Баланс двух миров

Я медленно, стараясь не выдать внутренней дрожи, отставила чашку. «Няня, что я делала в библиотеке? В тот день? Ты знаешь? Что я искала?» Агата замялась, отвела взгляд к тлеющим, угасающим углям в камине, будто ища в них ответа. «Кто ж тебя знает, светик. Любила ты туда сбегать, от людей, от суеты, от… от всего. Читать что попало. Старые книги, летописи, хозяйственные записи даже, чего только не найдешь… Я ругалась — глаза себе испортишь в темноте, простудишься на сквозняке. Только в тот день… ты будто не читать пришла, а искать. Спешила, вся взволнованная, глаза горели. Говорила мне утром, еще до завтрака: «Няня, я должна найти одну бумагу. Старую смету или опись от прадеда Геральда. Там, кажется, может быть ответ». Бестолковое что-то. Давние бумаги, кому они нынче нужны? Прах прадедалов.»

Старую смету. Опись.У бухгалтера внутри меня что-то щелкнуло, сработал профессиональный, почти охотничий инстинкт. Архивные документы. Прадед. В бухгалтерии самая ценная, самая спасительная или самая опасная информация часто лежит не в текущих папках, а в самых старых, забытых всеми, заваленных пылью архивах. Там можно найти все: старые долговые расписки, уже погашенные по факту, но не аннулированные формально, с непогашенными печатями, которые можно было бы предъявить наивному или жадному кредитору. Или, наоборот, доказательства прав на что-то давно утраченное — участок земли, титул, долю в каком-то торговом предприятии, право на сбор пошлины. Заброшенный, списанный актив, о котором все забыли, но который по закону (какому бы он здесь ни был) еще может иметь силу. Или… компромат. Компромат на кого-то из предков, который можно использовать как рычаг.

«Идиотка», — подумала я внезапно, резко и зло, и поняла, что ругаю не себя, а ту, прежнюю Ведану. Наивного, одинокого ребенка, который, почуяв неладное в доме, полез в архивы, нашел или почти нашел что-то важное, но не имел ни сил, ни навыков, ни власти, ни даже простой житейской хитрости, чтобы этим воспользоваться или хотя бы защитить найденное. Если она что-то и нашла, то это «что-то» явно стало причиной ее падения. Не несчастный случай. Не ее неловкость. Кто-то не хотел, чтобы она это нашла. Или не хотел, чтобы она об этом рассказала. И этот кто-то, скорее всего, был Хогар. А возможно, и не только он.

Холодок, острый как ледяная игла, пробежал по спине, заставив меня едва заметно вздрогнуть. Игра шла не только против абстрактных долгов и против брака по расчету. Здесь, в этих стенах, уже была совершена одна попытка убийства. Пусть замаскированная под несчастный случай, пусть, возможно, не доведенная до конца (или доведенная, но «я» по какой-то причине выжила), но попытка. И если я начну копать, вторая попытка будет более прямой и беспощадной.

«Няня, — сказала я тихо, но с такой несвойственной юной девушке твердостью, что старуха вздрогнула и посмотрела на меня с новым, смешанным выражением — страх и зарождающаяся надежда. — Мне нужно встать. И одеться. Сейчас же.»

Агата залопотала, замахала руками, словно отгоняя дурные мысли: «Да что ты, светик! Лежи, ради всех святых! Голова-то кружится наверняка! Три дня без памяти! Врача позвать надо, настоящего, из города…»

Но я уже откинула одеяло. Воздух комнаты, холодный, сырой и неподвижный, обжег кожу на ногах и руках. Ноги, худые, бледные, с синеватыми прожилками у колен и тонкими лодыжками, подчинились, хоть и заныли протестом, когда я поставила их на холодный, скрипучий пол. Я глубоко вдохнула, взялась за резную дубовую спинку кровати, ощущая под пальцами шершавость дерева, и медленно, с усилием поднялась. На мгновение мир поплыл, в висках застучало, в глазах потемнело. Я зажмурилась, упершись руками в дерево. Держись. Ты не девочка. Ты проходила медкомиссию с давлением под двести и думала, что умрешь в очереди у кабинета. Ты рожала без обезболивающего и кричала так, что стекла дрожали. Это ерунда. Ерунда!

«Дитя! Господи помилуй!» — агатин голос был полон неподдельного ужаса. Она подскочила, чтобы поддержать меня под локоть, но я уже выпрямилась, отпустила опору. Стояла. Шатко, как тростинка на ветру, но стояла. Вес тела распределился непривычно, центр тяжести был выше, чем в моем старом теле.

«Видишь? Все в порядке, — сказала я, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, больше похожей на оскал. — Теперь… теперь к зеркалу. Мне нужно увидеть.»

Я сделала несколько неуверенных, скользящих шагов по скрипящему полу к треснувшему зеркалу в углу. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустой, звонящей тишине комнаты. Агата, бормоча что-то под нос о своеволии, неразумности молодежи и гневе господнем, последовала за мной по пятам, на всякий случай протянув руки, как страховочную сетку под канатоходцем.

В мутном, зеленоватом, как вода в лесном болоте, отражении на меня смотрела незнакомка.

Худая, с острыми, выступающими скулами и впалыми щеками, будто после долгой, изнурительной болезни или голода. Кожа — фарфорово-бледная, почти прозрачная, с синеватыми, тонкими прожилками у висков и под глазами. И глаза… Большие, слишком большие для этого исхудавшего, подросткового лица. Цвета темного, почти черного меда, или крепкого чая, с густыми, длинными ресницами, которые отбрасывали синеватые тени на верхние скулы. Сейчас эти глаза были широко раскрыты, в них читались шок, холодная аналитическая оценка и леденящая, почти пугающая отстраненность. Ни тени кокетства, любопытства или юношеской мечтательности. Взгляд сорокалетней женщины, запертой в личине ребенка. Пышные каштановые волосы, отливающие темным красным золотом при свете из окна, были заплетены в бессильную, растрепанную, давно не расчесанную косу, из которой выбивались пряди, висящие вокруг лица. Высокий, умный, гладкий лоб. Тонкие, темные брови, изящно изогнутые, будто нарисованные тушью. Прямой, с легкой, едва заметной горбинкой нос. Узкие, бледные, упрямо сжатые губы, лишенные естественного румянца.

Красивая. Хрупкая, как фарфоровая куколка. Совершенно, абсолютно чужая. Девочка-подросток, лет шестнадцати, не больше. В этом теле можно было увидеть будущую красавицу, если бы его накормили, вывели на солнце и заставили улыбаться. Но сейчас это была лишь оболочка. Изящная, но пустая рамка.

Я подняла руку — тонкую, с узким запястьем и длинными, гибкими пальцами — и коснулась щеки. Холодная, гладкая, как шелк, кожа. В отражении девушка повторила мой жест с микроскопической задержкой. Я повернула голову, рассматривая профиль: изящная, лебединая линия шеи, хрупкие, выступающие ключицы, заметные даже под грубой тканью ночной рубашки. Тело подростка, еще не сформировавшееся окончательно, лишенное знакомых округлостей и мягкости моего сорокалетнего тела. Ни грамма лишнего веса, только кости, кожа и напряженные, слабые мышцы. Но в этих глазах... в этих огромных, темных глазах не было ни капли детской наивности, юношеского задора или романтической мечтательности. В них была усталость, глубокая, выстраданная боль и железная, негнущаяся решимость женщины, которую жизнь загнала в угол, но которая и из угла намерена драться.

Максим...Имя пронзило сознание, как раскаленная докрасна игла, вонзившаяся прямо под сердце. Ему всего четырнадцать. Он там, один, в нашей полупустой трехкомнатной квартире на окраине города. Он остался без матери. Кто накормит его завтра? Кто, приходя с работы, будет ворчать, что он опять не вынес мусор и раскидал носки по всей прихожей? Кто будет сидеть с ним ночью, когда у него температура, и читать вслух его старую, потрепанную книгу про космические приключения, которую он вроде бы уже перерос, но все равно любит? Кто погладит его по взъерошенной, колючей голове, когда он придет из школы уставший и злой на весь мир? Кто скажет ему, что любит его, несмотря ни на что? Слезы, горячие, соленые, предательские, навернулись на глаза, сдавили горло комом. Я сжала веки, впиваясь коротко остриженными, но все равно острыми ногтями (не моими, слишком длинными и аккуратными!) в ладони. Боль, тупая и реальная, вернула меня из прошлого в настоящее. В эту комнату. В это тело.

Нет. Не сейчас. Сейчас нельзя. Если я дам волю этому — я сломаюсь, как сухая ветка. И тогда меня либо выдадут замуж за какого-то холодного, расчетливого графа, либо найдут мертвой на той же лестницы, и на этот раз все будет выглядеть правдоподобно — ослабленный организм, рецидив. Я должна держаться. Ради него. Чтобы когда-нибудь… когда-нибудь, может быть, найти способ…Мысль оборвалась, не всилах сформулировать невозможное.

Я глубоко, с присвистом вдохнула через нос, открыла глаза. Отражение в зеркале было спокойным. Немного бледным, но собранным. Влажный блеск в глазах исчез, сменившись сухим, аналитическим, почти стальным блеском. Я вытерла незаметным движением тыльной стороной ладони непослушную слезу, скатившуюся по щеке.

Носить это придется, — констатировала я без эмоций, как констатировала бы факт покупки неудобной, но необходимой по дресс-коду одежды. Как неудобную, чужую, но единственную доступную униформу. Главное — не внешняя оболочка, а содержание. А содержание у нас, слава богу, пока что есть. И его нужно беречь, развивать и применять.

«Помоги мне одеться, няня, — сказала я, отворачиваясь от зеркала, от этого призрака в стекле. — Что-нибудь простое, теплое и… чтобы не стесняло движений.»

Пока Агата, ворча и цокая языком, копошилась в гардеробе, я медленно ходила по комнате, разминая ноги, привыкая к новой центровке тяжести, к легкости и одновременно странной неуклюжести движений. Это было странно и непривычно. Мое старое тело помнило каждую старую травму — ноющий после перелома локоть, потянутую на даче спину, привычную тяжесть и отечность в ногах после целого дня на ногах. Здесь ничего этого не было. Была лишь общая слабость, словно после долгого гриппа, и непривычная, почти кошачья гибкость в суставах. Я могла легко нагнуться, чтобы поднять с пола несуществующую соринку, не испытывая привычного протеста в пояснице. Это было… ново.

«Вот это, пожалуй, — сказала няня, доставая из глубины гардероба платье темно-синего, почти чернильного цвета из плотной, но мягкой шерсти. Покрой был простой, без кринолина, турнюра и прочих сложных конструкций, лишь с тонкой серебряной тесьмой по высокому горлу и узким манжетам. — Скромно, но прилично. Барышня раньше его не любила, говорила — как монашка, скучно. Носить отказывалась.»

«Идеально, — сказала я, рассматривая платье. — Практично. Не маркое. И не привлекает лишнего внимания.» Именно то, что нужно для первой ревизии.

Помогая мне надеть платье (что было нетривиальной задачей с множеством мелких крючков сзади и сложной системой шнуровок на лифе), Агата продолжала бормотать, уже скорее по привычке: «И куда ты собралась-то в таком виде? На людях показаться? Так тебя ветром сдует… На улицу — ни-ни, осенняя сырость…»

«Сначала здесь, в комнате, потом, может, по дому пройдусь, — ответила я, стараясь дышать ровно, пока она с усилием, но аккуратно затягивала шнуровку на спине. Платье сидело свободно, что подтверждало мою худобу. — Нужно же ноги размять. А потом… посмотрим. Может, в библиотеку загляну.»

«В библиотеку!» — няня аж поперхнулась. «Да ты с ума совсем! Туда, где…»

«Где я упала. Именно поэтому и нужно. Чтобы понять, что случилось.»

Пока я одевалась, в голове, как сложный многоуровневый пазл, складывался детальный, почасовой план на ближайшие сутки. Я любила планы. Они придавали иллюзию контроля в хаотичном мире. Они превращали страх в список задач, а задачи можно было выполнять по одной.

Цель на ближайшие 24 часа: выжить, получить информацию, заявить о себе.

· Задача 1.1: Оценить обстановку.Осмотреть дом не только как жилище, но как хозяйственный объект. Пройти по первому этажу, заглянуть в кухню, в хозяйственные помещения. Понимание реального состояния активов (от строений до запасов провизии) критически важно для оценки ресурсов.

· Задача 1.2: Собрать информацию.Выудить у Агаты и, возможно, других слуг (осторожно, через нее) все, что они знают о долгах, о Хогаре, о графе Даррене, о состоянии дел в поместье, о взаимоотношениях отца с соседями. Составить первичное, сырое досье. Записать ключевые моменты в уме.

· Задача 1.3: Получить доступ к документам.Либо заставить отца выполнить обещание, либо понять, почему он не может, и найти альтернативный доступ к бухгалтерии (архивы, черновики, переписка). Хогар — ключевое препятствие.

· Задача 1.4: Осмотреть место «инцидента».Библиотека. Ключевая точка. Нужно понять, что искала Ведана, где именно она упала, есть ли признаки подлога, и что могло стать причиной нападения. Собрать «вещественные доказательства», если они есть.

· Задача 1.5: Заявить о себе.Показать Хогару и, через него, отцу, что «барышня Ведана» больше не пассивный, покорный актив, который можно списать или продать. Это изменит расстановку сил, вызовет замешательство и, возможно, заставит их совершить ошибку.

Обувь нашлась мягкая, из тонкой, но прочной кожи, на гибкой подошве, без каблуков — что-то вроде домашних тапочек, но сшитых для улицы. Я надела их и сделала несколько уверенных шагов по комнате. Тело слушалось. Слабость отступала, уступая место нервной, собранной энергии. Голова была ясной, мысли — острыми, как отточенный клинок. Готово. Пора начинать.

В этот самый момент, будто почувствовав мое решение, в дверь постучали. Не два робких, вежливых постукивания служанки, не размеренный стук дворецкого, а один уверенный, тяжелый, властный удар костяшками пальцев, прозвучавший не как просьба, а как приглашение к бою. Стук человека, который привык, что его впускают.

Сердце екнуло, сделав резкий, болезненный скачок в груди, но я мгновенно подавила испуг, превратив его в холодную концентрацию. Первая проверка. Первое боевое крещение. Не отступить.

«Войдите», — сказала я, направляясь к высокому, жесткому креслу у холодного камина. Я села, выпрямив спину, не облокачиваясь на спинку. Руки сложила на коленях, ладони вверх, в жесте кажущейся открытости и беззащитности, который, как я знала по опыту, часто контрастировал с внутренней собранностью и заставлял оппонента недооценивать тебя. Я не была больной девочкой в постели. Я была хозяйкой, пусть и юной, принимающей визитера в своей гостиной. Пусть даже гостиная была похожа на склеп.

Дверь открылась без скрипа — видимо, петли были недавно смазаны, в отличие от всего остального в доме. Вошел мужчина.

Не отец. Он был выше, шире в плечах, грузный, но не толстый — скорее, плотно сбитый, как боевой бык или медведь, привыкший таскать тяжести. На нем был камзол темно-зеленого, почти болотного цвета, из добротного, но немодного, грубоватого сукна. Рубашка под ним — белая, крахмальная, жабо аккуратное, без кружев. На широком, волосатом пальце правой руки — массивный перстень с темным, почти черным камнем (гагат? обсидиан?), не обручальный, а печатка, символ положения. Лицо — умное, хищное, с тяжелой, квадратной челюстью, широким ртом с тонкими губами и маленькими, глубоко посаженными глазами-щелочками цвета грязного льда или старого свинца. Эти глаза моментально, как щупальца холодного разума, просканировали комнату, задержались на няне, выразив молчаливое, привычное презрение к прислуге, и наконец уставились на меня, впиваясь, как крючки. Его «баланс» вспыхнул перед моим внутренним взором не картинкой, а целой сценой: сложной, грязноватой, липкой паутиной, сплетенной из алчных нитей. Я почти физически ощутила запах, исходящий от этого видения — запах лжи, старой алчности, пота от подсчетов чужих денег и холодного, беспринципного цинизма. Проценты выстроились сами, будто подсказанные неким внутренним оракулом: 60% — расчетливый, холодный, как сталь в мороз, цинизм. 25% — настороженность и быстрая, как у зверя, оценка новой угрозы. 10% — привычное, глубинное, неосознанное презрение (к женщинам, к молодости, к «изнеженным, глупым барышням», ко всему, что не приносит прямой выгоды). 5%… любопытство. Осторожное, холодное, как у кошки, увидевшей новую, странную игрушку, которую нужно обнюхать, прежде чем решить — играть или убить.И вокруг него, как рой мошкары, витали цифры, но другие — не эмоциональные проценты, а конкретные, мерзкие суммы: золотых крон, серебряных талеров, медных фартингов. Суммы незадекларированных доходов, мнимых расходов на ремонт, двойных записей в бухгалтерских книгах, взяток поставщикам. Паутина его сущности была пронизана этими цифрами, как гнилой ствол — червоточинами. Он был ходячей бухгалтерской махинацией. И он знал об этом. И наслаждался этим.

Хогар.Управитель. Тот самый. И он был не просто нечист на руку, не мелкий воришка со склада. Он был профессиональным, системным казнокрадом, обокравшим своих хозяев на солидную, по меркам этого разоренного поместья, сумму. И он чувствовал себя в полной безопасности. До сих пор.

«Барышня Ведана, — он слегка склонил голову, но это не было поклоном. Это была оценка добычи, взвешивание на невидимых весах. Голос у него был гладким, бархатистым, нарочито-медовым, но в каждом слове, в каждой интонации чувствовалась стальная, негнущаяся оправа, готовность в любой момент сменить лесть на грубость, а грубость — на открытую угрозу. — Рад видеть вас на ногах. Знак добрый. Лорд Альдрик передает, что занят неотложными, крайне срочными делами, связанными с благополучием всего поместья. А вам поручил передать, что ваша вчерашняя просьба… несвоевременна и несколько неосмотрительна для юной особы. Документы, как вы, надеюсь, понимаете, в состоянии некоторого беспорядка — наследие былых, не лучших времен. Их собрание, сверка и систематизация потребуют многих дней кропотливого труда, коего у нас, увы, в обрез. Он настоятельно, отцовски предлагает вам сосредоточиться на восстановлении здоровья, сил и… на подготовке к предстоящим важным событиям в вашей жизни. Вам следует думать о приданом, о достойных нарядах, о светских манерах, а не о сухих, пыльных счетах, которые только расстроят ваши нервы.»

Я смотрела на него, не моргая, позволяя его словам повиснуть в спертом воздухе комнаты, словно ядовитому туману. Мой молодой, ничего, казалось бы, не выражающий, задумчивый взгляд, направленный куда-то в пространство за его левым плечом, явно смущал его, нарушал его сценарий. Он ждал истерики, слез, жалобных вопросов, попыток давить авторитетом «дочери хозяина». Получал тишину. И в этой тишине его собственная, отлаженная годами уверенность начинала давать микроскопические, но для меня заметные трещины. Его «паутина» дрогнула, настороженность подскочила до 30%.

«Беспорядок в документах, господин Хогар, — сказала я наконец, ровным, кабинетным тоном, каким говорила с нерадивыми поставщиками, задерживавшими отгрузку, — есть первый и вернейший признак беспорядка в делах. Это создает значительные операционные, финансовые и, что не менее важно, репутационные риски для всего дома Лисов. Хаотичное управление отпугивает потенциальных партнеров и кредиторов, а в перспективе может привести к необратимым убыткам. Я прошу вас предоставить мне доступ к архивам и счетным книгам. Хотя бы за текущий и прошлый календарный год. Мне необходимо составить собственное, объективное представление о финансовом положении семьи, прежде чем я смогу хоть как-то обсуждать какие-либо… будущие события. Без понимания цифр любые разговоры о судьбе дома Лисов — не более чем гадание на кофейной гуще.»

Я сделала паузу, давая ему переварить слова. Его лицо оставалось каменным, но я видела, как цифры в его «паутине» забеспокоились, зашевелились, словно потревоженные осы. Процент настороженности подскочил до 35%, а презрение пошатнулось.

«Барышня, вынужден с прискорбием настаивать, — его голос стал еще более медовым, но в нем появилась ядовитая нотка снисходительности. — Это не женское дело. Цифры, отчеты, балансы, дебет с кредитом… Ваш удел, как благородной девицы из доброго, хоть и временно обедневшего рода, — музыка, вышивание, изящная словесность, perhaps танцы и, конечно, благопристойное, терпеливое ожидание достойной партии, которая вернет дому его блеск. Не обременяйте свою светлую, юную голову столь тяжкими и скучными материями. Доверьтесь опыту мужчин, которые несут это бремя.»

Внутри меня что-то закипело — старая, знакомая, глухая ярость женщины, которую всю жизнь пытались заткнуть в угол «женскими делами», пока она тянула на себе мужскую работу, закрывала дыры в бюджете и договаривалась с банками. Ярость, которую я научилась превращать в ледяную, режущую точность. Мой голос не дрогнул, он стал лишь тише и отчетливее, как удар лезвия по шелку.

«Мой удел, господин управитель, как единственной дочери и, насколько мне известно, единственной прямой наследницы дома Лисов, — обеспечить его сохранность, стабильность и будущее процветание. А для этого необходимо досконально, до последнего медяка, понимать, откуда текут средства, куда они уходят, и почему, несмотря на, как вы утверждаете, ваше усердное управление, мы находимся в состоянии, близком к финансовой катастрофе. Что касается легкости, даже поспешности, с которой вы отказываетесь предоставить хозяйке дома элементарную отчетность о состоянии ее же владений, то это вызывает у меня не просто вопросы. Это вызывает серьезные профессиональные подозрения.»

Я произнесла последнюю фразу, вложив в слово «профессиональные» весь вес своего опыта, а в слово «подозрения» — холодную угрозу аудитора, нашедшего нестыковку. Я не смотрела на него свысока — физически это было невозможно. Я смотрела на него прямо, глаза в глаза, и в моем взгляде не было ничего юного или неопытного. Только спокойный, неумолимый анализ.

И я снова попала в цель. Его каменное лицо на миг дрогнуло, превратившись просто в маску из плоти, за которой бушевала паника. По его грязной, цифровой «паутине» пробежала резкая, алая, как свежая кровь, вспышка — чистый, животный, немедленный страх.Быстрая, как удар гремучей змеи, но я ее поймала, зафиксировала в памяти как актив. И сразу же увидела, как вслед за страхом, на его подавление, мгновенно нарастает ярость и холодное, практическое решение. Опасность. Конкретная, прямая опасность. Ее нужно устранить. Быстро и тихо.

Есть.Он не просто вор. Он вор, почуявший угрозу своему благополучию. И такой человек опасен вдвойне. Но у страха, как я знала, есть и обратная сторона — он заставляет совершать ошибки. Он снижает осторожность. И сейчас Хогар был напуган. Значит, я на правильном пути.

Он выпрямился, его грузная фигура словно раздулась, заполнила пространство между дверью и моим креслом, отбрасывая на меня тяжелую тень. «Вы, сударыня, — его голос потерял последние следы бархатистости, в нем зазвенела голая, некрашеная сталь, — покушаетесь не только на мою честь и репутацию, выкопанную годами честного труда, но и на авторитет вашего отца, который доверил мне ведение всех дел. Я служу дому Лисов верой и правдой все эти долгие годы, и лорд Альдрик всегда был более чем доволен моей работой. Ваши… юношеские фантазии, подогретые болезнью, не дают вам права бросать такие тяжкие обвинения!»

«Верой — возможно, — я перебила его, вставая. Тело, к счастью, не подвело, не дрогнуло, выдержало это движение с достоинством. Я была ниже его на голову, хрупкая и тонкая рядом с его грузной мощью, но мой взгляд, направленный прямо в его глаза-щелочки, заставил его на мгновение инстинктивно отступить на полшага, как отступают от внезапно брызнувшей кислоты. — Правдой — мы это проверим. Лично. И очень тщательно. А пока вы передадите моему отцу, что я жду обещанные документы к завтрашнему утру. Если он слишком занят или, как вы говорите, документы в беспорядке, я начну инвентаризацию активов поместья сама. Начну с кухни и кладовых. Со склада провизии. С амбаров. Мне понадобятся ключи от всех хранилищ, подвалов и конторок. А также все приходно-расходные книги, накладные и договоры с поставщиками за последние три года. Сегодня же. До вечерней трапезы.»

Хогар замер. В комнате повисла тишина, настолько густая, что в ушах зазвенело. Его маленькие, холодные глаза сузились до булавочных уколов, в них бушевала настоящая буря: ярость, панический страх, лихорадочный расчет. Я почти физически чувствовала, как в его голове, привыкшей к обману и манипуляциям, проносятся мысли, сталкиваясь друг с другом: Кто она? Что с ней случилось? Удар головой? Колдовство? Порча? Это не та плаксивая, запуганная Ведана, которая боялась собственной тени. Это что-то другое. Что-то чужое. Опасное. Нужно выяснить. Нужно нейтрализовать. Но как? Сейчас? Нет, слишком открыто. Няня свидетель. Ее можно купить или запугать, но это лишний шаг. Отец… отец в панике, но он все еще хозяин. Нужно поговорить с ним. Убедить. Надо думать. Но эта… эта тварь требует ключей!

Молчание длилось несколько секунд, которые показались вечностью. Няня Агата замерла у стены, возле комода, дыша едва слышно, прижав к груди краечек своего фартука. Ее баланс излучал такой чистый, безоговорочный ужас, что мне стало почти жаль ее. Но отступать было нельзя.