Ключ от кладовой

Гюря запомнил это различие крепче многих других уроков: снисходительность, оказанная не по правилу, а по разумению — тому, кто заслужил её честностью, — окупается многократно. А снисходительность, оказанная тому, кто заслужил лишь суровость, — не милосердие, а собственноручно выращенный убыток, потому что чужая нечестность, оставленная безнаказанной однажды, повторится снова, и не только с тобой, но и с прочими, кто наблюдает за тем, как ты обходишься с обманувшими.

Пока Гюря учился торговать с чужаками на Немецком дворе, Домна, которой к тому времени исполнилось двадцать два, вела дело иного рода — не менее опасное, хоть и не связанное с дальними обозами: боярин Гостомысл Творимирич, один из влиятельнейших людей города, задолжал покойному дяде Домны, не оставившему прямых наследников мужского пола, сумму, которую боярин, пользуясь тем, что дело унаследовала женщина, явно не спешил возвращать, рассчитывая, что Домна либо не осмелится настаивать, либо не сумеет вести спор так же твёрдо, как вёл бы его мужчина.

Домна, однако, разобралась в деле лучше, чем разобрался бы иной купец-мужчина: она не пошла к боярину с прямым требованием — понимала, что боярин, уязвлённый прямым напором со стороны женщины, скорее упрётся из одной лишь гордости, чем уступит по существу, — а вместо этого нашла способ, при котором Гостомысл Творимирич сам, по собственному разумению, счёл выгодным расплатиться.

Она узнала, что боярин затевает большую перестройку своего подворья и нуждается в добротном лесе и извести, и через посредника, не раскрывая до поры, кто стоит за предложением, предложила ему выгодную поставку строительных материалов в обмен на зачёт старого долга — так, что боярин, соглашаясь на сделку, получал то, что ему нужно было прямо сейчас, для дела, которое его действительно занимало, и лишь между делом, будто бы попутно, погашал давнюю задолженность, о которой предпочитал не вспоминать.

— Отчего ты не потребовала долг напрямую, как потребовал бы отец? — спросил Гюря, когда узнал об исходе дела.

— Отец потребовал бы напрямую, потому что за отцом стоит его собственное имя, тридцать лет уважения на торгу, и с ним боярину спорить неловко и невыгодно, — ответила Домна. — А за мной, покуда я не доказала свою хватку делом, стоит лишь то, что я дочь купца, а не сам купец, и боярин это прекрасно понимает, потому и тянул с уплатой без стеснения. Прямое требование от меня он мог бы отклонить без особых последствий для своей чести — кто станет судачить, что боярин не спешит платить долг женщине? А вот отказаться от выгодной сделки, которая сама идёт ему в руки для нужного ему дела, — это уже не про честь, это уже про разумение, а глупым слыть боярину не хочется никому.

— Значит, — сказал Гюря, — ты не силой взяла, а нашла, в чём ему самому выгодно поступить так, как выгодно тебе.

— Именно так, — кивнула Домна. — Запомни, отрок, потому что тебе это ещё не раз пригодится: с сильным не всегда нужно бороться в лоб, особенно когда сила не на твоей стороне. Иногда нужно найти дверь, через которую сильный сам захочет пройти туда, куда тебе нужно, — и тогда он придёт сам, да ещё и будет доволен собственной сообразительностью, вместо того чтобы затаить обиду на твою настойчивость.

Не всякий урок этой части истории был про терпение и обходительность — иные требовали противоположного: решимости разорвать отношения без оглядки на прежнюю приязнь, как только выяснялось, что доверие было предано.

Весовщиком на дворе Иваньского ста, что взвешивал воск при каждой крупной сделке, служил уже много лет человек по имени Ратибор — не близкий друг Гюри, но давний знакомец, с которым тот сотни раз имел дело и которому доверял почти не глядя, потому что за долгие годы Ратибор ни разу не давал повода усомниться в честности своих весов.

Заподозрил неладное Гюря случайно: продавая партию воска одному новому покупателю, он заметил, что итоговая выручка оказалась меньше, чем должна была получиться при том весе, что называл Ратибор во время взвешивания. Разница была невелика — с виду списать её можно было бы на обычную погрешность, — но Гюря, наученный Домной считать не только деньги, но и цену, слишком хорошо помнил, сколько должен весить воск такого качества, чтобы поверить в случайность.

Он тайно перепроверил вес следующей партии на других весах, у знакомого купца из другого ста, и разница подтвердилась: Ратибор, как выяснилось, годами подтасовывал показания весов в свою пользу при сделках с определёнными покупателями, с которыми, судя по всему, состоял в тайном сговоре, получая свою долю от разницы, которую эти покупатели ему приплачивали за заниженный вес.

Гюря не стал устраивать разбирательства прилюдно — понимал, что огласка ударит и по репутации всего Иваньского ста, а не только по самому Ратибору, — но пришёл к весовщику наедине и без обиняков объявил, что знает о сговоре, и что отныне Ратибор не будет иметь никакого дела ни с ним, ни с кем-либо из тех, за кого Гюря может поручиться, а если попытается оправдываться или отрицать очевидное, дело будет вынесено на суд гильдии со всеми вытекающими для его репутации последствиями.

Ратибор, застигнутый врасплох, попытался было напомнить о годах доброго знакомства, о прежней дружбе — но Гюря, вспомнив урок Радована про Твердяту и Синца, остался непреклонен: доброе знакомство было куплено на честности, а честность, как выяснилось, оказалась ложной все эти годы, а значит, и знакомство, построенное на ней, было ложным с самого начала.

— Отчего ты не простил его хотя бы за давнюю дружбу? — спросила позже Домна, узнав об этой истории.

— Потому что дружба, о которой напоминают лишь тогда, когда их обман раскрыт, — не дружба, а расчёт, — ответил Гюря. — Твердята, о котором рассказывал отец, честен был всегда, даже когда честность ему вредила, — вот такую честность стоит вознаграждать снисходительностью. А Ратибор был честен со мной ровно до тех пор, пока я не поймал его на обмане, — и такая честность ничего не стоит, потому что она не выбор человека, а лишь следствие того, что его до поры не разоблачили.

Годам к двадцати трём Гюря вёл собственное дело настолько уверенно, что новгородские купцы иных гильдий начали при нужде обращаться к нему за советом — не потому, что он был самым богатым среди молодых торговых людей города (богаче его было немало), а потому, что он выработал редкое умение: разбираться в устройстве сразу нескольких разных промыслов — и в воске, благодаря годам у Радована, и в тканях, благодаря сделкам с Немецким двором, и даже отчасти в бондарном деле, благодаря давней зиме у Мокея, — тогда как большинство купцов знали до тонкости лишь один-единственный товар, в котором сами торговали.

— Заметь, отрок, — сказал ему как-то Радован, наблюдая, как к Гюре в очередной раз пришёл за советом чужой купец, торговавший мехами, в котором Гюря вроде бы не был особым знатоком, — люди идут к тебе не потому, что ты лучший в чём-то одном, а потому, что ты один умеешь свести воедино то, что другие видят порознь: как цена на воск связана с ценой на меха, как перемены на Немецком дворе скажутся на местном торге, как год неурожая в одном промысле открывает возможность в другом. Вот в чём твоя настоящая ценность сегодня — не в серебре, что у тебя есть, а в том, что без твоего совета иным купцам стало труднее принимать верные решения.

— И что мне с этим делать? — спросил Гюря.

— Беречь, — ответил Радован, — и не путать с властью над людьми. Незаменимость, которую ты нажил, — это капитал не хуже серебра, а по иным меркам и получше: серебро можно потерять при пожаре, а умение, что живёт у тебя в голове, потерять нельзя, разве что вместе с самой головой. Но помни: незаменимость эта держится на том, что твои советы действительно верны и действительно помогают тем, кто к тебе обращается. В тот день, когда ты начнёшь давать советы не ради пользы просящего, а ради собственной выгоды в ущерб ему, или начнёшь мнить, будто тебе всё простится за прошлые заслуги, — незаменимость эта растает быстрее, чем ты успеешь заметить, потому что держится она не на страхе перед тобой, а на доверии к тебе, а доверие, однажды подорванное, восстанавливается годами, если восстанавливается вообще.

Гюря запомнил и это различие — между властью, что держит людей силой или страхом, и незаменимостью, что держит их пользой и доверием, — и весь остаток жизни, оказываясь в положении, когда к нему прислушивались больше, чем к прочим, старался помнить: это положение не право, доставшееся ему навсегда, а капитал, требующий такого же бережного обращения, как любой другой, — иначе истощится, как истощается всякий капитал, которым распоряжаются небрежно.

Той же осенью Гюря столкнулся с уроком иного рода — не про сделку и не про честность контрагента, а про то, насколько хрупким и одновременно ценным бывает то, что не лежит ни в одной кладовой и не взвешивается ни на каких весах: собственное имя.

Началось с пустяка. Один из покупателей, недовольный тем, что партия воска, купленная у Гюри, оказалась чуть более низкого качества, чем он рассчитывал (хотя сам же и поскупился на осмотр товара перед покупкой, торопясь заключить сделку по низкой цене), принялся на торгу жаловаться каждому встречному, что молодой купец, мол, обвешивает и обманывает доверчивых покупателей. Слух этот, пройдя через три-четыре пересказа, к вечеру третьего дня превратился уже в нечто куда более серьёзное: будто бы Гюря нарочно подмешивает в воск сало и мел, чтобы нарастить вес, — обвинение, от которого до полного разорения торговца оставался один шаг, потому что купец, заподозренный в порче товара, теряет покупателей быстрее, чем купец, потерявший весь свой склад в пожаре: склад можно отстроить заново, а имя, однажды замаранное, отстроить куда труднее.

Гюря узнал об этом слухе не сразу, а лишь когда заметил, что двое постоянных покупателей без объяснения причин перестали к нему обращаться. Разобравшись, в чём дело, он не стал ни оправдываться прилюдно — понимал, что оправдания часто звучат для стороннего уха подозрительнее, чем сами обвинения, будто оправдывающемуся есть что скрывать, — ни бросаться с кулаками на распространившего слух покупателя, что лишь дало бы новую пищу для пересудов.

Вместо этого он поступил так, как научила его вся прежняя жизнь у весов: обратился к делу, а не к словам. Он пригласил старейшин Иваньского ста и нескольких известных на торгу купцов, включая и того недовольного покупателя, на прилюдное взвешивание и проверку своего товара — не одной партии, а всего, что было в его кладовых, — и не просто на своих весах, а на весах гильдии, при свидетелях, чья репутация в городе была безупречна. Проверка, разумеется, ничего дурного не показала: воск был чист, вес точен.

— Отчего ты не разгневался на того покупателя за клевету, ведь его слова едва не разорили тебя? — спросила потом Домна.

— Гнев ничего бы не доказал, — ответил Гюря. — Слух рождается от слов, и опровергнуть слух одними лишь словами почти невозможно, потому что на каждое моё слово в свою защиту нашлось бы чьё-то ещё слово в сомнение. А проверка при свидетелях — это уже не слово, это дело, которое каждый может увидеть своими глазами и после уже не усомнится, что бы ни болтали на торгу дальше. Слух, разбитый о дело, рассыпается сам, без всякого гнева с моей стороны, а гнев только придал бы огню больше пищи.

С того случая Гюря выучил урок, который держал в памяти до конца дней: имя купца — самый уязвимый и одновременно самый ценный товар, каким он владеет, потому что в отличие от воска или мехов, его нельзя ни взвесить заранее, ни застраховать от порчи, ни быстро восстановить, если оно испорчено, — а единственная защита от порчи имени состоит в том, чтобы дело твоё всегда можно было проверить, и чтобы эта проверка неизменно подтверждала сказанные тобою слова.

Пришла пора рассказать о том трудном годе, что настиг Ждана Копылова, — о годе, который Радован предрекал ему много лет назад, стоя у ворот резного терема с золочёными санями во дворе.

Ждан всё это время вёл дела не столько торговым чутьём, сколько связью с боярином Гостомыслом Творимиричем — тем самым, с кем позже так ловко расправилась Домна, взыскивая старый долг, — предпочитая не столько наращивать собственное дело трудом и расчётом, сколько пользоваться покровительством сильного человека, получая через боярина выгодные подряды, защиту от конкурентов и снисхождение при задержке собственных долгов. Многие годы это работало безотказно: Ждан богател, наряжался, закатывал пиры, а боярин, в свою очередь, получал от такой дружбы долю прибытка и купца, обязанного ему до последней нитки.

Но всякое покровительство держится ровно до тех пор, пока держится сам покровитель, а в тот год боярин Гостомысл Творимирич оказался втянут в распрю с другим боярским родом — распрю, начавшуюся из-за спора о землях и переросшую в открытую вражду, в которой на вече взяла верх противная сторона. Гостомысл лишился большей части своего влияния почти в одночасье, а вместе с ним лишился влияния и всякий, кто был к нему привязан слишком тесно, — в том числе и Ждан Копылов, чьё собственное дело, как оказалось, было выстроено не столько на прочном торговом фундаменте, сколько на боярской тени, под которой оно росло.

Едва боярин пал, кредиторы, которых Ждан годами держал на расстоянии его покровительством, разом потребовали возврата долгов, накопленных за щедрые пиры и золочёные сани; конкуренты, которых боярин прежде осаживал одним лишь своим именем, набросились на дело Ждана без всякой пощады; а собственных запасов — тех самых двадцати дел, о которых Радован когда-то говорил Гюре, — у Ждана попросту не было, потому что всё, что он наживал, уходило либо в терем, либо в дружбу с боярином, а не в независимые от чужой воли промыслы.

За одну зиму Ждан Копылов лишился почти всего. Терем с башенкой пришлось продать за долги; золочёные сани достались новому владельцу, весело смеявшемуся над незадачливостью прежнего хозяина; а сам Ждан, немолодой уже человек, вынужден был начинать почти с нуля — не с того унизительного нуля, с которого начинал сирота Гюря, у Ждана оставались всё же кое-какие связи и знание торгового дела, — но с нуля, который куда горше нуля юности, потому что к нему прибавлялся груз прожитых впустую лет и стыд перед теми, кто прежде завидовал его пирам.

— Вот и трудный год, о котором я говорил тебе много лет назад, отрок, — сказал Радован Гюре, узнав о падении соседа. Он не злорадствовал — на памяти Гюри Радован ни разу не злорадствовал чужой беде, считая злорадство таким же расточительством, как и хвастовство, — но и не пожалел Ждана сверх меры. — Запомни: покровительство сильного — вещь удобная и подчас необходимая, никто не проживёт совсем без союзников. Но покровительство — не фундамент, на котором строят дело, а лишь ветер, который может надуть паруса, а может и вовсе стихнуть в любой день, и горе тому кораблю, у которого, кроме парусов, нет вёсел на случай безветрия.

В 2016 году два приятеля, вместе окончивших институт, открыли небольшую студию веб-разработки в Екатеринбурге. Дело у них пошло на удивление быстро: через два года студия обслуживала три десятка постоянных клиентов, а штат вырос с двух основателей до дюжины сотрудников.

Всё это время партнёры вели дела на честном слове — «мы же друзья, зачем бумаги», — не оформив толком ни распределение долей, ни порядок принятия решений в случае разногласий, ни то, что будет, если один из двоих захочет выйти из дела. Несколько лет это не создавало проблем, потому что взгляды партнёров совпадали почти во всём.

Проблема возникла, когда один из них захотел резко расширить студию, взяв кредит на аренду большого офиса и наём новых сотрудников, а второй, куда более осторожный по натуре, счёл этот шаг избыточным риском и отказался подписывать поручительство по кредиту. Разногласие, которое при оформленном заранее порядке принятия решений разрешилось бы голосованием, обсуждением с внешним консультантом или заранее прописанным правом одного партнёра действовать в определённых пределах самостоятельно, вместо этого переросло в затяжной личный конфликт, потому что ни у кого из двоих не было чёткого понимания, чьё слово в подобном споре весомее.

Спор тянулся почти год, отравляя атмосферу в компании, пока сотрудники, устав от неопределённости, не начали один за другим увольняться в более стабильные места. К моменту, когда партнёры наконец решили разделить бизнес — уже не по доброй воле, а от безысходности, — делить, по сути, оказалось почти нечего: клиенты разбежались вслед за уволившимися разработчиками, а сама студия, некогда обслуживавшая три десятка компаний, закрылась, так и не дожив до третьего дня рождения после начала конфликта.

Друзья, начинавшие дело на чистом энтузиазме и взаимном доверии, разошлись, не разговаривая друг с другом ещё несколько лет после закрытия студии, — и не потому, что доверие само по себе было ошибкой, а потому, что доверие, не подкреплённое ясным договором на случай, если обстоятельства и взгляды партнёров однажды разойдутся, оказалось построено на песке. Ровно то же самое, о чём Радован предупреждал Гюрю и его товарищей перед складчиной на Булгар шесть с половиной веков раньше: дружба переменчива, а договор, прописанный ясно заранее, — единственное, что удерживает общее дело на плаву, когда дружба даёт трещину.

Когда Гюре исполнилось двадцать пять, а торговое дело его, выросшее из скромного амбара, полученного от Радована, охватывало уже воск, отчасти ткани, и он уже держал пока ещё небольшую долю в новых, дальних обозах, старый наставник, всё чаще в последние годы передававший младшему купцу дела Иваньского ста, устроил разговор, которым по обычаю завершалась вторая часть купеческого учения.

— Скажи мне, — спросил Радован, — что ты понял за эти пять лет о доверии? Ты видел, как складчина превращает малое серебро четверых в большую удачу, если договор ясен. Видел, как лёгкие обещания Кузьмы Смолятича обернулись пустотой для тех, кто поверил словам без проверки. Видел разницу между отсрочкой, что даёт власть чужаку, и отсрочкой между теми, кто знает друг друга годами. Видел, как я прощаю честного должника и добиваю нечестного. Видел, как Домна берёт верх над боярином не силой, а расчётом его же выгоды. Видел, как ты сам разорвал многолетнее знакомство с обманувшим тебя весовщиком, не дав прошлому перевесить настоящее. Видел, как слух едва не погубил твоё имя, и как дело, а не слова, этот слух опровергло. Видел, наконец, как боярское покровительство, на которое положился Ждан Копылов, растаяло в один трудный год. Так что же такое доверие, если сложить всё это воедино?

Гюря думал долго, прежде чем ответить, потому что вопрос был не из тех, на которые есть один простой ответ.

— Доверие — не наивность и не вера в доброту людей саму по себе, — сказал он наконец. — Доверие — это ставка, которую делаешь на человека после того, как проверил его делом, а не только словом, и после того, как понял, в чём его собственная выгода совпадает с твоей, а в чём может разойтись. Слепое доверие, что не проверяет и не спрашивает, — это дверь, открытая для всякого, кто захочет войти без спросу, будь то Кузьма с его сказками или чужак с заманчивой отсрочкой. Но и полное недоверие ко всем и каждому — не мудрость, а тюрьма, в которой ни складчины не затеешь, ни дела не построишь крупнее того, что можешь поднять в одиночку. Настоящее доверие лежит между этими двумя крайностями: оно строится делом, подтверждается со временем и закрепляется договором там, где чувства однажды могут дать слабину.

Радован кивнул, довольный ответом не меньше, чем пять лет назад был доволен ответом про голову и кладовую.

— Ты готов к третьей части учения, — сказал он, — самой долгой и самой трудной, потому что теперь речь пойдёт не о том, как заключить одну удачную сделку и не о том, как доверять или не доверять одному человеку, а о том, как из десятка удачных сделок и десятка верных союзов вырастить дело, которое переживёт не только тебя, но и твоих детей, и детей твоих детей. Многие купцы умеют разбогатеть за одну жизнь. Немногие умеют выстроить дом, что стоит веками. Об этом — Книга Третья.

Первые пять лет самостоятельного дела Гюря делал почти всё своими руками: сам вёл счёт, сам ездил на переговоры, сам проверял качество товара, сам улаживал споры с поставщиками. Пока дело было небольшим, такая хватка шла ему на пользу — никто не знал его товар лучше него самого, никто не мог его обмануть в мелочах, — но к двадцати шести годам дело выросло настолько, что Гюря начал замечать вещь неприятную: он трудился от рассвета до глубокой ночи, а прибыток рос куда медленнее, чем должен был расти при таких трудах, потому что все его силы уходили на то, чтобы удерживать в узде уже нажитое, и почти не оставалось сил на то, чтобы наживать новое.

Радован, заметив измождённый вид ученика, задал ему прямой вопрос:

— Сколько дел ты мог бы вести, если бы у тебя было вдвое больше рук?

— Вдвое больше, — ответил Гюря не задумываясь.

— А отчего же у тебя одни только твои собственные руки?

Гюря замялся. Правда была в том, что он опасался нанимать помощника: боялся, что чужой человек либо будет красть, либо будет вести дело хуже, чем вёл бы он сам, либо, набравшись опыта под его крылом, в один день уйдёт и откроет собственное дело в прямом соперничестве.

— Все эти страхи не лишены оснований, — сказал Радован, выслушав признание. — Но подумай, отрок, вот о чём: покуда ты держишь всё в одних своих руках, дело твоё не может вырасти больше, чем позволяет один человек, будь он хоть трижды даровит. А если ты найдёшь человека, которому можно доверить часть дела, — не всё сразу, а понемногу, проверяя на малом прежде, чем довериться в большом, — твоё дело сможет расти настолько, насколько хватит уже не одной пары рук, а нескольких. Да, иной помощник обманет, иной уйдёт и станет соперником. Но тот, кто из страха перед этим никогда не наймёт ни одного помощника, обречён навек оставаться купцом одного человека, сколько бы усердия он ни вкладывал.

Гюря нанял первым не чужого человека, а того самого Местяту, что несколько лет назад потерял почти всё серебро в затее Кузьмы Смолятича, — Местяту, чью честность и осторожность Гюря знал не понаслышке, а по годам совместных дел, и чей горький урок доверчивости, как рассудил Гюря, сделал того лишь осмотрительнее, а не хуже как человека. Расчёт оказался верен: Местята, получив второй шанс, служил Гюре верой и правдой без малого двадцать лет, взяв на себя всю рутинную часть дела — счёт мелких сделок, надзор за складом, — и освободив самому Гюре время на то, ради чего наём и затевался: на поиск новых промыслов и новых сделок, которые один человек, разрывающийся между сотней мелочей, никогда бы не успел разглядеть.

— Вот тебе первый закон найма, — сказал Радован, когда дело с Местятой пошло на лад. — Нанимай не первого встречного, а того, чью честность ты уже видел испытанной бедой, а не только удачей. Легко быть честным, когда всё складывается хорошо. Испытание видно там, где человеку было трудно, — вот тогда и проявляется, чего он стоит.

К тридцати годам Гюря вспомнил разговор у кладовых Радована, случившийся десятью годами раньше, — разговор о двадцати делах вместо одного терема, — и решил, что пришла пора применить этот урок в полной мере: не довольствоваться одним лишь воском, а расширить дело так, чтобы никакая единичная беда не могла подкосить его целиком.

К воску, которым он торговал с юности, Гюря добавил торговлю мехами — благо связи с Печорой у него уже были налажены через давних поставщиков Радована, — а затем и небольшое участие в соляных варницах под Старой Руссой, куда вложил долю по тому же принципу складчины, каким когда-то снаряжал обоз на Булгар. Три промысла разом требовали куда больше внимания и куда больше помощников, чем один, — Местяте вскоре потребовались собственные подручные, — но зато, когда через два года случился неудачный год для воскового промысла (поздние заморозки погубили немало пчелиных бортей по всему новгородскому северу, и цена на воск, вопреки ожиданиям, не выросла, а упала, потому что покупатели, зная о скудости урожая, придержали закупки в ожидании ещё большего падения после того, как более отчаявшиеся продавцы начнут сбывать остатки по бросовым ценам), два других промысла — меха и соль — с лихвой возместили убыток, потому что беда, случившаяся с бортями, никак не коснулась ни зверя на Печоре, ни соляных ключей под Старой Руссой.

— Вот тебе то, о чём я говорил давным-давно, — сказал Радован, когда год этот благополучно завершился. — Один промысел, даже самый прибыльный, — это лодка с одним веслом: пока вода спокойна, плывёшь исправно, но стоит веслу сломаться — и ты во власти течения. Три промысла, не связанных друг с другом одной и той же бедой, — это уже не лодка, а плот на нескольких брёвнах: одно подгниёт, прочие удержат.

Не все купцы Новгорода понимали эту мудрость. Иные, напротив, гордились тем, что знают один товар до тонкости и ни на что более не размениваются, считая размен в разные промыслы признаком неуверенности, а не мудрости. Гюря на эти пересуды не обращал внимания, помня слова Домны о цене: тот, кто торгует одним товаром всю жизнь, действительно узнаёт его лучше прочих, но платит за эту глубину знания уязвимостью перед единственной бедой, способной обрушиться именно на этот товар, тогда как купец, взявший на себя труд узнать несколько промыслов не хуже прежних одного, приобретает взамен глубины — устойчивость, а устойчивость, как показал год погибших бортей, порой стоит дороже глубины.