Гирштайн «Мечта»

Даниэль Дасуто

Гирштайн "Мечта"

Пролог

Холод гранита впивался в спину ледяными иглами, но Кхалеон Норвинг не смел пошевелиться. Он вжимался в шершавую, отсыревшую поверхность стены, пытаясь раствориться в ней, стать еще одной тенью в этом царстве мрака и копоти. Воздух был густым и ядовитым – коктейлем из угарного газа, угольной пыли и всепроникающего страха. Каждый его вдох, короткий и прерывистый, обжигал легкие; каждый выдох замирал, превращаясь в едва заметное облачко пара в ледяном мареве.

Где-то совсем рядом, мерно поскрипывая сапогами по щебню, проходил патруль. Лязг металла, приглушенные голоса. Сердце Кхалеона колотилось так громко, что ему казалось – его услышат сквозь камень. Лишь на миг, отмерив несколько судорожных ударов в висках, он рискнул выглянуть из-за уступа. И застыл, пораженный ужасом.

Прямо перед ним, на коленях на булыжнике, черном от вековой грязи и сажи, стояла Розали. Его сестра. Та самая, чей звонкий смех когда-то наполнял их маленький дом. Ее золотистые волосы, всегда такие непослушные и живые, теперь бессильно струились по холодному камню, слипшись от грязи и слез. Хрупкая фигурка в изорванном платье казалась совсем крошечной на фоне возвышавшейся над ней грозной тени.

Стражник в шинели угольного цвета был безликой глыбой. Латунные пуговицы на его мундире тускло поблескивали в сером, безнадежном свете, словно глаза мертвой рыбы. В его руках, на перевес, лежало чудовище из кованого металла и полированного дерева – паровое ружье. От него тянуло смертью и кипятком.

Голос гвардейца прозвучал резко и безжизненно, словно скрежет шестеренок, перемалывающих судьбу:

– Приговорена к немедленной аннигиляции за крамолу против Короны и Совета Инженеров. Приведение приговора в исполнение: три…

Цифра повисла в воздухе, тяжелая, как свинец.

– …два…

Кхалеон увидел, как плечи Розали содрогнулись. Он услышал ее тихий, прерывистый всхлип – последний звук ее тринадцати весен, лепесток, унесенный ледяным ветром.

– …один…

Оглушительный грохот ударил Кхалеона в грудь, вырвав из легких весь воздух. Он не видел самого выстрела – только сноп искр и клубы белого раскаленного пара, на мгновение поглотившие хрупкую фигуру. Звуковая волна отбросила его назад, в камень. Он впился в шершавую поверхность ногтями, сжав челюсти до хруста, пытаясь запереть внутри дикий вопль, слезы, всю свою разрывающуюся на части душу.

Оглушенный, ослепленный горем и яростью, он рванул с места. Ноги сами понесли его, спотыкаясь о камни, через знакомые задворки, вглубь промышленного квартала. В ушах стоял оглушительный звон, но сквозь него пробивался навязчивый, предательский шепот: «Беги, беги, беги!»

Вот он, знакомый заброшенный склад. Он врезался в дверь плечом, и та с скрипом отскочила, ударившись о стену. И в тот же миг острая, жгучая боль пронзила руку! Забытое, покрытое ржавчиной лезвие, торчавшее из косяка, прочертило глубокий, рваный путь от кисти почти до самого плеча. Теплая кровь хлынула на пыльные доски пола.

Сквозь нарастающий шум в ушах, словно из самого мрака, пробился насмешливый, резкий голос:

– Ну что, щенок? Расписался? Так истечешь тут, как последнее ничтожество. И конец твоей балладе. Ни тебе мести, ни свободы.

В густых сумерках, у дальней стены, опираясь на трость, стоял человек. Словно его собственное искаженное отражение – те же острые черты, но лицо старше, жестче, с холодным, испытующим взглядом. Одет он был не в лохмотья, а в добротный, протертый в работе кожаный фартук механика.

– Ты… кто, черт возьми? – прохрипел Кхалеон, чувствуя, как силы покидают его вместе с кровью.

– Имя мое – Виктор Гирштайн. Или просто Виктор. – Человек сделал шаг вперед. – А теперь заткнись и экономь силы. Не для того я тебя отыскал, чтобы ты сдох от такой ерунды.

Виктор быстро, почти грубо, осмотрел рану. Его пальцы были точными и быстрыми.

– Мясо разворочено, сухожилия перебиты. Ничего не попишешь – только от плеча. Иначе гангрена, сепсис, смерть. Выбора нет.

Когда холодное лезвие скальпеля коснулось кожи, Кхалеон взвыл. Весь мир сузился до невыносимой, всепоглощающей боли и до сосредоточенного, каменного лица Виктора. Руки механика двигались с пугающей, бездушной точностью, словно он не ампутировал конечность, а чинил сломанный механизм.

– Готово. – Голос Виктора вернул его в реальность. – Теперь, юный Норвинг, начинается твоя новая глава. Мы выкуем тебе руку. Не жалкое подобие, а орудие. Сильнее стали, точнее часового механизма.

Глава 1: Разговор

Четыре года.

Пыль времени осела на прошлое, слой за слоем, пытаясь похоронить под собой боль, ярость и образ девчонки с золотыми волосами. Четыре года Кхалеон Норвинг просыпался затемно, надевал промасленный ремесленный фартук и шел на завод. День за днем, смена за сменой. Его мир сузился до размеров цеха, наполненного лязгом металла и шипением пара. Его механическая рука, творение Виктора, безотказно выполняла свою работу – закручивала гайки, подносила заготовки. Она была инструментом. Как и он сам.

Он почти перестал слышать Виктора. Тот голос, некогда бывший его щитом и яростью, теперь доносился лишь изредка, как далекое эхо из другой жизни – короткое замечание, сухая подсказка. Гранитная стена, за которой он когда-то прятался, выросла внутри него самого, отсекая все, кроме необходимости выживать.

Но сегодня все было иначе.

Вернувшись в свой угловатый угол на заброшенном складе, он не рухнул от усталости на койку. Вместо этого он зажег керосиновую лампу, отбрасывающую прыгающие тени на стены, и достал тетрадь. Не ту, с расчетами, а новую, чистую. И начал рисовать.

Сначала это были нервные, робкие штрихи. Потом линии становились увереннее. Он рисовал крылья. Не те, что видел у птиц, а могучие, стальные, рожденные в его воображении. Он перерисовывал их снова и снова, с каждым разом делая изгиб каркаса более изящным, расположение пластин-перьев – более точным. Это был не просто чертеж. Это была мечта, вырвавшаяся на свободу после четырех лет заточения. Он упивался ею, забыв о времени, о заводе, о Лондоне за стенами.

– Что это?

Голос прозвучал прямо за его плечом, заставив вздрогнуть. Он не слышал шагов. Кхалеон обернулся. В свете лампы стоял Виктор. Он почти не изменился – все те же острые черты, тот же пронзительный взгляд. Но в его глазах, обычно холодных, горела теперь неподдельная искра интереса.

– Ничего, – буркнул Кхалеон, инстинктивно прикрывая тетрадь локтем. – Так… рискую.

– Риск – это неконтролируемая глупость, – парировал Виктор, его голос по-прежнему был металлическим и безжизненным. – А это… похоже на намерение.

Он шагнул ближе и, не спрашивая разрешения, вытащил тетрадь из-под локтя Кхалеона. Долго и молча изучал рисунки.

– Мечта, – наконец произнес Виктор, и в его голосе прозвучала легкая, почти неуловимая насмешка. – Красивая, пафосная и абсолютно бесполезная. Парящий орел, нарисованный углем на стене пещеры. Он не взлетит. Никогда.

Кхалеон сгреб в кулак, но Виктор продолжил, его палец ткнул в один из эскизов.

– Здесь. Несущий лонжерон. Ты хочешь сделать его цельным? Он сломается при первой же нагрузке. Аэродинамика… это не искусство, это математика. Ты рисуешь мечту. А чтобы она летала, ей нужен скелет. Ей нужен расчет.

Он перевернул страницу, взял карандаш из рук ошеломленного Кхалеона, и его рука, точная и уверенная, понеслась по бумаге. Он не рисовал – он чертил. Там, где у Кхалеона были плавные линии, Виктор вывел углы и сечения. Он расставил размеры, указал точки напряжения, набросал схему шарнирного крепления перьев.

– Вот, – Виктор отбросил карандаш. На бумаге лежал уже не парящий орел, а суровый, функциональный, невероятно сложный механизм. Это был гибрид – душа мечты, заключенная в стальной скелет логики. – Теперь это не мечта. Это – проект. Пока еще уродливый и сырой, но проект.

Кхалеон смотрел на чертеж, и внутри него что-то щелкнуло. Годами подавляемая искра вдруг разгорелась в пламя.

– Мы сможем? – тихо спросил он, и в его голосе впервые за четыре года слышалось не отчаяние, а вызов.

Виктор повернулся к нему, и в углу его рта дрогнула тень улыбки.

– Вопрос не в том, сможем ли мы. Вопрос в том, готов ли ты перестать рисовать и начать строить.

Он не стал ждать ответа, развернулся и ушел в тень, оставив Кхалеона наедине с чертежом, который больше не был просто мечтой. Первый шаг был сделан. Разговор состоялся.

Глава 2: Стеклянная Удача и Стальные Тени

Над Лондоном висело сажевое небо. В этом унылом пейзаже возвышалась Цитадель Парового Порядка – громада черного камня и кованого железа. От нее веяло холодным, механическим подавлением.

И над всем этим царил Он. Цитадеус. Лидер. Его лицо всегда было скрыто за стальной маской. Он был воплощением Системы, бездушным и неумолимым.

На фоне унылых фасадов сияло казино «Стеклянная Удача». Чудо в мире пара и копоти. Стены из чистого стекла, внутри – ослепительный свет, смех, звон бокалов.

Леонард Финч вышел из казино, сжимая пачку банкнот – 15 700 франков. Его последний куш. Он был полной противоположностью Кхалеону – веселый, беззаботный, везучий игрок.

Его путь лежал мимо магазинчика «Сталь и Пар». Оттуда выходил Кхалеон, нагруженный мешком угля.

– Кхалеон? Черт возьми, это ты?! – Леонард широко улыбнулся. – Вот не думал встретить тебя в этих краях! Как дела, старина?

Кхалеон вздрогнул, увидев Леонарда. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то теплое – память о беззаботных днях.

– Леонард… – кивнул он скупо. – Дела? Как всегда. Выживаю.

– Эх, не грусти! – Леонард хлопнул его по здоровому плечу. – Видишь? Фортуна улыбнулась! Пятнадцать с половиной тысяч! Представляешь? Нужно отметить! Завтра. Восемь вечера. «Старый Ключ»!

Кхалеон колебался, но согласился.

– Ладно. Восемь. «Старый Ключ».

Когда Леонард ушел, Кхалеон встретился взглядом с Виктором. Тот смотрел вслед удаляющемуся везунчику.

– Старый приятель? – спросил Виктор.

– Да… из школы.

– «Старый Ключ»… в восемь… Весьма интересно. Очень интересно, юный Норвинг.

Глава 3: Горшок, Ядро и Пятнадцать Тысяч

Возвращение в склад после встречи с Леонардом было похоже на погружение в ледяную купель. Кхалеон сбросил жалкий мешок с углем в угол. Горечь от сравнения своей жизни с жизнью Леонарда жгла горло. Он должен был что-то делать.

Он начал рисовать в тетради. Лихорадочно, почти яростно. Схемы, формулы. Один чертеж сменял другой. Каждый вариант казался тупиковым. С каждым неудачным наброском росло разочарование.

– Черт! – Кхалеон вырвал лист, скомкал его и швырнул на пол.

Виктор молча подбирал скомканные листы, разглаживал их и анализировал.

– Паровая турбина неэффективна… Электромагнитный контур… неплохая попытка, но ты не учел вихревые токи… Термоэлементы… материалов с нужной термо-ЭДС просто нет.

Отчаянно пытаясь отвлечься, Кхалеон поднял взгляд и остановился на горшке. Обычном глиняном цветочном горшке, пустом. Символе утраты.

И вдруг что-то щелкнуло в мозгу. Два сосуда… Сложенные основаниями? Между ними… камера. Пар под высоким давлением… фокусировка… преобразование энергии…

Он лихорадочно зарисовывал. Два симметричных «горшка» из жаропрочного сплава, соединенных узкой горловиной-камерой. Ядро в форме двойного сосуда.

– Покажи. – Виктор стоял рядом.

Он изучил чертеж, внес поправки.

– Два сопряженных резонансных контура… КПД… около 83%. Для Крыльев… хватило бы.

– Но… материалы… Спецсплавы, прецизионная обработка… Это целое состояние! Где мы возьмем такие деньги?

Виктор посмотрел на него.

– Деньги есть. Прямо сейчас. И они… в кармане твоего везучего приятеля.

– Леонард? Его пятнадцать тысяч? Он никогда не даст их на это!

– Мы попросим его… инвестировать. В нечто совершенно новое. В полет.

Глава 4: “Старый Ключ” и Условия Леонарда

Вечер опустился на Лондон, густой и тяжелый, как дым из фабричных труб. Кхали стоял перед треснутым зеркалом в углу склада, поправляя поношенный пиджак. За его спиной раздался голос Виктора.

– Готов?

Кхали обернулся. Механик стоял в дверном проеме, закутанный в темный плащ.

– Почти. Но прежде чем мы пойдем… скажи мне наконец, кто ты. По-настоящему.

Виктор медленно покачнул тростью.

– Почему именно сейчас?

– Потому что ты слишком много знаешь. Потому что ты появился из ниоткуда. И потому что… ты не просто бродячий механик. Кто ты, Виктор Гирштайн?

– Ты прав, Кхали. Я не тот, за кого себя выдаю здесь. Но это… долгая история. И сейчас не время для нее.

– Когда же будет время?

– После. Если мы получим эти деньги, если начнем строить Крылья… тогда ты узнаешь все. Всю правду. А сейчас – идем.

«Старый Ключ» гудел от голосов. Леонард сидел в дальнем углу, широко улыбаясь.

– Кхали! Давно жду! А, и твой мрачный друг! Отлично, компания!

Когда принесли пиво, Леонард наклонился вперед.

– Ну так что, Кхали? Говори. Ты меня заинтриговал. Что за проект?

– Крылья, Лео. Настоящие. Механические. Чтобы взлететь. Над всем этим.

Леонард замер, его улыбка застыла.

– Ты… серьезно? Это же… сказка!

Из тени капюшона прозвучал голос Виктора:

– Нет. Реальность. Основанная на расчетах.

Кхали достал чертеж Ядра. Леонард уставился на схемы, его лицо выражало смесь недоверия и азарта.

– Это… это безумие. Но чертовски гениальное безумие! Это… Ядро?

– Да. Сердце Крыльев.

– Что тебе нужно от меня? Честно.

– Инвестиции, Лео. Пятнадцать тысяч семьсот франков. Твой выигрыш.

Леонард откинулся на спинку стула.

– Пятнадцать… с половиной тысяч? Кхали, это же все, что у меня есть!

– Я знаю. Но без них… это останется бумагой. Мечтой.

Леонард закрыл глаза, потирая виски. Наконец он открыл их. Взгляд был серьезным.

– Ладно. Допустим, я согласен. Но! Условия. Жесткие.

– Какие?

– Первое: я хочу видеть все. От первой заклепки до последнего винтика. Второе… – он ухмыльнулся, – я хочу быть одним из первых, кто их опробует. Когда Крылья будут готовы… я полечу вместе с тобой.

Кхали посмотрел на Виктора. Тот медленно кивнул.

– Договорились.

– Тогда пойдемте, господа! У нас много работы!

Глава 5: Кто я?

После ухода Леонарда в баре воцарилась тягостная тишина. Кхалеон сидел, уставившись в стол. Виктор сдвинул капюшон.

– Тогда слушай внимательно. Помнишь все смерти? Отца. Мать. Розали. Твоих друзей?

Кхалеон кивнул, горло сжал спазм.

– Они не просто убивали тебя по кусочкам. Они создавали меня. Точнее, это сделал ты сам. Твой собственный разум. Я – это ты, Кхали. Но умнее. Сильнее. Разумнее. Я – щит. Я – тот, кто не сломается.

– Ничего не понимаю. Тогда почему Леонард поздоровался с тобой? Увидел тебя?

– Это лишь твое воображение, заполняющее пустоту. Ты не представлял меня ему. Ты пришел сюда один. Ты вел переговоры один. Все, что ты слышал от меня – слова, которые ты говорил себе. Леонард видел только тебя.

– А протез? Этот чертов протез! Ты сделал его! Как? Я не мог!

– Протез сделала та часть тебя, которая является мной. Твои руки, твоя интуиция механика, твое отчаяние и ярость – все это есть в тебе. Я – инструмент твоего разума. Самый совершенный инструмент, который он смог выковать.

Кхалеон закрыл глаза. Мир кружился.

– Значит… тебя нет.

– Я есть. Пока ты нуждаешься во мне. Пока есть цель. Я – твой стержень. Твоя решимость, воплощенная.

– Что теперь?

– Теперь мы делаем то, ради чего я появился. Мы начинаем строить Крылья. Первый шаг – материалы.

Виктор достал блокнот.

– Говори. Что нам нужно для Ядра в первую очередь?

– Титан. Или сплав на основе никеля и хрома… – Кхалеон протянул руку к карандашу.

Их пальцы не коснулись. Но мысль уже текла единым потоком. Кхалеон начал писать: «Ядро Теслы. Список материалов». Грань между реальностью и безумием была тонка. Но список материалов был реален. И деньги – тоже. Этого пока было достаточно.

Глава 6: Нужен ли пистолету курок?

Холодная, точная рука Мари взяла со стола револьвер. Ее движения были выверенными, словно ритуал: один патрон, щелчок откинутого барабана, короткий звук вставленной пули. Она подняла оружие и без колебаний навела ствол чуть выше головы мужа.

Эдгар стоял, не моргнув, в его позе читалось полное доверие. Яблоко на его голове казалось абсурдно ярким, почти вызывающим пятном в полумраке тренировочного зала Цитадели.

Выстрел прозвучал сухо и резко. Пуля прошила фрукт точно в сердцевине, и он с мягким стуком упал на каменный пол. Мари плавно опустила револьвер, подошла, подняла яблоко, обтерла его о темный плащ и откусила. Звук хрустящей мякоти был громким в наступившей тишине.

Из глубокой тени в углу отделилась фигура Цитадеуса. Он наблюдал за этим холодным балетом супругов, и даже сквозь непроницаемую стальную маску в его позе угадывалась странная смесь – отголосок старой грусти и тихого, беззвучного удовольствия.

Мари приблизилась к нему, доедая яблоко.

– Тесей, чего кислый? Небось снова вспомнил Романа?

– Что ты, Мари, нет. Я давно его не вспоминал. Он был хорошим другом, но сейчас не о нем. У нас совет. Будем снова обсуждать послабление в законе.

– Отлично, маску не забудь. Никто кроме нас с Эдгаром не должен знать твоего лица.

– Помню, Мари. Лишь участники проекта “Восстание” могут видеть лица друг друга.

Эдгар, тем временем, закурил толстую сигару, выпуская клубы дыма, которые медленно таяли под высоким потолком.

– Да и вообще, сколько времени до совета?

– Совет через три минуты, – ответил Тесей, и металлический шелест его маски прозвучал зловеще. – Поднимаемся!

Зал заседаний встретил их холодным блеском полированной стали. Длинный стол, за которым уже сидели инженеры Совета, напоминал операционный. Среди бесстрастных, выхолощенных лиц выделялась лишь одна – юная Феврония. В ее глазах, вопреки всему, еще теплилось что-то живое, не до конца захваченное маховиком системы.

Цитадеус занял свое место во главе стола. Его голос, искаженный резонатором маски, зазвучал назидательно и бесстрастно:

– Граждане Лондона недовольны усилением патрулирования и цензурой. Они боятся даже выходить на улицы. Страх – тупой инструмент. Он ломает то, что должен лишь удерживать. Я предлагаю рассмотреть вариант дать им тень свободы. Иллюзию выбора. Как вы считаете?

Феврония встала. Ее голос, чистый и твердый, разрезал тяжелый воздух зала:

– Глупый вопрос, месье Цитадеус. Он настолько же очевиден, как вопрос «нужен ли пистолету курок?». Граждане задыхаются. Даже капля воздуха – уже милость. Я предлагаю не «тень», а первый шаг. Отменить цензуру печатных изданий. Пусть говорят. Иначе они начнут кричать.

Старый инженер Уилсон поднялся, его сухие пальцы вцепились в край стола.

– Это безумие! Даже в Республике нет такой вольницы! Дать им голос – все равно что вложить в руку взведенный гранатомет! Это прямой путь к бунту!

– Сила, построенная лишь на запрете, гниет изнутри, – парировала Феврония, не отводя взгляда. – Страх – плохой цемент для фундамента империи. Он дает трещины.

Мари, до сих пор молча наблюдавшая, слегка наклонилась к Цитадеусу. Ее шепот был подобен скольжению лезвия:

– Может, они и чернь. Но даже у скота есть предел. Перетянешь поводок – либо сломаешь шею, либо получишь удар копытом.

Цитадеус медленно поднялся. Отражения факелов скользили по выпуклостям его маски, создавая иллюзию движения.

– Принято. Мы создадим «Клубы свободомыслия». Под нашим контролем, в наших стенах, с нашими соглядатаями. Это будет не свобода, но ее умелая подделка. Стакан воды в пустыне – достаточно, чтобы утолить сиюминутную жажду, но не дающий сил на долгий путь. Пусть говорят. А мы будем слушать. Внимательнее, чем когда-либо.

Пистолет получил курок. Механизм щелкнул, приняв патрон. Оставалось лишь наблюдать, куда будет направлен ствол и чья рука нажмет на спуск, когда иллюзия свободы обретет свой собственный, неуправляемый голос.

Глава 7: Клуб

Воздух Лондона, обычно пропитанный лишь гарью и отчаянием, сегодня гудел от непривычного гула – человеческих голосов. Пыльные, вечно пустующие после введения комендантского часа улицы, были забиты людьми. Они выстроились в змеящуюся, беспокойную очередь, что терялась в туманной дали. Это зрелище было одновременно и обнадеживающим, и пугающим. Всего через несколько часов после того злополучного совета, Цитадель, словно исполинский паровой механизм, резко сменил тактику. «Клубы свободомыслия» из декрета стали явью. Первый из них, мрачноватое здание из темного кирпича с блестящей новой вывеской, уже распахнул свои двери.

Кхалеон и Виктор не могли остаться в стороне. Встроившись в человеческий поток одними из первых, они несли с собой не только чертежи, но и тяжелый, пахнущий металлом и маслом прототип узла «Ядра». Надежда, что в этой толпе найдется кто-то, чью душу зажжет не просто идея, а сама дерзость полета, тлела в груди Кхалеона слабым, но упрямым огоньком.

Внутри «Клуба» царила атмосфера сдержанной истерии. Воздух был густ от запаха пота, дешевого табака и страха, смешанного с внезапной отвагой. Инженеры из Цитадели в своих форменных фартуках расхаживали между рядами, их лица были каменными масками. В дальнем углу, полускрытая тенью колонны, стояла Феврония. Ее внимательный, живой взгляд выхватывал из толпы самые яркие искры, выделяясь на фоне стеклянных, безразличных глаз ее коллег.

Один за другим изобретатели и мечтатели выходили на импровизированную сцену. Кто-то предлагал усовершенствовать паровые котлы, кто-то – новые системы вентиляции. Это были проекты выживания, приземленные и практичные.

И тогда вперед шагнул Кхалеон.

Его голос поначалу был тихим, пробивающимся сквозь гул зала с трудом. Он говорил не об эффективности, не о мощности. Он говорил о небе.

– Они… они видят нас только в грязи, – начал он, и его единственная рука сжалась в кулак. – В облаках угольной пыли, под тяжестью этих проклятых труб. Но что, если подняться выше? Выше дыма, выше их патрулей, выше страха. Крылья… это не просто машина. Это – мечта. Мечта увидеть солнце, а не его бледное подобие в смоге. Мечта дотянуться до облаков.

Он говорил с такой пронзительной, болезненной искренностью, что на мгновение в зале воцарилась тишина. Кто-то скептически хмыкнул, кто-то смотрел с жалостью. Это была красивая сказка. Ничего более.

И в этот момент из-за его плеча раздался другой голос. Голос Виктора. Металлический, лишенный всяких эмоций, он рассекал воздух, как лезвие.

– Романтический бред, – холодно констатировал Виктор, и Кхалеон вздрогнул. – Мечты не поднимут вас с земли. А это – поднимет.

Он выставил на всеобщее обозрение чертеж «Ядра» и расчеты.

– КПД преобразования термической энергии в кинетическую – восемьдесят три целых и четыре десятых процента. Два сопряженных резонансных контура. Сплав на основе никеля и хрома, способный выдержать давление в девятнадцать тысяч паскалей. Вес конструкции – не более семидесяти килограммов. Это не мечта. Это – инженерный расчет. Формула полета.

И тут началось нечто удивительное. Кхалеон, воодушевленный холодными цифрами Виктора, снова подхватывал нить, но теперь его слова обретали плоть. Он описывал, как будет чувствовать ветер в лицо, а Виктор тут же подкреплял это расчетом аэродинамики крыла. Он говорил о свободе, Виктор – о точности часового механизма управления. Получился странный, завораживающий дуэт: пламенная, почти юношеская вера Кхалеона и бездушная, неумолимая логика Виктора сплетались в единое целое, создавая образ, который был уже не просто фантазией, а чем-то осязаемым, возможным.

В толпе зашептались. Азартные огоньки зажглись в глазах у нескольких человек. Но самое важное – изменился взгляд Февронии. Ее отстраненный интерес сменился пристальным, аналитическим вниманием. Она не сводила глаз с чертежей, ее умственный взор, казалось, уже просчитывал каждую заклепку. Она простояла так до конца их презентации, не проронив ни слова. А затем, прежде чем кто-либо успел к ней подойти, резко развернулась и растворилась в тени колонн, словно призрак.

Возвращение в склад было молчаливым. Лишь хлопнувшая за ними дверь нарушила гнетущую тишину. Кхалеон с грохотом опустил прототип на верстак.

– Пива, – хрипло бросил он. – Сегодня мы пьем пиво, Виктор.

Он достал две потертые оловянные кружки и налил темную, горьковатую жидкость. Протянул одну Виктору. Тот взял ее, и его пальцы обхватили металл с привычной точностью.