Любовь по расписанию

Глава 1

Максим

— Настя, кофе! — рычу на бедную секретаршу так, что, кажется, даже папки на стеллаже вздрагивают.

— Сейчас всё будет, Максим Денисович.

Залетаю в кабинет, швыряю мокрый зонт в угол — с него тут же стекает грязная осенняя вода, оставляя тёмное пятно на полу.

— И Олега ко мне в кабинет пригласи! — бросаю через плечо, не оборачиваясь.

Хлопаю дверью. Облокачиваюсь руками на стол, пальцы впиваются в край столешницы. Взгляд падает на шкаф с подарочным алкоголем. Коньяк в тяжёлом графине манит янтарным блеском. С удовольствием сейчас бы бахнул. Но на работе алкоголь распивать для меня табу. Домой приеду — расслаблюсь. Обязательно.

Прикуриваю сигарету, выдыхаю дым в приоткрытое окно. На улице с утра льёт как из ведра — не дождь, а сплошной серый занавес. Вода стекает по стеклу мутными струями, размывая очертания города до какой-то бесформенной каши. Я ни фига не Пушкин, кайфовать от осени — не моё. Природа увядает, и точка. Грязь, сырость, серость — какая, к чёрту, лирика.

Настя приносит кофе и печенье на блюдце. Ставит на край стола, будто боится приблизиться. Видит, что я без настроения. Обычно я добрее. Ну, не то чтобы добрее… скорее, стараюсь не выпускать внутреннего дракона, но сегодня пусть все прячутся: я зол и буду орать и кусаться.

Подрядчик опять сорвал сроки. Опять! На этот раз не просто на пару дней, а по полной. Фундамент на третьем корпусе пошёл с отклонениями, арматура не та, документы собирали второпях, будто склеивали из разных проектов на коленке.

— Где Олег, Насть? Ты сказала ему, чтобы зашел?

Она только кивает, сглатывает и быстро выходит, прикрывая за собой дверь.

Через минуту дверь снова открывается, и в ней показывается мой операционный директор с планшетом под мышкой. Олег — единственный, кто не теряется, когда я в таком состоянии. Он садится напротив, закидывает ногу на колено, кладёт планшет на стол.

— Ну, рассказывай, — говорит спокойно, будто мы не о срыве миллионного контракта говорим, а о погоде. — Что опять не так?

Тяжело выдыхаю, тушу сигарету в пепельнице.

— Фундамент. Отклонения. Арматура не та. И это ещё не весь список, — перечисляю сухо, чеканя каждое слово. — Прораб либо слепой, либо ему всё равно. А скорее всего — и то, и другое.

Олег достаёт телефон, быстро листает что-то на экране.

— Сейчас наберу его, разберёмся.

— И что у нас с участком на Лесной? — перебиваю, не давая ему уйти в рутину звонков. — Олег, мы обещали сдать объект через восемь месяцев. Ты в курсе, как никто, какие бабки там крутятся. Но чувствую, и тут все сроки пойдут по пизде.

— Так, не кипи, — спокойно говорит он. — Всё решим сейчас. Я сам туда съезжу, посмотрю. Если надо — переброшу людей с другого объекта.

Кивает, будто сам себе подтверждает план, и выходит из кабинета.

А в кармане снова раздражающе вибрирует телефон. Уже который раз за утро. Да кто там, блин? Достаю, смотрю на экран — незнакомый номер. Вот что вам всем надо от меня именно сейчас, когда голова и так раскалывается от проблем?

— Калашников, — рявкаю в трубку, даже не пытаясь скрыть раздражение.

— Здравствуйте, Максим Денисович? — в трубке звучит женский голос. Спокойный, но твёрдый, будто она заранее готова к тому, что её сейчас пошлют.

На секунду даже теряюсь. Не прораб, не заказчик, не банк…

— Предположим, — бурчу, потирая переносицу. Голова начинает гудеть, как трансформатор.

— Я классный руководитель вашего сына, Марина Романовна, — продолжает она ровно. — Нам нужно поговорить.

Мымра, что ли, до меня уже добралась? Почему не Лере звонит, как обычно?

В кабинет возвращается Олег, уже с какими-то распечатками в руках.

— Я сейчас занят, — говорю в трубку, стараясь не повышать голос, но получается всё равно резко. — Звоните Валерии Игоревне.

Отключаю звонок, швыряю телефон на стол. Он скользит по гладкой поверхности и замирает у края, будто тоже выдохнул.

— Ну что там, Олеж? Порадуй меня хоть чем-нибудь. А то убью сегодня кого-нибудь, точно.

Олег криво усмехается — так, будто знает, что хорошие новости сегодня днём с огнём не сыщешь.

— Радостного мало, — признаёт он, раскладывая перед мной листы. — Но решаемо. Смотри: вот отклонения по фундаменту, вот фото. Я уже связался с лабораторией — они готовы выехать сегодня. И да, на Лесную я сам поеду. Ты пока тут держись.

— Держусь, — выдавливаю из себя. — Просто… день такой.

— День как день, Макс. Вытащим. Всегда вытаскивали.

И в эту секунду я ему верю. Хоть на пять минут, но верю.

К вечеру все дела кое‑как разгребаем. Еду домой с одним желанием: принять душ, бахнуть виски и завалиться спать. В голове — гул, будто весь день по ней молотком стучали.

Подъезжаю к дому, поднимаюсь на этаж, открываю дверь — и на коврике у входа вижу кроссовки малого. Хоть что‑то радостное за сегодня.

Мы с женой давно развелись, но постарались сохранить терпимые отношения ради сына. У неё теперь новая семья: муж, маленькая дочь. А наш общий сын Денис живёт то у меня, то у неё. Когда он у неё, моя квартира становится слишком тихой. Тоскливо до жути. Я не люблю эту тишину — она будто подчёркивает, сколько всего рассыпалось.

Женщин я сюда не вожу. Квартира — моя крепость, зона комфорта и место силы. Здесь я могу быть просто собой. А они в последнее время раздражают всё больше. Не нахожу я ту, с которой не только потрахаться хочется, но и поговорить. Хочу милую, добрую, хозяйственную — чтобы и меня, и сына любила.

Дохера хочу? Согласен. Все нормальные давно замужем, а те, что остались… ну, значит, никому не сгодились из‑за дурного характера. Их только коты и терпят.

Но мой друг Володя же нашёл свою Любовь. И хорошая, и красивая, и добрая, и сына любит, и его. Значит, остались ещё нормальные женщины. Только где ж их искать? Явно не в баре ещё одного моего друга Брони — там нормальные точно не водятся, там только те, кто ищет приключений на одну ночь.

Разуваюсь, стягиваю с себя пальто, пиджак, швыряю их на вешалку. Захожу в зал — и замираю. Малой накрыл стол. Пицца, кола… и даже мой виски достал. Ничёсе.

— Привет, па, — Денис сидит на диване у стола, чуть смущённо улыбается, будто не уверен, правильно ли всё сделал.

— Привет, малой, — подхожу, пожимаю ему руку, хлопаю по плечу. У него уже ладонь твёрдая, не детская. Гордость колет где‑то под рёбрами. — А что это у нас? — киваю на накрытый стол.

— Да так…— бормочет, опуская глаза, — А тебе Мымра не звонила, разве?

Шумно выдыхаю и падаю в кресло, потирая лицо руками. Так‑с… Виски откладываются — сначала надо разобраться.

— Звонила. Я её к Лере отправил. Но она потом ещё два раза перезванивала. Я был занят.

— Не, мама не подойдёт, ей ты нужен, — бурчит Денис, скрещивая руки на груди.

— В каком смысле — ей я нужен? Не пугай меня, — усмехаюсь.

Я с Мымрой лично не знаком и не видел никогда. Но по рассказам сына и его друга она стрёмная старая тётка, которая на детей сгоняет свой недотрах.

— Я Тарасову по лицу дал… Несколько раз.

— Избил одноклассника? — приподнимаю бровь. – За дело?

Сын занимается боксом и отлично знает: за пределами ринга показывать мастерство нельзя.

— Па, ну конечно за дело. Он девочкам в раздевалке камеру поставил. Снимал их.

Охреневаю — аж брови подпрыгивают. Ничего себе развлечения нынче у школьников!

— Вика заметила камеру и мне сказала, — продолжает Денис. — Ну, я и навалял… немного. Не рассчитал.

— Ну и молодец, что навалял! Хвалю. Люблю. Ценю и уважаю. Ты за правое дело вступился, не прошёл мимо. Так, а эта Мымра ваша что тогда от меня хочет?

— Чтобы ты завтра пришёл в школу к директору. У Тарасова отец — какая‑то шишка, меценат… Будут разборки чинить.

— Ясно, — выдыхаю. — Значит, завтра едем вместе.

____

Всех приветствую в новинке.

Не забывайте ставить 👍 книге и добавлять в библиотеку.

Спасибо! 🧡

Глава 2

Максим

Заходим с сыном в кабинет директора — и с порога картина маслом. На месте директора, развалившись в кресле, будто он тут главный, сидит, по всей видимости, отец Тарасова. Рядом сынок стоит — ухмыляется разбитым лицом. Напротив — сам директор, бледный как штукатурка. Судя по всему, до нашего прихода он тут перед Тарасовым извинялся за всё на свете. У подоконника подпирает стену «Мымра». Ну, не такая уж она и старая — просто серая мышь: очки, коса, строгий костюм. Видно, нервничает.

— Здравствуйте, — говорю стальным голосом.

— Здравствуйте, Максим Денисович, — начинает директор, откашливаясь. Пытается говорить твёрдо, но в итоге сипит, как прохудившийся радиатор. Неужели так переживает? Да тут не переживать надо — действовать.

— Значит, слушайте сюда, — включается деловым тоном отец Тарасова, будто это он тут собрание ведёт. — Ваш сын посмел поднять руку на моего. Я это так не оставлю. Минимум, что ему за это светит, — постановка на учёт. И он же у вас боксёр. Так вот пусть забудет об участии в соревнованиях и турнирах.

Денис стоит, молча сопит, сжав кулаки.

— Всё сказал? — перебиваю спокойным голосом. — Слушай теперь меня. Твой сын поставил камеру в раздевалке и снимал несовершеннолетних девочек, пока они переодевались.

Тарасов‑старший переводит удивлённый взгляд на отпрыска — и ухмылочка сползает с лица мальчишки, будто её стёрли мокрой тряпкой. Глаза директора тоже округляются, как две большие монеты.

— А вы не в курсе были, да? — смотрю на директора. — А почему, интересно?

— Это вопиющий случай, — подаёт голос «Мымра», голос дрожит. — Но зачем же сразу избивать? Надо было нам рассказать.

— А он не избил — он отреагировал на преступление, — отрезаю. — Увидел несправедливость и не прошёл мимо. Это не слабость — это характер.

— Всё же реакцию надо держать в рамках, — хрипит директор. — У нас воспитательный процесс, а не улица.

Впиваюсь в него взглядом — тяжёлым, весом с бетонную плиту.

— Воспитательный процесс? — переспрашиваю тихо. — А снимать девочек на камеру — это, значит, часть вашего воспитательного процесса? Или вы будете мне сейчас рассказывать, что не знали? Не замечали?

— Не знала, — шепчет «Мымра», опуская глаза.

— А чем вы тогда занимаетесь, если не видите, что происходит у вас в классе? Чему вы их можете научить? — не свожу с неё взгляда.

Она бледнеет.

— Это не отменяет того факта, что ваш сын избил моего ребёнка, — снова заводится Тарасов‑старший.

— Я повторяю: мой сын защищал честь девочек, — чеканю каждое слово. — Это не нападение — это защита.

— То есть вы его оправдываете? По‑вашему, бить детей — нормально?

— Так, ладно, я понял, — достаю телефон из кармана. — Давайте поступим так. Я сейчас набираю Варю Калашникову. Слышали такую? Известная журналистка, телеведущая и блогер. У неё нюх на такие истории — чует несправедливость за три квартала, как охотничья собака.

Усмехаюсь про себя. Вот это ирония. Дожился. Раньше младшая сестра угрожала задирам, что брат сейчас придёт — и всем будет места мало, а теперь я её именем пугаю. Мир перевернулся.

— Она обожает сюжеты про двойные стандарты, — продолжаю, не сводя глаз с Тарасова‑старшего. — Про закрытые глаза администрации, — кидаю взгляд на директора, у которого уже дёргается веко. — Про то, как классные руководители, — перевожу взгляд на «Мымру», — делают вид, что ничего не происходит, пока дети сами не начинают защищаться. Представляете, какой материал получится: «Школа, где камеры в раздевалках — норма, а мальчик, который вступился за девочек, — нарушитель». И отдельно — про известного мецената, уважаемого человека в городе: как он финансирует школу, а его сын ставит камеры и снимает несовершеннолетних девочек.

— Ну он же просто шутил, — бормочет внезапно побелевший Тарасов, голос уже не такой уверенный.

— Нет, это не шутки — это преступление! На которое школа закрывает глаза ради денег и репутации.

— Ну погодите, — сглатывает он, глядя на директора, будто ищет поддержки. — Может, не надо так жёстко?

— А как надо? — смотрю на него в упор. — Мягко объяснить, что девочек в раздевалке снимать нельзя? Или мягко сказать, что мальчик, который не прошёл мимо, — не преступник, потому что настоящий преступник — ваш шутник? Так ему не пять лет, ему семнадцать. Мягкие методы уже не помогут. Надо было раньше воспитывать.

Снова перевожу взгляд на учительницу.

— А вы… вообще не пойму, чем занимаетесь как классный руководитель, если не знаете, что происходит у вас в классе, и ваши ученики не делятся с вами происходящим, а решают всё сами. Очевидно, ничем. Может, это вообще не ваше, — пожимаю плечами. — Вы же для них как вторая мать должны быть. По всем вопросам к вам должны идти за поддержкой и помощью. А они не идут. Задумайтесь. Вы для них не авторитет.

У девчонки глаза на мокром месте. Да, сейчас, рассмотрев её внимательнее, вижу, что она и правда девчонка — и тридцати, наверное, нет. Опыт небольшой, я понимаю. Но тем более: если не сильно возрастом далеко ушла от своих учеников, должна же быть с ними на одной волне. А по рассказам сына, она только и делает, что орёт на них и вечно всем недовольна.

— Родители тоже должны следить за своими детьми, — шепчет она сбивающимся голосом. — А я должна учить. Я учитель.

— Так вот и научите их, учитель, что такое хорошо и что такое плохо. Если родители дома не научили.

— Давайте мирно урегулируем ситуацию, — просит директор, умоляющим голосом. — Без постановок на учёт и без журналистов.

— Ладно, — киваю, убирая телефон обратно в карман. Не потому что сжалился, а чтобы они поняли: я не жажду крови, но и не позволю сделать из моего сына виноватого. — Но это не милость — это предупреждение. Один неверный шаг — и история уйдёт в эфир. Громко, на весь город. Тарасова — под особый контроль. Никаких поблажек. Чтобы каждый его шаг был на виду.

Перевожу взгляд на Тарасова‑старшего:

— А ты… следи лучше за своим шутником. Если он ещё хоть раз что‑то подобное выкинет — разбираться будем уже не в кабинете директора, а в других кабинетах. Там разговоры короче и решения жёстче.

Тарасов‑старший дёргается, будто от удара, но не спорит. Вижу, как в нём сейчас борется гордость с пониманием: он тут не король, и его статус не спасёт сына от последствий.

— Я… поговорю с ним, — выдавливает наконец. — Серьёзно.

Киваю. Не ради него — ради того, чтобы Денис знал: справедливость не всегда громкая, но она должна быть.

— И ещё, — добавляю уже спокойнее, но так, чтобы услышали все. — В классе должна появиться безопасная точка. Кто‑то, к кому ребёнок может прийти и сказать: «Мне страшно», «Мне плохо», «Я не знаю, что делать». Хоть вы, хоть психолог, хоть завуч. Но чтобы этот кто‑то реально слушал, а не отмахивался.

Директор кивает:

— Сделаем. Лично проконтролирую.

Разворачиваюсь к сыну.

— Пойдём, — кладу руку ему на плечо. — Тут больше нечего стоять.

Выходим из кабинета.

— Спасибо, па, — шепчет.

— Да не за что. Коль все дела здесь порешали, поеду я на работу.

— А я пойду грызть гранит науки, — вздыхает. — Мымра теперь вообще меня загнобит после того, как ты с ней разговаривал.

— Пусть только попробует. Если что сразу ко мне. Понял?

Кивает.

— Ладно, я поехал, — хлопаю его по плечу. — Держи хвост пистолетом.

Глава 3

Марина

— Ну‑ка, хватит лить слёзы! — Геля сжимает моё запястье, пытаясь успокоить. — Сейчас же прекращай, а то я сама сейчас расплачусь.

А я никак не могу взять себя в руки после утреннего инцидента. И самое обидное, что Калашников был прав. Его слова до сих пор звучат в голосе. И ведь не орал, не унижал — просто сказал правду, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

Мои ученики не идут с проблемами ко мне, а решают их сами. Я для них не авторитет. Снова всхлипываю, вытираю тыльной стороной ладони мокрые щёки. Уроки сегодня провела с опухшими глазами и, честно говоря, кое‑как.

Надо собираться домой. Впереди выходные, а я чувствую себя выжатым лимоном. Ничего не хочу, ничего не радует. Я всегда думала, что работаю по призванию, что быть не просто учителем, а тем, кто держит класс, кто первым замечает, когда что‑то идёт не так, — это моё. Но сегодня я начала в этом сомневаться. Я плохой классный руководитель.

— Так, сейчас собираемся и едем ко мне. Пятница всё‑таки. Посидим, винца выпьем, мужчин обсудим, сериальчик посмотрим, — не сдаётся подруга.

Начинаю ещё больше плакать. Ну каких мужчин? Было бы кого обсуждать. Это у Гели отбоя от поклонников нет — она яркая, лёгкая, с ней всегда хочется быть рядом. А я обычная серая мышь. Нет у меня ни мужчин, ни личной жизни. Был один, и тот сплыл: встретил красивую и яркую и ушёл к ней.

— Как там, кстати, твой Фролов? — пытаюсь отвлечься, вспоминая одного из выпускников прошлого года, который Геле прохода не давал. — Больше не появляется?

На самом деле, в неё влюблены, мне кажется, все старшеклассники нашей школы. Но этот был особо настойчив: к директору по этому поводу на ковёр он ходил чаще, чем в столовую.

— Ой, лучше не напоминай! — хохочет Геля, отмахиваясь. — Наконец‑то выдохнула. И вообще, он не мой. Так что не заговаривай мне зубы — собирайся давай.

Если подруга что‑то задумала, сопротивляться бесполезно. Поэтому соглашаюсь. Какие у меня варианты?

Квартира Гели находится недалеко от школы, поэтому доезжаем мы на автобусе быстро. Знакомая квартира, знакомые запахи. В студенческие годы мы здесь много времени провели. Тогда ещё была жива бабушка подруги, и её пирожки с травяным чаем всегда поднимали нам настроение даже после самого ужасного дня.

Геля на два года младше меня, и мы с ней не были однокурсницами: познакомились, когда вместе участвовали в институтской команде КВН. И с тех пор — не разлей вода.

В четыре руки накрываем на стол: сыр, вяленая индейка, виноград, оливки, хлебные палочки. Геля открывает вино, разливает по бокалам.

— Знаешь… я тут подумала… Может, классное руководство — это вообще не моё? — кручу в пальцах оливку, так и не решаясь её съесть.

— А ну‑ка быстро выбросила эти глупости из головы! — строго обрывает подруга. — Это Калашников тебя этими мыслями накормил?

— Нет… — вздыхаю, крутя в руках бокал за ножку. — Я знаю, что как учитель английского языка я прекрасный специалист. Мои уроки, мои методики, мои результаты — всё это я могу защитить и доказать. Но как классный руководитель… Я не уследила за тем, что творилось прямо под носом. Девочки не пришли ко мне, не поделились… Представляю, как им было неприятно. Тарасов такую мерзость устроил, а они не поверили, что я смогу разобраться, что встану на их сторону…

— Я не думаю, что в этом есть твоя вина, — мягко говорит Геля. — Дело не в тебе. Они ведь знают, кто отец Тарасова. Все привыкли, что Антону всё сходит с рук и он каждый раз выходит сухим из воды. Кто же знал, что найдётся тот, кто и его папаше хвост прищемит?

— Да… — снова вздыхаю, и этот выдох получается долгим, будто из меня выходит весь воздух, который я держала весь день. — Может, ты и права.

После нескольких бокалов вина — практически на голодный желудок, так как аппетита не было весь день, — я начинаю потихоньку хмелеть. И все проблемы вдруг становятся не такими острыми, а жизнь вроде обретает краски. Начинаем подпевать песням, которые льются из умной колонки.

— Слушай, а пошли в караоке‑бар! — вдруг воодушевляется подруга, хлопая ладонью по столу. — Тут как раз недалеко есть один приличный: пойдём, попоём, потанцуем, сбросим этот день!

— Да где я, а где караоке‑бар… — киваю на свой серый костюм.

— А мы тебя переоденем! — подскакивает со стула Геля с горящими глазами. — Давай‑давай! Я уже сто лет мечтаю распустить твою косу и сделать из тебя роковуху — пусть весь мир ахнет!

Геля тянет меня за руку в свою комнату, а я заливаюсь смехом. Пусть делает что хочет: конечно, никакой красавицы из меня не выйдет, но хоть повеселюсь от души.

— Шоу «Преображение» объявляется открытым! — торжественно тянет подруга.

Достаёт палетки с тенями, туши, помады, блески… Половины всего этого великолепия я и названий‑то не знаю. Снимает с меня очки, отворачивает от зеркала, чтобы я не видела, что там творится. Подруга приступает к моему перевоплощению, а я дальше потихоньку потягиваю вино. Мне весело и хорошо. Давно так не расслаблялась.

— Ну огонь же! — отходит подальше, прищуривается, изучает меня, как художник — своё полотно. — Осталось добавить голливудскую завивку, платье, туфли — и вперёд!

Всё это время Геля не даёт мне смотреться в зеркало — держит в неведении. Перемеряем несколько платьев, пока подруга не останавливается на коротеньком красном. Находит в тон туфельки.

— Ну всё, готово! Смотри! — разворачивает меня к зеркалу.

Поворачиваюсь, смотрю на девушку в отражении — и на секунду замираю. Вспоминаю, как в передачах вроде «Модного приговора» героини, увидев себя, начинают плакать и кричать: «Это кто? Я не верю!» А у меня вместо слёз — смех, лёгкий и немного пьяный.

— Это я? Офигеть… — выдыхаю, не сводя глаз с отражения.

— Ты звезда, детка! — хлопает меня по плечу Геля. — Сегодня все мужики будут у твоих ног. Или хотя бы один — но самый симпатичный!

Хихикаю, перекидывая волосы через плечо. И правда, сейчас я чувствую себя именно такой — лёгкой, живой, настоящей. Почему бы и не повеселиться?

Вызываем такси. До бара доезжаем быстро: он, как оказалось, находится в нескольких кварталах от дома Гели. И тут и правда ничего так — уютно, атмосферно, не слишком шумно.

— Пошли сначала по шампусику, потом — петь! — тянет меня Геля к бару.

— Пошли, — киваю, чувствуя, как внутри просыпается азарт.

Подходим к стойке, заказываем шампанское, чокаемся. И в этот момент какая‑то смелая девушка уже горланит известную песню так, будто она мартовская кошка. И не стесняются же люди! Так почему бы и мне не попробовать? Вечно комплексую и считаю, что моему голосу место только в душе.

— Повтори девушкам, — слышу рядом мужской голос, обращённый к бармену.

Поворачиваю голову: высокий, крепкий, светловолосый мужчина втиснулся между мной и Гелей и улыбается. Тщательнее я его рассмотреть не могу — мои очки остались у Гели дома, и без них всё немного плывёт или это уже от алкоголя…

— Привет, — говорит он, глядя то на меня, то на подругу.

— Ну, допустим, — отвечает Геля с лёгкой иронией.

— Я Бронислав, можно Слава, можно Броня, — представляется он.

— Он же Гоша, он же Гога, он же Юрий, — хихикаю я, немного пьяненько, но с удовольствием.

— Ангелина, — протягивает руку Геля.

— Очень приятно, — кивает Бронислав и оборачивается назад. — А это мой скромный друг Макс.

Оборачиваюсь — и сердце на секунду замирает. Мать моя женщина… Калашников.

Глава 4

Максим

В бар к Славе я сегодня идти не горел желанием. Но спорить с моим другом — дело гиблое. Да и пятница, в конце концов… Неделя была, мягко сказать, сумасшедшая, так почему бы не выдохнуть и не сбросить с себя броню.

Друг после пары рюмок коньяка выходит на свою привычную «охоту». Неужели в его баре остались ещё посетительницы, которые не знают его — причём во всех смыслах? Но, как оказалось, остались. Слава приметил их своим орлиным взглядом — глаз-алмаз не подвёл.

Внешне неплохие девушки — не те, что ищут приключений на одну ночь, а те, кто реально пришёл отдохнуть.

Друг тут же «забивает» блондинку. А я и не против. Её подруга — очень даже милая. С натуральными, чуть волнистыми русыми волосами, без всей этой пластиковой эстетики: ни ресниц, похожих на щётки, ни губ, будто их накачали насосом. Просто настоящая.

Только вот смотрит она на меня так, будто увидела привидение: глаза круглые, не моргает, даже чуть назад подаётся. Я что, настолько стрёмный? — не пойму. Вроде одет нормально, не рычу, не пялюсь… А она всё равно будто ищет глазами запасной выход.

— Максим Денисович? — шепчет вдруг так тихо, что я едва слышу сквозь музыку.

Слава и её подруга переглядываются. Я и сам не прочь вызвать пояснительную бригаду. Не припоминаю, чтобы мы где‑то пересекались. Хотя внутри щёлкает что‑то знакомое — будто краем глаза видел, но никак не могу вспомнить, где и когда.

— Да. Я. А ты..?

— Марина… — откашливается, чуть краснеет. — Романовна.

Марина Романовна… Марина Романовна…

Блин, крутится что‑то такое в голове, зудит где‑то на периферии, но никак не выплывает.

— Мы с вами сегодня виделись в кабинете директора, — добавляет она.