежало к тому типу, который кажется сердитым, пока человек молчит, и ещё сердитее, когда он заговорит.
— Была, — признала Варя. — Варвара Ломова.
— Знаю. Двадцать три минуты. — Он спустился на две ступеньки. — Тихон Рогов. Я оставлял вам записку на протоколе.
— Про жалобу. Вы писали «к понедельнику».
— Я писал «будет к понедельнику». Она получилась в ночь на сегодня. — Он сказал это тоном человека, который извиняется за подарок, принесённый раньше срока. — Я не умею держать бумагу в столе. Она там портится.
Он протянул стопку. Сверху значилось: ЖАЛОБА № 1. Дальше шли шапка, адресат («Председателю совета дома № 9, В. Ломовой»), нумерованные пункты и перечень приложений. Профессиональная деформация включалась у Вари быстрее воли: она прочитала всё раньше, чем решила, нужно ли ей это читать.
Текст был безупречен. Хронология протечки с точностью до минуты (07:12, 07:40, 08:15), ссылки на Жилищный кодекс, схема этажа от руки, где таз был обозначен крестиком, а потолок штриховкой. К жалобе прилагались четырнадцать фотографий и флешка, примотанная скотчем к уголку.
— Что на флешке?
— Запись капели.
— Для суда?
— Для вас. Вы её не слышите.
В пункте четвёртом он сослался на статью, которую отменили в позапрошлом году. Всё остальное было так хорошо, что Варя не стала портить момент. Она вообще не любила поправлять людей, которые правы по существу.
— Вы называете это протечкой, — сказал Тихон. — А это ре.
— Что — ре?
— Нота. Капля попадает в таз, таз отвечает. Сейчас он наполовину полный, получается ре первой октавы. С утра, пустой, был фа. К вечеру дойдёт до до, потом я вылью, и всё сначала.
— Вы выливаете воду по нотам?
— Я выливаю воду по необходимости. Ноты — побочный эффект.
Из нагрудного кармана он достал камертон: маленький, блестящий, похожий на вилку, у которой отобрали два зубца. Стукнул им о чугунные перила и поднёс к Вариному уху. Камертон запел тонко и без вариантов. Наверху, выждав паузу, как человек, который не хочет перебивать, капнула капля. Таз отозвался тем же звуком.
Варя не отличила бы ре от дребезжания холодильника. Но тут она услышала, что они совпали. Это раздражало: она не любила, когда факты оказывались красивыми.
— Совпало, — сказала она.
— Оно всегда совпадает. Просто мало кто проверяет.
В кармане завибрировал телефон. Девять сорок одна. «Варвара? 8.4?» Варя перевернула телефон экраном вниз с тем чувством, с каким прячут от начальства личный чат.
— Тихон, давайте по существу. Чего вы хотите? Чтобы я починила крышу?
— Нет.
Она ждала чего угодно, кроме этого.
— Вы написали жалобу на протечку, — медленно сказала она, — и просите её не чинить?
— Я прошу не трогать. Это разные вещи. Течь — неисправность. Починка — катастрофа.
— Простите?
— Ремонт у нас уже был.
Он сказал это так, как другие говорят «у меня уже была операция». Варя вдруг поняла, что сейчас услышит историю, и что остановить её не получится.
— В девяносто восьмом, — сказал Тихон. — Над подъездом было четыре льва. Лепные, ещё с тех времён, когда дом строили для людей, которые собирались в нём жить. У одного была отбита лапа, и это был самый живой лев в городе. Приехала бригада. Сказали: освежим.
— Освежили?
— Над подъездом четыре ровных квадрата штукатурки. Очень свежие. Ничьих лап. — Он поправил карандаш за ухом. — Мне было восемь. Я стоял внизу и держал бригадиру термос.
— Это был плохой ремонт.
— Хороших не бывает. Бывают такие, после которых пока не заметно.
Варя открыла рот и закрыла его. Возражение у неё было готово: юридически безупречное, с цифрами. Но против человека, который в восемь лет держал бригадиру термос, цифры звучали бестактно.
— У вас же самого над головой дыра, — сказала она наконец. — Квартира на последнем этаже. У вас потолок не течёт?
— У меня потолок со мной договорился.
— Как можно договориться с потолком?
— Два раза в неделю. По вечерам. Он капает в вёдра, я ему играю.
— Что играете?
— Что просит.
Варина профессиональная жизнь строилась на том, что у любого утверждения есть противоположное, которое можно сформулировать. Здесь формулировка не находилась. Она попробовала с другой стороны:
— Тогда хотя бы объясните, почему вы воздержались. Вчера, на голосовании.
— Потому что вы не слышали дома.
— Меня избрали заочно.
— Вот и я об этом. — Тихон сказал это почти мягко, что в его исполнении было редкостью и прозвучало подозрительно. — Нельзя голосовать за человека, который не знает, как у него над головой капает. Я не против вас. Я против пустого места в графе.
— Я председатель двадцать три минуты, — сказала Варя. — Давайте не делать выводов.
— Двадцать три минуты и четырнадцать часов. Я считал. До первой жалобы рекорд дома был одиннадцать минут, у Леонида Игоревича. Но он тогда ещё не знал, что я пишу.
И она поняла, что засмеялась бы, если бы не боялась, что это будет засчитано как согласие.
Между тем Тихон спустился ещё на ступеньку, и они оказались на одном уровне. Варя заметила, что он пахнет канифолью и свежим деревом, а на пальцах у него мелкие сухие мозоли, какие бывают у людей, которые много лет что-то перебирают и всё осторожно.

