Необычная история обычного человека. Исповедь повзрослевшего «яппи»

Данил Чакрунин

Необычная история обычного человека. Исповедь повзрослевшего "яппи"

Предисловие

Несмотря на то, что мне всего тридцать восемь лет на момент написания данной книги, жизнь уже предоставила мне редкую возможность пройти через череду удивительных событий и испытаний. Этот опыт будет полезен для лишенных такого шанса читателей, которые ищут себя и свой путь, а также для тех, кто сейчас борется с зависимостями, почти все из которых мне довелось собрать. Моё повествование позволит Вам понять, через что мне пришлось пройти на тернистом пути обретения истинного «я».

Это также книга-мотивация, основанная на личном примере: не сдаваться, даже когда верится, что выхода больше нет. Если Вам кажется, что помочь Вам уже невозможно, если самые близкие утратили веру в Вас, а сами Вы стоите на пороге капитуляции и готовы поставить точку в своей жизни, тогда эта история написана именно для Вас.

Я старался максимально лаконично изложить только то, что имеет прямое отношение к главной теме – поиску своего уникального жизненного пути и тому, как этот путь менял меня; иначе рукопись оказалась бы как минимум вдвое объёмнее.

Отдельную благодарность хочу выразить моей лучшей подруге О., которой, собственно, и принадлежит идея создания этой книги. Она вдохновила меня на начало работы и сильно поддерживала в процессе написания. В общем, О., эта книга посвящается тебе!

* * *

В тексте книги присутствуют упоминания о нарк*тических веществах и их употреблении.

За незаконное приобретение, хранение, перевозку, изготовление, переработку нарк*тических средств, психотропных веществ или их аналогов предусмотрена уголовная ответственность. Статья 228 УК РФ.

Данная книга ни в коем случае не призывает к употреблению нарк*тиков или как-либо пропагандирует их. Автор выступает категорически против любых нарк*тиков (за исключением случаев медицинской необходимости) и лишь хочет поделиться личным опытом, чтобы читатель сам мог сделать информированный вывод о вреде и последствиях их употребления.

Глава 1. Ранние годы

Пролог

Читая погожими вечерами очередную заданную на лето книгу из серии ЖЗЛ[1] и удивляясь, что же сделало их настолько замечательными, что простому мальчишке-отличнику обязательно нужно про них прочитать вместо того, чтобы гонять с пацанами в футбол во дворе до тех пор, пока в уже опустившихся на город сумерках не раздастся с балкона гневно-взволнованный голос мамы: «Данил, а ну-ка быстро домой!», я не мог и представить, что мне когда-то доведётся описывать жизнь собственную. Нет, конечно, как и любой ребёнок в этом возрасте, я верил в то, что именно мне уготовано удивительное, полное приключений будущее, которое сделает меня уж точно не менее знаменитым, чем тот же Гагарин или Суворов. Однако вера эта быстро улетучивалась по мере того, как в мою детскую жизнь начали входить элементы жизни взрослой.

Появился на свет я на излёте существования СССР в семье простой медсестры, жившей в милом провинциальном городке в предгорьях казахстанского Алтая. Мама родила меня весьма поздно по советским меркам (в тридцать семь лет), для себя, от любимого человека, у которого уже была своя семья. Ему я был безразличен, поэтому и в моей жизни его не было. Спасибо ему, однако же, за то, что поспособствовал выделению маме отдельной квартиры до моего рождения (он был советским чиновником регионального масштаба).

Воспоминания о раннем детстве у меня не сохранились, лента киноплёнки моей памяти начинается лет с шести, когда меня отдали в школу. Мама довела меня до школьной линейки и спросила, запомнил ли я дорогу (минут семь ходьбы от нашего дома), так как в это время завтра ей уже нужно было быть на работе. Я кивнул и уже на следующее утро сам гордо «вёл» себя в школу. Раньше дети были гораздо более самостоятельные, на мой взгляд. К примеру, лет в семь-восемь я вместе с дворовыми пацанами уехал зайцем на трамвае на другой конец города, чтобы наесться вкусными яблоками, которые выросли на даче бабушки одного из мальчишек. Так как дорога была неблизкая, время мы не рассчитали, и домой я вернулся уже затемно, в одиннадцатом часу вечера, чтобы застать у нас милиционера, которому мама диктовала мои приметы для объявления в розыск. Ох, и попало мне…

Распространено мнение, что мать-одиночка не может воспитать достойного мужчину. На своём примере могу утверждать, что это не так. Помню, лет в восемь-девять, после того как старшеклассники пару раз окунули меня головой в сугроб, я прибежал домой в слезах с настойчивой просьбой: «Мама, сходи в школу, разберись!». На что мама лаконично ответила: «Ты – мужик, вот иди и разбирайся». Для меня её слова были как холодный душ; я ощутил, что в моей жизни что-то бесповоротно изменилось – пришло понимание того, что рассчитывать можно лишь на себя.

Я искренне и нежно любил свою маму, которая разрывалась между работой, неудачными попытками устроить личную жизнь и воспитанием сына. Наша любовь была абсолютно взаимной; я мечтаю, что смогу когда-нибудь встретить женщину, которая полюбит меня, как любила мама. Ей выпала непростая жизнь, в которой были и горе, и радость, но главной её отдушиной стал я. Мама души во мне не чаяла, но воспитывала при этом строго. Бит я бывал только один раз, когда в восьмом классе решил дома повторить эксперимент из учебника физики с электромагнетизмом, замкнув контакты напрямую в сеть 220 вольт. У нас выбило все пробки и сожгло все предохранители; мама, естественно, была в ярости, потому что у нас стояла «закидушка» – провод из нулевой фазы сети, замкнутый на батарею, который позволял отматывать счётчик электроэнергии обратно; такие много у кого тогда были, поэтому в те годы батареи часто «бились» током при прикосновении; контролёры за «закидушками» охотились безбожно. В остальном же дело обходилось без рукоприкладства – я был ответственный и самоорганизованный мальчик, за которым был нужен минимальный надзор. В шесть лет я сам разогревал себе ужин и жарил утром яичницу, пока мама была в более высокооплачиваемой ночной смене, сам ходил в школу, возвращаясь оттуда с пятерками, каждая из которых была моей личной маленькой победой, которой хотелось поделиться с мамой.

Взросление с одним родителем сильно развивает в ребёнке способность считывать и предугадывать его эмоции, так как ты полностью зависишь только от одного конкретного человека. В дальнейшем сформированный эмоциональный интеллект сослужил мне неплохую службу: большинство людей я могу «считать», что называется, с первого взгляда – что человек представляет собой, насколько он умён, можно ли ему доверять и так далее. Те люди, которых я не мог считать или в которых ошибался, оказывались, как правило, самыми интересными людьми, встречавшимися в моей жизни.

Далее меж тем наступили 90-е; слава Богу, те лихие события, которые происходили в России, обошли нас стороной. Но и в этих 90-х было голодное время, и мы по нескольку месяцев обходились без мяса и сахара в доме. Как сейчас помню, однажды мама сварила пельмени (которые я обожал) с рыбным фаршем вместо мясного (банально дешевле). Это было первое разочарование в моей жизни и даже предательство – мама намеренно не предупредила меня, ожидая, что я не почувствую особой разнице во вкусе. С тех пор ненавижу вареную рыбу. Моё положение осложнилось впоследствии тем, что в четвёртом классе я захотел учиться в лучшей школе города, специализированной английской гимназии, где было много детей богатых родителей – местных чиновников и бизнесменов. У одного из наших пятиклассников сотовый телефон появился аж в 1999 году. В то время, когда я ел пельмени из щуки. Его отца, директора местной птицефабрики, правда, год спустя расстреляли чеченцы из автоматов, ворвавшись в его рабочий кабинет. Но какое до этого дело детям? Мама в особо тяжёлый момент устроилась на подработку техничкой в сауну поблизости от больницы, работая по шестнадцать часов в сутки. Как-то ночью (как она рассказала мне, уже взрослому) она встретила там отчима моей одноклассницы, который вместе с партнёрами по бизнесу отдыхал с проститутками в сауне. Оба потупили взгляд и сделали вид, что друг друга не знают.

Денежный вопрос всегда стоял у нас особо остро. Что такое деньги и для чего они нужны, я отчетливо понял лет в шесть, когда украл у мамы пятьдесят советских ещё рублей, чтобы купить жвачку в близлежащем ларьке, а потом под грузом вины пришёл к маме покаяться в содеянном. Она объяснила мне, что эти деньги заработаны тяжёлым трудом, и она не забирает их себе, а использует для того, что прокормить нас и обеспечить нашу жизнь; соответственно, воровал я у себя. Всего в жизни, помимо этого случая, мне пришлось воровать дважды: в университетские годы творожный сырок в супермаркете, потому что не ел вторые сутки, и в компьютерном клубе, где я работал администратором, продавая время за компьютером «налево». За эти случаи мне очень стыдно; надеюсь, пожертвованиями, которые я делал после, получилось искупить эту карму. Помню также, как, играя на набережной одной из рек, протекавших в городе, в абсолютно безлюдном месте я нашёл кошелек, где лежала приличная по тем временам сумма. Не зная, что с ним делать, я, запыхавшийся и с гулко бьющемся сердцем, прибежал к маме за советом. Так как возможности вернуть его владельцу объективно не было, мама сказала, что я могу оставить кошелёк и его содержимое теперь моё. Естественно, я сразу же подарил деньги маме.

Школа

Рос я абсолютно обычным ребёнком, пока жизнь не послала мне первое серьезное испытание в пятом классе. Играя после школы в войнушки на ледяных горках, я упал с одной из них, потянув за собой увесистого одноклассника, который свалился прямо на меня. Итог – сложный оскольчатый перелом бедренной кости со смещением осколков. Пять часов операции, двое суток в реанимации, неимоверная боль, на год – стальные пластины в ноге и гипс от подмышек до лодыжки на полгода. Большую часть этого времени я просто лежал, так как встать на костыли в таком гипсе было целым испытанием. Хорошо, что я тогда был ребёнком, который перенёс случившееся гораздо проще, чем бы взрослый я сейчас. Чего не скажешь о моей бедной маме – буквально за несколько месяцев она видимо постарела и осунулась, седых волос на её голове стало больше, на её плечи лёг тяжкий груз заботы о лежачем пациенте дома. Я старался облегчить его как мог, претерпевая боль, если она возникала, пока мама была на работе, чтобы не беспокоить её лишний раз. Через год, когда пластины из ноги достали, я уже мог сам себе делать уколы обезболивающего, чему меня научила мама в детстве, беря с собой на ночные смены в больнице, так как меня не с кем было оставить. В одну из таких смен, мне, пяти-шестилетнему, довелось проехать бок о бок в дежурной «буханке»[2] со свежим трупом, который нужно было завезти в морг перед тем, как подкинуть нас с мамой до ближайшей остановки трамвая. Детская психика воспринимала это на удивление легко. Возвращаясь к перелому, я до сих пор удивляюсь, чем я, неподвижный, занимал себя в эти восемь-девять часов маминого отсутствия. Лежа в гипсе, я учился одновременно с одноклассниками, делал домашнюю работу и на отлично сдал экзамены для перехода в следующий класс (спасибо учителям-альтруистам, которые стараниями моей классной руководительницы бесплатно приходили ко мне заниматься индивидуально).

В школе я быстро понял, что твоя отметка во многом зависит от личных отношений с преподавателем, поэтому стал активно это использовать – был активистом, президентом школы, участником олимпиад, в университете – гордостью факультета, Потанинским стипендиатом и так далее. В моих аттестатах нет ни одной четверки с первого класса по пятый курс, золотая медаль и красный диплом в придачу. Учёба давалась мне легко, хотя иногда и приходилось посидеть за учебником далеко за полночь. Я никогда не был «ботаником», успешно совмещая учебу и досуг с друзьями и кучу хобби.

В шестом классе в соседнем с нами подъезде открылся первый в городе компьютерный клуб. Я «подсел» на это моментально – чудо техники с красочными и динамичными играми, которые будоражили детское воображение и давали выброс дофамина. Почти всегда я не тратил школьные деньги на обед, а просаживал их в клубе. После того, как они (очень быстро) заканчивались, стоял с толпой таких же, как и я, и смотрел из-за спин, как играют другие. Вскоре в таких клубах появилась опция – за фиксированную плату можно было прийти в девять вечера и взять игровой компьютер в аренду на всю ночь. После этого с заспанными красными глазами я отправлялся домой, где мама встречала меня с немым упрёком и укором во взгляде. Однажды, когда я пришёл просить разрешения на очередную ночную «вылазку», мама тихо, но твёрдо сказала мне: «Если ты сейчас уйдешь, то домой можешь не возвращаться». Маме я внял и больше на ночные смены не ходил, но любовь к компьютерным играм у меня осталась, и надолго.

Так как наш семейный бюджет был ограничен, из техники у нас было старое радио, такой же устаревший черно-белый телевизор и приставка «Денди», подаренная мне на десятилетие. О компьютере мечтать и не приходилось. Однажды мы с мамой пришли в гости к её подруге, у которой был интернет (с подключением по телефонной сети с характерным звуком), на котором я впервые в своей жизни вышел в Сеть. У меня с собой на бумажечке был список сайтов для посещения. Но, как только мама с подругой ушли пить чай и разговаривать на кухню, я достал другую бумажку и полез, как вы можете прекрасно догадаться, по порносайтам. Про то, что такое «история просмотров» в браузере и что надо чистить её после себя, я не знал ничего. Помню, как злился, что все фотографии грузились сверху вниз, иногда «застывая» на самом интересном месте. После пары часов таких просмотров я был безумно возбуждён и старательно прятал эрекцию, когда мы прощались перед выходом. Так как по голове после этого дня я не получил, видимо, мамина подруга оказалась понимающей и доброй женщиной.

Отдельной бедой было телевидение – наш «старичок» ловил только первый и второй каналы; о кабельном телевидении речь и не шла. Когда одноклассники обсуждали новые песни и клипы с MTV, я жадно ловил каждую деталь, чтобы быть «в теме». Всё просто взорвалось, когда вышел «Брат 2» – он мгновенно стал главной темой для обсуждения среди пацанов и долго ещё был на слуху. В кинотеатрах у нас его тогда не показывали, можно было посмотреть только на пиратских кассетах. Я сидел и кусал локти, пока не наткнулся на фирму по прокату видеоплееров. Помимо плеера я взял (как помню) двадцать кассет с топ-фильмами, запланировав провести все выходные от рассвета до заката за их просмотром. Каким же было моё удивление и моментально последовавшая за ним злость (на себя, нашу бедноту, несправедливость и весь мир), когда я попытался подсоединить плеер к телевизору – на нём банально не было подходящих разъёмов для подключения новой техники. Было невероятно обидно, до слёз, особенно когда я нёс всё это обратно в пункт проката в тот же день.

Подобные истории обеспечили мне железную мотивацию во чтобы то ни стало выбраться из бедности и вытащить оттуда маму. В остальном я был обычным мальчишкой, которого не волновали вопросы тонких материй и который разве что зачитывался популярной в то время фантастикой.

В подростковом возрасте я очень любил рок, не упуская возможности оттянуться с друзьями на местных рок-концертах. Уровень тестостерона в организме неумолимо рос, а сам он требовал подросткового бунта. Случился тот в середине десятого класса. Стратегически выбрав для этого мой шестнадцатый день рождения (поскольку в этот день сильно ругать не будут), я проколол себе ухо и вставил в него увесистую рокерскую серьгу, весьма нелепо выглядевшую на худощавом подростке. Первым уроком в тот день была история, предмет нашей классной руководительницы. Почти сразу заметив меня в новом «амплуа» рокера (я сидел на первой парте, как любимчик), она молчала секунд пять, а затем неожиданно начала рассказывать про серьги, которые носили древние карфагеняне, римляне и викинги и тех смыслах, которые они в них вкладывали. Я до сих пор, стоя, аплодирую этой женщине, всё понявшей и спасшей меня от позора, легитимизировав ношение серёг в школе, из которой отправляли домой переодеваться, если пришёл не в белой рубашке и галстуке. Так я стал первым президентом школы с серьгой в ухе, бунтарём локального масштаба. Знаю, что потом ещё несколько парней прокололи себе уши. «Объяснять за» (то есть рассказывать, почему ты носишь эту сережку и не гей ли ты случайно) пришлось гораздо больше местной гопоте и неформалам, чем учителям, зачастую с фингалами после таких разговоров на лице.

Помимо знаний, школа преподала мне хороший жизненный урок. Будучи отличником и, что уж говорить, выскочкой (ну хотелось мне хоть чем-то выделиться на фоне богатых одноклассников), я был постоянной мишенью для «буллинга» (травли) со стороны сверстников. Вконец устав от него, после девятого класса я записался в секцию карате. Пока пацаны гоняли в футбол и подкатывали к дворовым девчонкам, я усердно заучивал основные приёмы и удары. В сентябре с первым же, кто решил меня «забуллить», я сам первым полез в драку. После череды таких драк мой главный обидчик был отправлен со сломанным носом в больницу на операцию. Помню, как шёл после этого домой счастливый, с разбитым лицом и весь перемазанный кровью. На следующее утро в школе у директора меня ждал лейтенант милиции. Тогда я узнал, что такое «допустимые пределы самообороны». К счастью, родители мальчика не стали подавать заявление, избавив меня от постановки на учёт в детскую комнату милиции.

В старших классах всё острее становился вопрос: что делать дальше? Масса выигранных олимпиад, конкурсов, дебатов и стеклянный потолок[3] на региональном конкурсе по истории, первое место на котором отдали откровенно слабой девочке, потому что она была представителем «титульной нации», а я – нет. Тогда, в шестнадцать лет, мне стало понятно, что, какими бы мозгами я ни располагал и что бы ни делал, на малой родине мне ничего особо не светит. Естественным решением казалось переехать на родину историческую, благо двоюродный брат с семьёй как раз переехал с российского Севера в небольшой военный городок в соседнем с нами регионе России. Так началась новая глава моей уже самостоятельной жизни, когда после десятого класса я переехал на Алтай. Далее был первый опыт соприкосновения (и тихого ужаса от этого) с российской бюрократией – комичный и не имеющий никакого юридического смысла отказ родной матери от сына с тем, чтобы мой брат смог оформить надо мной попечительство, для того чтобы уже с ним подать на гражданство РФ. Бесконечные очереди, кипа никому не нужных документов, конфеты и коньяк, занесённые в правильные кабинеты, доказывание руководству местной миграционной службы с выдержками из закона на руках, что у меня есть-таки право на ускоренное получение гражданства. На удивление, к бойкому парнишке прислушались, и через полгода заветный красный паспорт был у меня. В общем, жизнь ещё до совершеннолетия научила держать удар и пробивать стены головой. У брата была небольшая ферма и шла стройка дома для родителей. Так что я совмещал учёбу с выгребанием свиного навоза и проведением выходных на стройке. В школе в раскрытые окна часто доносилось мычание коров и крики петухов. Забавный был опыт, конечно.

Ближе к концу учебного года в выпускном классе я выиграл региональный конкурс сочинений, который проводила местная авиакомпания; главным призом в нём были билеты «туда-обратно» в любой город России. Так в семнадцать лет я впервые в жизни ступил на борт самолёта (летевшего в Сочи) и, сидя у окна, жадно вперил взгляд в облачную даль; хорошо помню своё ощущение восторга: «Мы действительно летим! Это не фантастика!». Этот отдых я запомнил на всю жизнь, а путешествия стали моим главным хобби на многие годы.

Университет

Итогом учёбы в одиннадцатом классе стал весьма средне сданный ЕГЭ (который тогда только запускали), успешно проваленная попытка поступления в заветный МГИМО в Москве, куда я летал на последние деньги мамы (спасибо за это наваждение телепередаче «Умницы и умники», которой мы с мамой засматривались в моём детстве), первое в жизни серьезное разочарование в себе и своих силах и поступление, как запасная опция, на экзотическую специальность «Мировая экономика» в не очень резонирующем с ней краевом Техническом университете. Но оказалось, что и в глубокой российской провинции можно проложить себе дорогу. Дальше понеслись весёлые студенческие будни, сумасшедшие поступки, обретение новых лучших друзей, ну и постоянный адреналин в крови. На первом курсе, как писал, я подрабатывал по ночам системным администратором в компьютерном клубе. Вид пустых бледных лиц геймеров, освещенных мерцающим экраном компьютера, вцепившихся в него, словно в спасательный круг, создавало фантасмагоричную картину нашествия зомби. Этот вид начисто убил во мне любовь к компьютерным играм, от которых я раньше так фанател. Далее мне дали повышенную и социальную стипендии, которых более-менее хватало на жизнь. Таким образом, с восемнадцати лет я стал полностью себя обеспечивать. Выигранная на втором курсе именная стипендия В. О. Потанина (отдельное спасибо ему за этот благотворительный проект) позволила чувствовать себя вполне комфортно финансово. Я съехал с квартиры в наркоманском цыганском районе на окраине города, которую мы снимали с двумя одноклассниками (единственное, на что у нас хватило денег) и которая начала превращаться в подобие притона и проходного двора, учиться где уже стало абсолютно невозможно. Переехал я в уютную комнату в центре, которую после подробного «допроса» её хозяйка – импозантная старушка лет семидесяти пяти – мне таки сдала.

Поначалу жилось бедновато, но весело. Помню, нам как-то задержали стипендию, а небольшой запас денег, который передала мне мама на «черный день», я благополучно успел прогулять. В кармане у меня оставалось 10 рублей, на которые я прожил неделю, наматывая пешком километры дороги в университет и харчуясь по очереди у друзей и знакомых.

Между первым и вторым курсами я успел поработать вожатым в детском языковом лагере. Заряд энергии и позитивных эмоций от работы был невероятным. К сожалению, из лагеря меня выгнали, так как я слишком резко поговорил (взяв за грудки) с одним из мальчиков моего отряда – чистым бунтарем, всё принципиально делавшим назло (естественно, он наябедничал об этом разговоре своим родителям, а те – директору). Плюс я заглядывался на девочек из старшего отряда (мне тогда самому едва исполнилось восемнадцать), которые отвечали мне взаимностью. Видимо, директор не хотела создавать опасный прецедент и подальше уволила меня от греха.

На втором курсе я прошёл всероссийский отбор по программе обмена студентами с США (естественно, давно уже канувшую в Лету), которая позволила двадцатилетнему пацану, ни разу не бывавшему за границей, увидеть мир по другую сторону «занавеса», проучиться год в университете в солнечной Калифорнии в сорока минутах езды от Голливуда и прожить самый удивительный на тот момент год в своей жизни, познав, насколько же мир больше и сложнее, чем видится «из глубины сибирских руд». Этот год был полон удивительных открытий, знакомств, адаптации к местной системе высшего образования и совместного проживания в одной комнате с ещё двумя студентами-мексиканцами в общежитии. Он был очень важен и познавателен для меня, однако в течение него не произошло каких-либо событий, кардинально повлиявших на мою жизнь или мировоззрение, достойных упоминания в этой книге. Мой родной университет был готов зачесть этот академический год как третий курс, так что возвращался я в Россию, ничего не потеряв.

Прилетел из Штатов я другим человеком (как минимум, стал намного лучше говорить по-английски). Было четкое понимание, что горизонт ставишь себе только ты сам и Вселенная ему предел. Попав в Москву, я предпринял вторую попытку поступить в МГИМО, будучи готовым вместо четвёртого курса пойти на первый, настолько сильно было желание реализовать засевшую в голове голубую мечту. В этот раз для поступления мне не хватило одного заветного балла (и слава Богу). Уже в будущем, работая в одной компании с выпускниками МГИМО, я понял, что справляюсь с работой ничуть не хуже, чем они, а в чём-то даже и лучше. Гештальт закрылся сам собой.

Тем не менее, тогда со слезами на глазах я летел в свою провинцию, где мне оставалось доучиться два (бесполезных) года по своему специалитету с тем, чтобы получить заветный диплом («забудьте всё, чему вас учили в университете», большой привет нашей системе высшего образования) и путёвку в жизнь. Я не мог просто тратить это время на просиживание штанов и стал активно искать полноценную работу, что тогда для студента четвертого курса в провинции было немыслимо. Начал я с должности маркетолога в салоне по торговле мебелью (как помню, с зарплатой полторы тысячи рублей в месяц), дальше устроился в зерноперерабатывающую компанию и оттуда уже на пятом курсе ушел работать в краевой департамент финансов, побывав даже членом «Единой России» (куда уж без этого в госструктуре). На четвертом и пятом курсах университета я в нём практически не появлялся, заглядывая лишь по субботам, при этом сдавая почти все экзамены и зачеты «автоматом» (за что спасибо очень передовой главе нашей кафедры).