Баланс двух миров

«Как прикажете, барышня, — наконец прошипел он, и это обращение прозвучало как самое отъявленное ругательство. Поклон, который он совершил, был чуть ниже предыдущего, почти до издевательского, но от этого не менее фальшивым и злобным. — Я передам вашу… волю лорду Альдрику. Что же касается ключей и книг… они находятся под моей личной ответственностью. Я предоставлю их для вашего ознакомления, когда сочну нужным и удобным для бесперебойного ведения хозяйства. Мы не можем позволить, чтобы жизненно важные документы и доступ к запасам оказались в неподготовленных руках. Это может привести к еще большему хаосу.»

Он развернулся, не дожидаясь ответа, демонстративно показывая спину — жест пренебрежения и уверенности в своей безнаказанности. Он вышел, притворив дверь не хлопнув, а с таким медленным, emphatic, давящим усилием, что массивные дубовые доски задрожали, а в оконных стеклах запрыгали и исказились отражения свечей. Звук щелчка замка прозвучал невероятно громко.

В комнате воцарилась тишина, густая, как кисель, тяжелая, как свинец.

Няня Агата стояла, прижав ладони ко рту, ее глаза были круглыми от неподдельного ужаса. «Дитятко… да он… да он тебя теперь в гроб вгонит! Слышала ты, как он говорил? Видела его глаза? Это же… это же взгляд убийцы! Он не потерпит такого! Никогда!»

Я подошла к окну, чтобы скрыть дрожь в коленях, которая наконец-то накрыла меня, когда отступил адреналин. Сердце колотилось как сумасшедшее, стуча в висках и в горле. Я только что наступила на хвост гремучей змее. Не просто наступила — пнула ее. И осталась жива. Пока что. Но змея была ранена и теперь знала мой запах.

«Он ничего мне не сделает, няня. Пока не поймет, с чем имеет дело, — сказала я, глядя на унылый, голый парк, на грязную дорогу, уходящую в туман. — А чтобы понять, ему понадобится время. Он должен будет проверить, не блефую ли я. Проследить за мной. Поговорить с отцом. Разработать план. Которого у него, как я надеюсь, не так много. Он уже совершил одну ошибку — показал свой страх. Не словами, няня, а глазами, жестами. Теперь он будет действовать осторожнее, хитрее. И это даст нам маленькую, но важную фору.»

«Нас?» — прошептала старуха, оторвав руки ото рта. В ее голосе была не только тревога, но и какая-то новая, робкая нота.

Я повернулась к ней. В ее балансе страх никуда не делся, но к нему добавилась та самая стальная решимость, которую я заметила раньше, и… изумление. Изменение, которое она видела во мне, было настолько радикальным, что пугало, но и вселяло какую-то дикую, немыслимую надежду. «Да, няня. Мне нужна ваша помощь. И я прошу вас не из каприза или девичьего своеволия. Я прошу, потому что дом Лисов, ваш дом, дом, в котором вы прожили большую часть жизни, тонет. Отец тонет в долгах и в собственном бессилии. Хогар его обворовывает и, очень возможно, готов на большее. Если ничего не изменить, через месяц здесь будет хозяйничать граф Даррен или какой-нибудь заимодавец. Вас, няню, скорее всего, вышвырнут на улицу как ненужный хлам. А меня… меня продадут. Как вещь. Я не позволю этому случиться. Но я одна не справлюсь.»

Агата молча смотрела на меня. Ее старческие, выцветшие глаза блестели. Потом она медленно, тяжело опустилась на колени прямо на скрипучий пол и взяла мою руку — тонкую, холодную — в свои теплые, шершавые ладони.

«Говори, что делать, светик, — ее голос был тихим, но в нем не дрогнула ни одна нота. — Старая я, глупая, но сердцем чую… ты не моя прежняя девочка. Та умерла в тот день на лестнице. А ты… ты пришла вместо нее. С неба, из-под земли, из книг — не знаю. Но ты пришла бороться. Значит, так надо. Значит, светлые силы тебя послали. Я помогу. Чем смогу.»

В ее балансе любовь и преданность запылали таким чистым, ярким пламенем, что у меня снова сдавило горло. Здесь, в этом жестоком и абсурдном мире, кто-то видел во мне не угрозу, не чудовище, а надежду. Это было страшной ответственностью. И невероятной ценностью.

«Встаньте, няня, пожалуйста, — я помогла ей подняться. — Первое, что нужно сделать — провести меня в библиотеку. Туда, где я упала. Тихо, чтобы никто не видел. Вы знаете пути?»

«Знаю, — кивнула она, отирая краешком фартука навернувшуюся слезу. — Через потайную лестницу для слуг, из буфетной. Там редко кто ходит, особенно сейчас.»

«Идеально. Ведите.»

Мы вышли из комнаты в темный, холодный, пахнущий сыростью и старостью коридор. Дом молчал вокруг, но это было враждебное, настороженное молчание. В нем слышалось эхо недавних ссор, шепот давних долгов, скрип невыгодных сделок, призрачный смех тех, кто уже считал это поместье своим. Я шла за Агатой, держась рукой за шершавую стену, и чувствовала, как нарастает нечто новое внутри. Не страх. Даже не надежда. А знакомое, рабочее, почти спортивное напряжение перед большой, сложной проверкой. Предвкушение хаоса, в который нужно влезть и который нужно упорядочить, разложив все по полочкам, пронумеровав и оценив.

Первый выстрел в войне был сделан. Первый отчет о намерениях подан. Теперь предстояло найти первую настоящую нестыковку. Первую цифру, которая не сходилась с другой. Первую ниточку, потянув за которую, можно было начать распутывать весь этот грязный клубок.

А потом — заставить весь этот нелепый, жестокий, фантастический мир, в который я попала, в конце концов свести баланс. Чтобы активы равнялись пассивам. Чтобы каждая подлость имела свою цену. И чтобы справедливость, хоть и в моем, сугубо бухгалтерском понимании, восторжествовала.

Мы вышли из комнаты в темный, холодный, пахнущий сыростью и старостью коридор. Дом молчал вокруг, но это было враждебное, настороженное молчание. В нем слышалось эхо недавних ссор, шепот давних долгов, скрип невыгодных сделок, призрачный смех тех, кто уже считал это поместье своим.

Я шла за Агатой, держась рукой за шершавую стену, и чувствовала, как нарастает нечто новое внутри. Не страх. Даже не надежда. А знакомое, рабочее, почти спортивное напряжение перед большой, сложной проверкой. Предвкушение хаоса, в который нужно влезть и который нужно упорядочить, разложив все по полочкам, пронумеровав и оценив.

Первый выстрел в войне был сделан. Первый отчет о намерениях подан. Теперь предстояло найти первую настоящую нестыковку. Первую цифру, которая не сходилась с другой. Первую ниточку, потянув за которую, можно было начать распутывать весь этот грязный клубок.

Агата вела меня через лабиринт служб. Мы спустились по узкой, крутой лестнице, миновали полутемную буфетную с запахом кислого вина и старого дерева, и через низкую, скрипучую дверь вышли в еще один коридор, но уже с другим запахом — пыли, воска и старой бумаги.

«Вот здесь, — шепотом сказала няня, указывая на высокую дверь из черного дерева, украшенную резными виноградными лозами. — Главный вход — с парадной лестницы. Но мы зайдем через служебную. Тихо.»

Она нажала на незаметную панель в стене, и часть панелей отъехала в сторону с тихим скрежетом, открывая узкий проход. За ним — темнота. Агата достала из кармана маленький подсвечник с огарком свечи, чиркнула кресалом, и слабый свет заколебался в сыром воздухе.

«Осторожно, ступеньки крутые.»

Мы поднялись по еще одной винтовой лестнице, настолько узкой, что я задевала плечами стены. Наконец, Агата приоткрыла еще одну потайную дверцу, и мы оказались на галерее второго яруса библиотеки.

Я замерла, охваченная смешанным чувством. Библиотека дома Лисов была огромной. Двухсветный зал с высокими, до самого потолка, стеллажами, заполненными книгами и свитками. Галерея второго яруса опоясывала зал по периметру, и с нее можно было попасть к верхним полкам. Сводчатый потолок был затянут паутиной, а с него свисали люстры, похожие на застывшие сосульки из пыли и латуни. Воздух был холодным, неподвижным и густым от запаха старых переплетов, плесени и чего-то еще… чего-то металлического, что щекотало ноздри. Страха? Смерти?

Но это были эмоции. А мой профессиональный взгляд отмечал другое: беспорядок. Книги были свалены кое-как, некоторые лежали на полу, многие полки стояли пустыми. Виднелись четкие прямоугольники пыли там, где недавно стояли фолианты. Активы выбывают, — холодно констатировала я. Проданы? Заложены? Украдены?

«Вон там, — прошептала Агата, указывая на один из пролетов галереи. — Лестница на третий ярус, где хранятся самые старые бумаги. Она… она там упала.»

Я подошла к указанному месту. Лестница была узкой, крутой, с высокими ступенями, без перил. Типичная служебная лестница для доступа к верхним архивам. Вся конструкция выглядела древней и ненадежной. Но мое внимание привлекло не это.

Включился «внутренний аудит».

Я смотрела на лестницу, и перед моим мысленным взором поплыли цифры, линии, цветовые пятна. Большая часть конструкции светилась ровным, тусклым серо-зеленым — признак возраста и износа, но не критического. Но одна ступенька, третья снизу, выделялась. Она была помечена ярким, тревожным красным цветом, и вокруг нее вился цифровой код, словно предупреждение в системе: РИСК: 87%. ВЕРОЯТНОСТЬ ОТКАЗА: ВЫСОКАЯ.

Я медленно поднялась по первой и второй ступеням, чувствуя, как старая древесина слегка прогибается под моим легким весом. На третьей ступени я остановилась, не наступая на нее. Присела на корточки, стараясь дышать ровно. Агата, стоя внизу, замерла, словно боялась спугнуть тишину.

Вглядевшись, я увидела: стык между ступенькой и тетивой (боковой опорой лестницы) был не таким, как у других. На других ступенях были видны толстые деревянные шипы, вбитые в пазы, и следы старого, почерневшего клея. Здесь же шип выглядел… слишком новым. И слишком тонким. А главное — вокруг стыка не было пыли. Ее аккуратно смахнули, но не везде: в щели между ступенькой и тетивой забилась серая пыль, и на ее фоне отчетливо блеснуло что-то металлическое.

Сердце заколотилось чаще. Я осторожно, не касаясь ступеньки, наклонилась еще ниже. Да, в щели, у самого основания шипа, застрял маленький предмет. Я достала из складок платья тупую деревянную палочку, которую подобрала в буфетной (инстинкт аудитора — не оставлять отпечатков), и аккуратно подковырнула ею предмет.

Он упал на следующую ступеньку с тихим металлическим звоном. Это была запонка. Простая, из латуни, потускневшая от времени, но без слоя пыли — значит, потеряна недавно. На ее лицевой стороне был выгравирован не герб и не инициалы, а странный знак: стилизованная перевернутая буква «Х», из-под которой расходились две волнистые линии, похожие на змей или на… ключи. Знак Хогара? Или знак гильдии, к которой он принадлежал?

Вещественное доказательство. Прямая улика.Но улика чего? Подлога? Попытки убийства? Пока только подлога. Но этого было достаточно, чтобы начать.

Я не стала брать запонку руками. Вместо этого порвала край своей нижней юбки (грубая ткань, не жалко) и, завернув в нее находку, сунула в карман платья. Затем внимательно осмотрела саму ступеньку. Кроме подпиленного шипа, других повреждений не было. Значит, кто-то ослабил крепление, рассчитывая, что ступенька подломится под весом человека. Девочки-подростка. И этот кто-то был здесь недавно и потерял свою запонку в спешке или неосторожности.

Я спустилась вниз, чувствуя, как холодный пот выступает на спине под теплым платьем. Это была не абстрактная угроза. Это было конкретное, расчетливое покушение. И преступник, скорее всего, знал, что Ведана что-то искала в архивах. Значит, либо следил за ней, либо она сакомолично ему сказала. Наивная дурочка.

«Няня, — тихо спросила я, отойдя от лестницы. — Ведана… я… рассказывала кому-нибудь о том, что ищет старые бумаги? Хогару? Отцу?»

Агата задумалась, ее лицо стало скорбным. «Хогару… не думаю. Она его боялась. А отцу… может, и проронила что за обедом. Лорд Альдрик часто жаловался при ней на долги, на старые ошибки. Могла, глупенькая, захотеть помочь, похвастаться, что найдет выход…»

Вот и возможный канал утечки. Отец, не подумав, проболтался Хогару. Или Хогар сам подслушал. Неважно. Цепочка выстраивалась.

«Покажем мне, где хранятся самые старые документы. Те, что искала Ведана.»

Мы поднялись по другой лестнице — более надежной — на третий ярус, в своего рода чердак над библиотекой. Здесь было еще темнее, холоднее, и воздух был настолько густым от пыли, что я закашлялась. Полки здесь были не книжными, а архивными — с тяжелыми папками, свертками, перевязанными шнурами, и деревянными ящиками.

И здесь я снова ощутила дисбаланс. Сильный, как удар в переносицу. Одна из полок, в дальнем углу, светилась в моем восприятии не просто красным, а алым, тревожным, почти кричащим цветом. Я подошла. На полке лежали разрозненные бумаги, но на них, как на ступеньке, не было пыли. Зато на соседних полках пыль лежала ровным, нетронутым слоем.

Кто-то недавно активно рылся именно здесь.

Я стала просматривать папки, стараясь не смазать возможные отпечатки. Большинство документов были хозяйственными описями полувековой давности. Но одна папка, самая толстая, была пуста. На ее корешке золотым, потускневшим тиснением значилось: «Геральд Лис. Инвентаризация и долговые обязательства. 567-580 гг.»

Прадед. И именно эта папка была пуста. Но не до конца. На дне, в уголке, лежал обрывок пергамента. Я осторожно взяла его. Это был уголок страницы, оборванный неровно, будто кто-то вырвал лист из книги или папки в спешке. На нем угадывались несколько слов, написанных выцветшими чернилами: «…за долг в сумме двести крон золотом… залогом служит южное поле и мельница… возврат по первому требо…»

И подпись: неразборчивая, но рядом — оттиск печати. Не дома Лисов. Чужой. Возможно, кредитора.

Я положила обрывок в карман рядом с запонкой. Это было что-то. Очень мало, но что-то. Кто-то забрал основной документ. Возможно, тот, кто толкнул Ведану. Возможно, Хогар. И этот документ, судя по всему, был долговой распиской или договором залога. И если залогом было поле и мельница… а они до сих пор числились за домом Лисов? Или уже нет?

В голове застучало. Нужно было проверить текущие права на собственность. Но для этого нужны были документы, которые Хогар отказывался давать.

Мы провели в библиотеке еще полчаса, но больше ничего существенного не нашли. Я запомнила расположение полок, состояние архивов. Активы в виде информации были разграблены или испорчены. Но я нашла две ниточки: запонку и обрывок.

Возвращаясь через потайные ходы в свою комнату, я уже строила планы. Первоочередные задачи теперь конкретизировались:

1. Установить, чья запонка. Найти способ незаметно сравнить ее с тем, что носит Хогар.

2. Узнать, какие именно земли и мельницы числятся за поместьем сейчас.

3. Получить доступ к текущим документам, несмотря на сопротивление.

В комнате уже сгущались сумерки. Агата, видя мою задумчивость и бледность, зажгла свечи и принесла ужин — ту же овсянку и кусок сыра. Я ела автоматически, почти не ощущая вкуса.

После ужина я попросила няню принести мне чернил, пера и любой чистой бумаги. Она принесла потрепанный блокнот с пожелтевшими страницами и чернильницу, в которой чернила засохли почти полностью. Пришлось разбавлять их водой.

Когда няня удалилась, я села за стол у окна, зажгла еще одну свечу и открыла блокнот. На первой странице детским почерком были нацарапаны стишки о цветах и птичках. Веданина рука. Я перевернула страницу. Чистая.

Я обмакнула перо и вывела заголовок: «БАЛАНС. День первый.»

И начала писать. Не связным текстом, а списками, таблицами, схемами. Так работал мой мозг.

АКТИВЫ:

1. Сознание, знания, опыт (М.С.)

2. Тело (В.Л.) — молодое, здоровое, требует питания.

3. Статус — барышня дома Лисов (формальный, обесцененный).

4. Няня Агата — лояльность подтверждена.

5. Улики: 1 запонка (знак «Х»), 1 обрывок документа (долг/залог).

6. Информация: Хогар ворует. Отец в панике. Было покушение на В.Л. в библиотеке.

ПАССИВЫ:

1. Долги (неизвестного размера).

2. Хогар — враждебен, опасен, вероятно, украл документы.

3. Отец — слаб, находится под влиянием Хогара, рассматривает меня как актив для продажи.

4. Граф Даррен — потенциальный покупатель.

5. Физическая слабость (после болезни).

6. Незнание мира, законов, обычаев.

ПЛАН ДЕЙСТВИЙ (краткосрочный):

1. Завтра — попытаться получить доступ к кухне/кладовым без ключей. Оценить реальные запасы.

2. Выведать у Агаты больше о текущих делах, о мельнице и южном поле.

3. Наблюдать за Хогаром — носит ли он такие запонки?

4. При следующей встрече с отцом — требовать документы более настойчиво, возможно, пригрозить обращением к закону (если такой существует и что-то значит).

5. Найти способ связаться с внешним миром (соседи? город?) для проверки истории с долгом прадеда.

Я откинулась на спинку стула и потерла виски. Голова гудела от усталости и переизбытка информации. Внезапно, в тишине комнаты, прорвалось то, что я сдерживала весь день.

Из кармана платья я достала не запонку и не обрывок. Я достала… ничего. Просто сжала ладони, но в воображении я держала фотографию. Ту самую, в серебряной рамке, что стояла у меня на рабочем столе. Максим, в кепке, улыбается, щурясь на солнце. Ему четырнадцать. Он ждет.

Слезы потекли сами, тихие, горькие, беззвучные. Я не рыдала. Я просто сидела и плакала, глядя в темное окно, в котором отражалось мое чужое, бледное, искаженное горем лицо. Малыш, прости меня. Мама здесь. Мама жива. Но как тебе это сказать? Как найти дорогу назад?

Это была боль, которую нельзя было вписать ни в один баланс. Неприходная статья. Чистый убыток души.

Я дала себе пять минут. Ровно пять. Потом глубоко вдохнула, вытерла лицо рукавом платья (этикетки подождет) и снова взяла перо.

Внизу страницы, под всеми расчетами, я вывела отдельной строкой, крупными буквами:

ЦЕЛЬ 1: ВЫЖИТЬ И ОБЕЗОПАСИТЬ СЕБЯ.ЦЕЛЬ 2: НАЙТИ СПОСОБ ВЕРНУТЬСЯ К МАКСИМУ.

И под этим, уже совсем мелко, как секретную пометку:

А для этого нужно сначала стать сильной здесь. Очень сильной.

Я задула свечу. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую только слабым отсветом луны в окне. Я легла в кровать, холодную и чужую, и уставилась в балдахин.

Первая глава моей новой жизни — жизни Веданы Лис — была написана. Не чернилами, а действиями. Страх, отчаяние, анализ, план. И две маленькие, но очень важные улики в кармане.

Завтра начнется вторая глава. И я буду готова.

Глава 2. Оборотные ведомости

Утро началось не с ключей и не с документов. Оно началось с запаха скудной овсянки и пронзительного холода.

Я проснулась от того, что дрожала, свернувшись калачиком под тонким одеялом. Камин давно погас, и сырость осеннего утра просочилась сквозь толстые стены, осела инеем на дубовых балках потолка. Я лежала, уставившись в полог, и несколько минут просто пыталась собрать себя в кучу. Вчерашняя встреча с Хогаром, находка в библиотеке, дрожащая решимость няни Агаты — все это казалось сейчас сном наяву. А реальностью был леденящий холод под ребрами и пустота в желудке, подчеркивающая чужеродность этого тела.

Максим, наверное, сейчас спит, завернувшись в свое одеяло с роботами. У него в комнате тепло. И ему не нужно думать, как спастись от продажи с молотка.

Я резко села, отгоняя мысли. Сегодняшний день требовал ясной головы. Первым делом — инвентаризация ресурсов. Я заставила себя встать и подойти к окну. Парк тонул в густом, молочном тумане. Ни признака жизни. Поместье дремало, как больное животное. Мой взгляд автоматически оценивал «активы»: разваливающаяся ограда (ремонт: высокая срочность, низкая вероятность), грязная дорога (логистические потери), голые деревья (дрова — потенциальный доход?).

Дверь скрипнула, и вошла Агата. Несла поднос. Запах овсянки стал сильнее, но не аппетитнее. «Светик, вот, подкрепись», — сказала она, ставя передо мной миску с жидкой, сероватой кашей и кусок черствого, темного хлеба. Ни масла, ни меда, ни даже соли в придачу. Ее баланс излучал стыд и беспомощность.

«Спасибо, няня, — сказала я, садясь. — Это… все, что есть?» Агата опустила глаза. «У Хогара ключ от главной кладовой. Он выдает провизию по норме. А норма… стала меньше.»

Я кивнула, принимая информацию. Еще одна статья в мысленный отчет: «Хищение пищевых ресурсов. Метод: ограничение потребления под видом экономии. Результат: ослабление работоспособности персонала и хозяйки.»

Я стала есть безвкусную кашу, заставляя себя глотать. Это было топливо. Мозгу нужна энергия.

Не успела я допить, как в дверь, несмело, постучали. Вошла юная, тщедушная горничная, которую я мельком видела вчера. Она не поднимала глаз, теребя передником. «Барышня… лорд отец… просит вас пожаловать к нему в кабинет. Как… как закончите с трапезой.» Голосок дрожал.

Ну что ж. Первая повестка. Надо идти на допрос, а точнее — на переговоры о капитуляции. Но капитулировать я не собираюсь.

«Скажите отцу, что я буду через десять минут, — ответила я ровно. Горничная шмыгнула за дверь.

«Ох, светик, будь осторожна, — зашептала Агата, помогая мне надеть то же темно-синее платье. — Он вчера после тебя всю ночь с Хогаром просидел, в кабинете. Пил. Голоса их слышались злые.»

«Тем лучше, — сказала я, глядя на свое отражение в треснувшем зеркале. Бледное лицо, огромные серьезные глаза. Идеальная маска для игры. — Пьяный человек или злой человек хуже соображает. А нам нужна ясность.»

Я выпрямила плечи и вышла в коридор.

Путь в кабинет отца пролегал через анфиладу почти пустых, холодных залов. Когда-то здесь, должно быть, давали балы. Теперь в огромных каминах лежал холодный пепел, а с потолков смотрели потускневшие фамильные портреты — длинный ряд суровых мужчин и бледных женщин с фамильной хитринкой в глазах. Последним в ряду висел портрет моего отца, лорда Альдрика, еще молодого, в парадном камзоле, с гордым взглядом. Сейчас от той гордости не осталось и следа.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Я постучала. «Войди, Ведана.» Голос отца звучал устало и раздраженно.

Я вошла. Кабинет был единственным помещением в доме, которое еще пытались содержать в порядке. Книги в шкафах, хоть и старые, стояли ровно. Массивный дубовый стол был завален не бумагами, а пустыми бутылками и одним початвшимся кувшином вина. Воздух пах табаком, кислым вином и отчаянием.

Лорд Альдрик сидел за столом, опершись головой на руку. Он выглядел на десять лет старше, чем вчера. Глаза были красными и опухшими, на лице — щетина. На нем был тот же камзол, что и вчера, помятый. Его баланс представлял собой жалкое зрелище: хаотичное мелькание цифр. Страх (40%), Злость (30%), Растерянность (20%), Остатки гордости (10%).И над всем этим — жирная, красная цифра общего долга, которая, казалось, давила ему на плечи.

«Садись, дочь, — он махнул рукой в сторону стула, не глядя на меня. Я села, сохраняя прямую спину. Ждала.

Он тяжело вздохнул, налил себе из кувшина мутной жидкости в стакан, отпил. «Вчерашний твой… перфоманс, — начал он, с трудом подбирая слова, — поставил меня в очень неловкое положение. Хогар, мой верный управитель, человек, который держит на своих плечах все хозяйство, пока я разрываюсь между долгами и попытками спасти наше имя… он оскорблен. Глубоко оскорблен.»

Я молчала. Пусть выговорится.

«Он говорил мне, что ты, должно быть, все еще больна. Что у тебя горячка, помутнение рассудка. Что тебе мерещатся какие-то хищения.» Он наконец поднял на меня взгляд, и в нем была немой укор. «Ведана. Мы на краю пропасти. Граф Даррен — наш последний шанс. Его люди уже прислали письмо с вопросами о… о твоем состоянии. Если слухи о твоем неадекватном поведении дойдут до него… Он не захочет связывать свое имя с сумасшедшей. Ты понимаешь? Ты губишь нас своими глупыми, детскими выходками!»

Он ударил кулаком по столу, зазвенели бокалы. Его злость подскочила до 45%.

Теперь мой ход. «Отец, — начала я тихо, но четко. — Давайте говорить не о чувствах Хогара, а о фактах. О цифрах. Вы сказали, что он держит хозяйство на своих плечах. Хорошо. Пусть он докажет это. Открытой бухгалтерией.»

«Ты ничего не понимаешь в управлении!» «Возможно. Но я понимаю в арифметике, — парировала я. — Если дела идут так хорошо, как он утверждает, почему мы едим жидкую овсянку без соли? Почему в кухонной книге расход муки втрое превышает то, что я видела в кладовой? Почему, когда я попросила показать договоры с поставщиками зерна, он отказался, сославшись на «беспорядок»? Беспорядок в документах — первый признак беспорядка в голове или… в совести управляющего.»

Я делала паузы, давая каждому вопросу вонзиться, как гвоздю. Его баланс лихорадочно менялся: злость уступала место страху, растерянность росла.