Оружейникъ. Клеймо третьего сорта

— Мерь, — сказал он.

Я поднёс мерник и стал считать до десяти.

Костяная шкала была размечена мелко, по одной единице, и чтобы прочесть её при лампе, надо было наклониться.

Я наклонился.

Потом я выпрямился, потом наклонился снова, потому что решил, что мне показалось.

— Ну? — сказал дед.

— Сорок одна, — сказал я.

Дед молчал.

Я поставил замок в ящик, и всю ночь он простоял в покое, и утром я померил снова и вычел.

— Утечка девятнадцать процентов, — сказал я.

Я сел на чурбак напротив деда и попробовал сказать это как-нибудь обыденно, и не вышло.

— Сорок одна при девятнадцати. Третий сорт, нижняя граница, но третий. Настоящий третий, мереный.

Дед взял замок со стола, подержал на ладони, будто взвешивал, и положил обратно.

— Савва мой подавал шестьдесят, — сказал он. — И его назвали жуликом.

Он посмотрел на меня.

— А ты принёс сорок один. И тебя тоже назовут.

Глава 4. Приказчик

Про Тулиных я к пятнице знал уже достаточно, чтобы понимать, почему дед при их имени делается деревянным.

Устроено это было так.

Дом Тулиных держал в уезде подряд на скобяной товар. Всё, что в уезде делалось из железа и не было оружием, шло через них: замки, скобы, петли, засовы, печные приборы. Мелкие мастерские вроде нашей работали им в поставку.

Мы делали замок и отдавали его Тулиным по сорока копейкам. Тулины везли его в Тулу и продавали по рублю двадцати.

Юридически всё было чисто. Клеймо ставила Палата, дом его не касался. Дом просто покупал дешево и продавал дорого, и ровно за это он и назывался домом.

— А если не им? — спросил я.

— Кому? — сказал дед.

— Ижевским. Да хоть на торг в Тулу самим.

Дед посмотрел на меня почти с жалостью.

— А наряд нам кто пишет, — сказал он.

Я подумал и понял.

Наряд Палаты на восемь замков приходил не с неба. Его писали по заявке подрядчика. Подрядчиком был дом Тулиных. Значит, если мы отказываемся продавать Тулиным, то в следующем месяце нам просто не напишут наряд, а без наряда мы не имеем права сделать ни одного замка.

Не кабала, не угроза, ничего противозаконного. Просто бумага, которую пишет не ты.

— Красиво, — сказал я.

— Чего?

— Красиво сделано, говорю.

Дед хмыкнул и ушёл запрягать.

Селиверстов приехал после обеда, на хорошей рессорной тележке, и первое, что я подумал, когда он выпрыгнул, — что рессоры у него те самые, каких у меня в сарае лежал обломок.

Был он лет тридцати пяти, в суконном пальто, в чистых сапогах, и у него было приятное лицо.

Вот это оказалось самым неприятным.

Я ждал мордоворота с кнутом. Приехал человек, который при входе снял картуз, перекрестился на образ в углу мастерской и сказал деду:

— Здравствуйте, Егор Саввич. Как здоровье?

— Здоровье, — сказал дед.

— Это хорошо.

Он поставил на верстак свой ящик — поменьше казённого, но из того же дерева, — развязал тесёмку на книге и начал считать.

Считал он вслух.

— Восемь, — сказал он. — Нутряные. Так. По сорока — три рубля двадцать. Пятнадцать копеек долой за вид, Егор Саввич, вы уж простите, тут вот на этом корпус вело и правлено напильником, у меня приёмщик в Туле на такое смотрит. Три рубля пять.

— Пятнадцать копеек, — сказал дед.

— Я бы и не считал, — сказал Селиверстов с настоящим сожалением. — Да у меня книга.

Он положил на верстак три рубля и пятак, и дед взял их и ничего не сказал.

Я стоял у горна и смотрел.

Три рубля пять копеек за восемь замков. Триста рублей за год училища. Я на всякий случай посчитал ещё раз.

Чтобы заплатить за один год моего обучения, нам надо было сдать в дом Тулиных семьсот восемьдесят замков.

— А это что у нас? — сказал Селиверстов.

Он смотрел на верстак.

На верстаке лежал мой замок.

Я не убрал его. Это была целиком моя глупость, и объяснялась она просто: я трое суток не спал нормально, и утром, когда снял утечку, я положил его на верстак и пошёл есть.

Селиверстов взял его в руки.

Он взял его так, как берут вещь люди, которые с вещами работают, — сразу правильно, за корпус, не хватая за ригель.

— Хороший, — сказал он. — Чей?

— Мой, — сказал я.

— Твой, Пётр Андреич?

Он впервые посмотрел прямо на меня, и мне стало понятно, что приятное лицо — это не ошибка природы, а инструмент, и человек умеет им пользоваться.

— Мой.

— А жар чей?

— Мой, — сказал дед от горна.

— Ну, стало быть, ладно, — сказал Селиверстов и успокоился.

И тут я сделал второе, что следовало не делать.

Он вертел замок в руках, щёлкал ригелем, оценивал — и в этом щелчке было одобрение, настоящее, без игры, и мне после трёх ночей и после двадцати четырёх, вписанных вместо двадцати двух, захотелось, чтобы кто-нибудь сказал это вслух.

— Сорок одна, — сказал я.

Селиверстов перестал щёлкать.

— Чего сорок одна?

— Ёмкость. Сорок одна, утечка девятнадцать.

Я и сейчас помню, как в мастерской изменился воздух.

Дед у горна выпрямился очень медленно.

Селиверстов постоял, положил замок на верстак, вытер руки платком — не потому, что они были грязные, а чтобы занять паузу, — и сказал мягко:

— Кто мерил?

— Я.

— Чем?

Я кивнул на стену, на дедовский футляр.

— Домашним.

— Домашним, — повторил Селиверстов. — Егор Саввич, а мальчик у вас в разряде?

— Подручный он, — сказал дед.

— Подручный.

Селиверстов аккуратно завязал тесёмку на книге.

— Статья одиннадцатая, — сказал он. — «Не прошедший училища к пробе не допускается». Егор Саввич, я вас спрашиваю без всякого зла: вы понимаете, что ваш внук только что при мне сказал, что ставил пробу?

— Он не ставил, — сказал дед. — Он мерил.

— А разница в чём?

— Проба — для Палаты. А он для себя.

— Это вы мне говорите, — сказал Селиверстов. — Я-то соглашусь. А в Палате спросят иначе: откуда у вас своё число, если число ставит Палата?

Он помолчал.

— И знаете, что хуже? Хуже то, что число у него не круглое. Если бы он сказал «тридцать», я бы подумал: хвастает мальчишка. А сорок одна — это не хвастовство. Это мерили.

Дальше он сделал то, чего я не ждал.

Он сел на чурбак, поставил локти на колени и заговорил по-человечески.

— Пётр Андреич, — сказал он. — Я вам кое-что скажу, а вы послушайте, потому что вам никто больше не скажет.

— Слушаю.

— В дому Тулиных две тысячи работников, — сказал он. — Четыре горна в одном Туле. Мастеров второго клейма — девять человек. И знаете, что у нас болит? У нас болит, что мы ничего выше третьего сорта поставить не можем.

— Почему?

— Потому что у нас четыре горна и двести рук, — сказал Селиверстов. — Вещь начинает один, кончает другой, калит третий. А жар держится только в том, что сделано одной рукой от первого удара до последнего. Статья третья. И выходит, что чем нас больше, тем мы хуже.

Он развёл руками.

— Дом тридцать лет ищет, как это обойти. Деньги платит за одно: за мастера с ровной рукой, который делает вещь целиком. Такому мастеру дом даёт горн, уголь, железо и сто рублей в год.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и смотрел честно.

— Я бы вас взял, — сказал он. — Вот сейчас, с этим замком. Я бы вас свёз в Тулу, определил в мастерскую, и через год вы бы ходили в сапогах и ели мясо. Клеймо ставить вам бы не дали — родовое не снимается. А работать бы дали.

— Под тулинским клеймом.

— Под нашим, — согласился он без всякого стыда. — А под каким ещё? Под вашим нельзя. Ваше запрещено с пятьдесят девятого года.

В мастерской было очень тихо.

— Нет, — сказал я.

Селиверстов кивнул, как будто ждал этого и даже был доволен.

— Я так и думал, — сказал он. — Вы на отца похожи.

Он встал, одёрнул пальто и взял мой замок с верстака.

— Это я возьму, — сказал он.

— Это не в наряде, — сказал я.

— Так и я не по наряду беру, — сказал Селиверстов. — Я беру на поверку. Вы при мне объявили число, которого по вашему роду быть не может, и мерили домашним прибором без права. Я обязан показать вещь в Палате. Если я этого не сделаю, а потом окажется, что знал, — это мне каторга, Пётр Андреич, не вам.

Он положил замок в свой ящик и завязал тесёмку.

— Отдайте, — сказал я.

— Не отдам.

— Это моя работа.

— Ваша, — сказал он. — И я её, между прочим, запомнил. Вещь хорошая. Если бы вы молчали, я бы её у вас купил за рубль и никому не сказал, и мы бы с вами сейчас не разговаривали.

Он надел картуз.

— Говорить вредно, — сказал Селиверстов. — Это самое главное, чему я в жизни выучился. Жалко, что бесплатно.

Он дошёл до двери и обернулся.

— В начале недели приедет пристав, — сказал он. — Не от меня. Я подам бумагу сегодня, он приедет сам, потому что ему по бумаге положено.

И добавил, уже совсем мягко:

— Егор Саввич, уголь-то припрячьте. Не мой совет, а так, по-соседски.

Глава 5. Вызов

Пристава мы ждали три дня.

В субботу дед перетаскал уголь из мастерской в подпол и завалил сверху репой. В воскресенье он вынул из-под половицы жестяную коробку, ушёл с ней куда-то на час и вернулся без неё.

Где она теперь лежала, он мне не сказал, и я не спросил.

В воскресенье же он меня проинструктировал.

— Мерника не видел, — сказал он. — Чисел не называл. Приказчику сказал по глупости, с чужих слов. Чьих слов — не помнишь.

— Он меня спросит, откуда число.

— С базара слышал.

— Дед, я назвал сорок одну и девятнадцать. Такое на базаре не слышат.

Старик посмотрел на меня.

— Ты, Петька, вот что пойми, — сказал он. — Пристав не затем едет, чтоб правду узнать. Он затем едет, чтоб бумагу закрыть. Ему надо, чтоб в бумаге сошлось. Дай ему, чем закрыть, и он уедет.

Это было, пожалуй, лучшее объяснение государственного устройства, какое я слышал в двух жизнях.

Ждать я не умел никогда, поэтому ждал с пользой.

Я сел и начал писать.

Бумаги у нас не было, была пачка старых нарядов за прошлые годы, исписанных с одной стороны. Карандаша тоже не было, был уголёк и позже — свинцовая палочка, которую я отлил сам из грузила.

Я писал с чистой стороны, мелко, и первое, что я написал сверху, было:

Что мы знаем о пробе.

Дальше шли четыре строки.

Первое. Проба мерит два числа: ёмкость и утечку за сутки покоя.

Второе. Утечка мерится в покое. Под нагрузкой вещь отдаёт иначе, и это число никто не мерит.

Третье. Жар держится только в том, что сделано одной рукой от первого удара до последнего. Это статья третья, и её знают все.

Четвёртое. Бирки на нашу работу заполняют до поверки. Значит, по нашему роду проба не мерит, а переписывает.

Я посмотрел на эти четыре строки и подумал, что в прежней жизни назвал бы это «предварительные данные» и постеснялся бы показать начальнику.

А потом подумал, что в этом мире, кажется, таких четырёх строк нет ни у кого.

Кроме одного человека, который поехал с ними в Тулу восемь лет назад.

Пристав не приехал.

В понедельник утром по улице прошёл почтарь, и я его увидел из окна мастерской, и сначала не понял, что он идёт к нам, потому что к нам не ходят.

Он постучал в дверь мастерской, заглянул, нашёл глазами деда и сказал:

— Кречетову. Пакет казённый, под расписку.

Дед вытер руки и расписался крестом.

Я смотрел на этот крест и думал, что человек, который на глаз берёт температуру стали с точностью до пятидесяти градусов, не умеет написать свою фамилию.

Пакет был из плотной бумаги, с печатью на шнуре и с орлом.

Дед подержал его, повертел и отдал мне.

— Читай.

Я сломал печать.

ИМПЕРАТОРСКОЕ ОРУЖЕЙНОЕ УЧИЛИЩЕ, в городе Туле.

Кречетову, Петру Андрееву, посада Кречетово, одарённому, по спискам Палаты клейм за 1888 год.

На основании Устава о мастерстве с жаром, по достижении полных шестнадцати лет, Вы призываетесь к обучению и обязаны явиться в училище к 15 ноября сего года.

Плата за содержание и обучение — триста рублей в год, вносится родом призываемого вперёд за год.

При невнесении платы обучение производится на казённый счёт, с обязательством прослужить по окончании десять лет в месте, определённом Палатою.

Неявка почитается уклонением и влечёт взыскание по закону.

Я прочитал это вслух, целиком, два раза, потому что в первый раз не поверил в один абзац.

Потом я положил бумагу на верстак и сел.

— Это не от Селиверстова, — сказал я.

— Нет, — сказал дед.

— Это по возрасту. Я в их списках с восемьдесят восьмого года. Мне тогда было пять.

— Пять, — согласился дед. — Приезжали, мерили. Всех мерят, кому пять. У кого жар есть, того пишут.

— И через одиннадцать лет вызывают.

— Вызывают.

Я посмотрел на орла на печати.

Вот что меня в этом добило. Не Селиверстов с его приятным лицом, не поверщик со своими двадцатью четырьмя. Их я понимал: люди, у которых работа и книга.

А это было другое. Это была машина, которая завели меня в список, когда мне было пять, и которая ровно через одиннадцать лет выплюнула бумагу и предъявила счёт. Без злобы. По расписанию.

— Дед, — сказал я. — А если я не поеду?

— Уклонение, — сказал дед. — Взыщут с рода. Чем взыскивать, у нас нет, значит опишут мастерскую.

— А если поеду за казённый?

Дед не ответил.

Он отошёл к горну, сел на свой чурбак и стал ковырять палкой в золе.

— Дед.

— Казённый счёт платит в казну дом, — сказал он. — За тебя заплатит дом, и в службу тебя Палата определит к тому дому, который платил. На десять лет.

— К Тулиным.

— К Тулиным, — сказал дед. — Или к Златоустовым, если в тот год они больше внесут. Да какая тебе разница.

Он поднял голову.

— Десять лет, — сказал он. — С шестнадцати до двадцати шести. И клейма тебе всё равно не дадут, потому что родовое не снимается. Ты будешь делать им вещи за харчи, а ставить на них будут их.

Я сидел и смотрел на лист с орлом.

Селиверстов предлагал мне то же самое за сто рублей в год, добровольно, и я отказался, и он уехал почти довольный.

А теперь то же самое приезжало ко мне казённым пакетом, бесплатно и без права отказа, и я наконец понял, почему он уезжал довольный.

Ему не нужно было меня покупать. Ему нужно было только подождать до пятнадцатого ноября.

В тот же день я пошёл по посаду занимать.

Я не надеялся. Я перебирал варианты, потому что перебрать их надо все, даже заведомо пустые, — иначе потом будешь всю жизнь думать, что один не проверил.

Начал с дьячка.

Дьячок Кузьма был человек грамотный, жил при церкви, держал десяток ульев и слыл в посаде богатым, потому что у него были книги.

Он выслушал меня, посчитал на счётах, которых у него не было, покивал и сказал:

— Петя, у меня три рубля сорок. Все.

— Понял.

— Я бы дал, — сказал он, и это была правда. — У меня нету.

Он помолчал и ушёл в заднюю комнату, и вернулся с листом хорошей бумаги.

— Вот, — сказал он. — Это возьми.

— Зачем мне бумага?

— А затем, что ты в Тулу писать будешь, — сказал дьячок. — На обороте наряда в казённое место не пишут, его и читать не станут.

Он протянул лист и придержал его на секунду дольше, чем надо.

— Отец твой у меня тоже за бумагой приходил, — сказал он. — В марте, перед Тулой. Я ему два листа дал.

Мельник Фрол отказал по-другому.

Он не сочувствовал. Он сидел на ларе, смотрел мимо меня и спрашивал по делу.

— Под что?

— Под работу. Я отдам с заработка.

— С какого заработка?

— Замки.

— Замки ты дому сдаёшь по сорока копеек, — сказал Фрол. — Это я знаю, у меня шурин в лавке. Триста рублей замками — это восемь лет. Я восемь лет не живу так долго.

— Под мастерскую, — сказал я.

И вот тут он впервые на меня посмотрел.

— Мастерская у вас без клейма, — сказал Фрол. — Егорова мастерская стоит ровно столько, сколько в ней железа, а железа в ней пуда на три. Ты мне что заложить хочешь — наковальню?

Он сплюнул в сторону, беззлобно.

— Ты, малый, не обижайся. Вам не дают не потому, что вы плохие. Вам не дают потому, что с вас взять нечего.

Деньги мне дала соседка.

Та самая, у которой я в октябре выпросил кости и которая тогда посмотрела на меня странно. Звали её Аксинья, лет ей было около шестидесяти, и жила она с сыном и невесткой.

Она вышла к плетню, когда я проходил обратно, и сказала:

— Петька. Поди.

Я подошёл.

Она сунула мне в руку что-то завёрнутое в платок и сразу убрала руки за спину, будто обожглась.

— Это чего? — сказал я.

— Двадцать копеек, — сказала Аксинья. — Мужику моему не говори. И невестке не говори.

— Аксинья Фоминишна, мне триста рублей надо.

— Ну так и что, — сказала она. — Триста у меня нету, а двадцать копеек есть.

Она пошла к дому и уже от крыльца обернулась.

— Отец твой мне печку клал, — сказала она. — Двенадцать лет стоит, ни одна щель не пошла. Иди, Петя.

Итог похода по посаду был такой: двадцать копеек и один лист хорошей бумаги.

Я шёл домой и, честно говоря, был не так расстроен, как должен был.

Потому что кроме двадцати копеек я принёс кое-что ещё, и это второе я в тот вечер записал на обороте наряда, хотя тогда ещё не понимал, зачем.

Что дом Тулиных платит по сорока копеек и об этом знает каждый в посаде.

Что мастерская без клейма стоит цену железа в ней.

И что из трёх человек, с которыми я в тот день говорил, двое по своей воле вспомнили моего отца.

— Сколько у нас есть? — спросил я.

Дед ушёл в избу и вернулся с тряпичным кошелём.

Он выложил на верстак всё, что в нём было, и разложил столбиками, потому что по-другому не умел.

Одиннадцать рублей сорок копеек.

— Это за сколько собрано? — спросил я.

— Как Андрей уехал, так и собираю, — сказал дед.

Восемь лет. Одиннадцать рублей сорок копеек.

Я взял свинцовую палочку и посчитал на обороте наряда, и считать было нечего, но я всё равно посчитал, потому что мне надо было увидеть это написанным.

Триста рублей. Наряд — восемь замков в месяц. Сорок копеек за замок, минус вычеты за вид, значит около трёх рублей с наряда.

Сто нарядов.

Восемь лет и четыре месяца.

— Восемь лет, — сказал я.

— Вот и я говорю, — сказал дед.

Он собрал монеты обратно в кошель, затянул тесёмку и сказал спокойно, как говорят о погоде:

— Поедешь