Двадцать два несчастья. Книга 3

– А это уже как последнее средство, если ничего больше не помогает, – пожал плечами я. – Стараюсь минимально химию использовать. Откуда ты знаешь, смылось то «Фейри» полностью с чашки или там пара молекул этой химии осталась, и ты это потом пьешь вместе с чаем? Зачем лишний раз травить организм?

Брыжжак кивнул, соглашаясь, хотя по глазам было видно, что мыслями он уже совсем не тут.

Мы споро поднялись на следующий этаж, и Брыжжак отпер дверь ключом.

Вошли в квартиру. В лицо пахнуло ладаном, нафталином и тем неистребимым старческим духом, который поселяется в жилищах пожилых людей, за которыми давно не ухаживают: смесью застарелой пыли, несвежего белья и кисловатой затхлости. Ну и, конечно, сухой кожи – у стариков она постоянно шелушится, и очень важно питать ее увлажняющими кремами.

Интересно, сколько его матери лет? Судя по всему, раз Брыжжаку под тридцатку, то и мать его должна быть примерно возраста родителей моего теперешнего тела. Насколько я помнил, отцу Сереги было шестьдесят восемь лет, а мать чуть моложе. Значит, и матери Брыжжака где-то в диапазоне от шестидесяти до семидесяти.

Но ведь это прекрасный возраст! Если суметь удержать свое тело от совсем нехороших болячек, то самый приятный. Есть опыт, уже заработанные деньги и жилье. Дети выросли, внуки тоже уже не маленькие. И главное – пенсия и полная свобода. Живи да радуйся.

Для меня всегда были примером мои коллеги: академик Ломтадзе, Паша Иванеску, западные соавторы по научным исследованиям. В свои восемьдесят с лишним они путешествовали по миру, бегали марафоны и жили полной жизнью. Ломтадзе вообще в семьдесят пять женился на красотке и стал отцом, причем, поражаясь самому себе, даже сделал тест ДНК и убедился, что папаша именно он. И дело тут не столько в хорошей генетике, сколько в том, что людям умственного труда жить интересно всегда, а когда у существования есть смысл, то и тело обходят болячки. Не закон, но закономерность.

Вот и Серегины родители приноровились. Живут и радуются. Да, пенсии маленькие, да сын балбес. Но они и на дачу ездят, и своими увлечениями занимаются. Я в прошлый раз видел на журнальном столике открытую художественную книгу и стопочку газет с разгаданными кроссвордами, и вязание в корзиночке.

А мать Брыжжака ударилась в какую-то ересь. Еще бы шапочку из фольги надела для полного антуража! Нет, я вовсе не осуждаю людей, которые идут к Богу, Аллаху, Будде, Спящим богам или даже к самому Ктулху – это их выбор и духовная сторона жизни. И хорошо, когда человек находит поддержку и утешение в религии. Но здесь было явно не это.

Тут мысли мои прервали истошные завывания из комнаты – мать Брыжжака то ли молилась, то ли ругалась. Слов я не разобрал, но интонация не сулила ничего хорошего.

– Видишь?! – расстроенно махнул рукой сосед и тут же шикнул: – Да не разувайся ты! Здесь грязно!

– А чего ты не уберешься? – удивился я, оглядывая заляпанные плинтуса и серый от пыли линолеум.

– А толку? – вздохнул тот. – Тут сколько ни убирайся, один результат.

– Слушай, – прервал я жалобы Брыжжака, – а как твою мать зовут?

– Альфия Ильясовна. Она из кряшен, крещеных татар, – сказал он и добавил: – Я по отцу русский поляк, а по матери татарин.

– Понятно, – пробормотал я, не особо, впрочем, вслушиваясь в его слова.

Потому что навстречу нам вышла худющая женщина в черном одеянии и с иконкой в руках. Лицо изможденное, с запавшими глазами, скулы обтянуты пергаментной кожей.

– Изыди! – громко сказала она чуть дребезжащим старческим голосом.

– Прекращай, мать! – рявкнул на нее Брыжжак и густо покраснел, бросая искоса взгляды на меня. – Это Серега, сосед снизу. Он доктор. Посмотрит тебя.

– Именем священным и неизреченным, четверогласным, над вами властным, повелеваю: изыдите бесславно, лярвы, фавны, сирены, пенаты, инкубы, маны! Повинуясь слову, в бездну мрака злого от сосуда святого! Аминь!

Она размашисто перекрестилась и продолжила такой же торопливой скороговоркой:

– Экскорцизо те, иммундиссимэ спиритус, омнис инкурсио адверсарии, омнэ фантазма, омнис легио, ин номинэ домини ностри Йесу Христи эрадикарэ, эт эффугарэ аб хок плазматэ деи, ипсэ тиби импэрат! Амэн!

И с размаху треснула меня иконкой по башке.

Больно не было – иконка оказалась маленькой и легкой. Зато получилось обидно.

Брыжжак побагровел и хотел отобрать иконку, однако я мягко отстранил его рукой:

– Эдуард, ты после меня куда, говоришь, собирался?

– В магаз смотаться надо было, – растерянно пролепетал Брыжжак, тщетно пытаясь сохранить невозмутимый покер-фейс. – К Светке.

– Вот и иди, – велел я, – а мы тут с Альфией Ильясовной немножко побеседуем.

Брыжжак наконец-то врубился и моментально ретировался, обладая, видимо, искусством магической телепортации, не иначе.

И вот мы остались с его мамашкой одни.

Она крепко, до побелевших суставов на пальцах, прижимала к груди иконку и исподлобья смотрела на меня.

А я смотрел на нее. Ну же… давай, Система!

И то ли желание мое сработало, то ли бабка совсем плоха была, но что-то в моей голове щелкнуло, я ощутил слабость и сразу после этого увидел системное полупрозрачное окошко:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 78, АД 155/95, ЧДД 17.

Обнаружены аномалии:

– Легкое когнитивное расстройство (начальная стадия).

– Артериальная гипертензия (II степень).

– Признаки хронической церебральной гипоперфузии.

– Тревожно-депрессивный синдром.

Факторы риска (по данным наблюдения):

– пожилой возраст,

– длительная десоциализация,

– выраженная фиксация на религиозной тематике с утратой критики,

– эмоциональная лабильность, вспышки агрессии по отношению к близким.

Рекомендовано: очная консультация психиатра и невролога, нейровизуализация (МРТ/КТ головного мозга), базовый когнитивный скрининг.

Хроническая церебральная гипоперфузия – недостаточное кровоснабжение мозга. Отсюда и когнитивные нарушения, и изменения личности. Классика для пожилых гипертоников, которые годами не лечатся.

– А теперь рассказывайте! – сказал я строгим голосом.

Бабка опешила, а я, врубив эмпатический модуль, понял, что среди ее эмоций преобладают страх, враждебность, подозрительность и, неожиданно, любопытство.

Очевидно, добровольно заточив себя в квартире с сыном-пропойцей, который все время или на работе, или квасит по-черному, она совсем десоциализировалась. И появление нового человека вызвало осторожный интерес.

Что ж, на этом и сыграем.

– Рассказывайте! – повторил я и, грозно сдвинув брови, рявкнул: – Все рассказывайте!

– Антихрист ты богопротивный! – возмущенно сообщила мне Альфия Ильясовна и попыталась опять ткнуть мне иконкой в лоб.

Но я уже один раз «посвящение» прошел, поэтому был начеку и вовремя отпрянул.

– Не рази! – свирепо гаркнул я.

От неожиданности Альфия Ильясовна застыла как столб.

А я решил закрепить успех и строго добавил:

– Ты причащалась ли?

Альфия Ильясовна встревоженно икнула и отрицательно помотала головой. Вид у нее при этом был совершенно ошарашенный.

– Ну вот видишь! – нахмурился я. – Сама не причащалась, а нечестивой рукой разить хочешь! Тебя зачем здесь поставили?! Отвечай!

– Я храню дом от бесов, – пролепетала вконец деморализованная женщина.

– Плохо хранишь, – осуждающе покачал я головой. – Говори, что уже сделала! Мне ответ держать за тебя придется. Там!

Я ткнул пальцем вверх.

Альфия Ильясовна посмотрела на потолок с потрескавшейся побелкой, и на ее лице разлилось счастливое, умиротворенное выражение.

– Ты квартиру проверила? – продолжил я. – Есть тут бесы?

Альфия Ильясовна с фанатично светящимися глазами начала крутить головой, мол, нету, все чисто.

– А дом?

Она вытаращилась на меня с изумлением.

Я печально вздохнул:

– Ну и конечно. Чисто женская логика. Тебе легче разить бесов каждый день в квартире, потому что лень обойти дом и очистить его.

Альфия Ильясовна стыдливо покраснела, опуская глаза.

– Значит так, – сказал я. – Слушай сюда внимательно.

Старушка слушала меня, затаив дыхание.

– Квартиру прибрать. Обед приготовить. Сына кормить. Ничего ему о бесах не говорить. Слаб он еще, понимаешь?

Альфия Ильясовна понимала.

– Слаб человек в страстях своих, – обличительно молвил я и подмигнул.

Альфия Ильясовна понятливо кивнула и подмигнула в ответ.

Контакт был установлен.

– Когда приведешь квартиру в божеский вид, – сказал я заговорщицким голосом, – постираешь все, погладишь. На окнах нужно тюль повесить. Выстирать и повесить. Бесы не пройдут через тюль. И ковер. Надо достать и постелить ковер. А то вдруг в полу щели? А так ковер закроет пол, и будет нормально. Только стелить на чистый пол. Да ты сама лучше знаешь…

Альфия Ильясовна знала. Но все равно польщенно зарделась от похвалы.

– А мы потом с тобой обойдем дом. А ведь еще и улица. И весь город. И кто это делать должен, а? – сурово посмотрел на нее я. – Заперлась в квартире, сидит тут! А делов-то, делов сколько! В общем, сиди тут, делай все и жди сигнала. Поняла? И главное – никому ни слова! А то узнают и… сама понимаешь же…

Модуль настроения показал, что ее спектр эмоций изменился: теперь преобладали умиротворение, спокойствие, надежда и радость.

Что и требовалось доказать.

– И чуть не забыл, – хлопнул я себя рукой по лбу, – цветы же! Вазоны. Умеешь высаживать растения?

Альфия Ильясовна кивнула.

– Цветы посадить. Поливать. Числом тридцать три. И в подъезде тоже расставить. И поливать. И чтобы количество вазонов было по количеству квартир. Поняла? А я потом приду, проверю.

Альфия Ильясовна улыбалась. Она была счастлива.

После этой вводной я с чувством выполненного долга покинул квартиру соседей. Чипа и Дейла из меня, конечно, не вышло, но функции Гаечки я, кажется, освоил. Вправил мозги, скажем так. Починил крышу.

Но к психиатру и неврологу бабушке все равно нужно. И обязательно к кардиологу – нормализовать давление.

А вот дома меня ожидал сюрприз почище тихих безумств соседки: скотина Валера вскочил на стол и сожрал всю брынзу.

Глава 7

Решив вопрос с мамой Брыжжака, я наконец-то смог посвятить время собственным проблемам.

Вчера, следуя инструкциям Костроминой из банка, я подал заявление на портале «Работа России». Статус безработного обещали присвоить в течение нескольких дней, так что пока я просто заходил в личный кабинет и добросовестно тыкал в вакансии, изображая бурную деятельность.