Лёгкое притяжение

А в глубине аллеи, там, где тени от деревьев ложились на дорожку плотными полосами, Остин наконец замедлил шаг. Он дошёл до старого дуба, ствол которого был шершавым и тёплым даже в прохладный день, и прислонился к нему, будто дерево могло удержать его, когда собственные ноги уже едва слушались. Он глубоко втянул прохладный воздух, чувствуя, как тот царапает лёгкие, и попытался унять мелкую, предательскую дрожь, которая никак не хотела уходить. Он стоял там, в тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев и далёкими, будто чужими, голосами, и тихо, почти шёпотом, произнёс в пустоту так, словно обращался к тому, кто когда-то умел его слышать, но давно перестал:

-Прости. Я закрылся, потому что не знаю, как носить эту вину и при этом улыбаться кому-то. Как делать вид, что всё в порядке, когда внутри всё трещит по швам.

Слова повисли в воздухе, лёгкие и в то же время тяжёлые, как капли дождя, которые долго собираются, прежде чем упасть. И в этой тишине, среди шороха листвы и приглушённого гула школьного двора, он впервые за долгое время не стал прятать правду даже от самого себя. Он позволил себе признать: он не справлялся. И, возможно, именно в этом тихом, почти неслышном признании и был тот самый первый, самый трудный шаг — шаг к тому, чтобы когда-нибудь снова научиться дышать свободно.

Глава 7. Томас и Джейн

В субботу Джейн наконец позволила себе выспаться и впервые за неделю тишина в голове показалось почти пугающей. Без привычного водоворота мыслей об Остине, Лекси и той невидимой паутине недосказанности, что опутывала всех. Мир вдруг стал проще, солнечные полосы на полу, запах свежего белья, далёкий гул за окном, но эта простота пугала, будто затишье перед бурей. Неделя и правда тянулась бесконечно, и Джейн всё ещё не могла поверить, что это только начало. Столько событий для первой учебной недели, как будто жизнь решила наверстать упущенное за все годы. Харрис когда-то верила, что этот год будет обычным: учеба, экзамены, выпуск, университет, размеренный ритм. Теперь каждый день ощущался как лотерея, где приз не счастье, а хотя бы день без боли.

Вчера она переписывалась с Остином со странички Джо и его вопросы снова заставили её сердце биться чаще. «Есть ли у тебя аллергия?» и «На что именно?» — простые слова, но в них чудился подвох, скрытый смысл, который она никак не могла расшифровать. У Джейн действительно была аллергия на красную рыбу — факт, который казался ей настолько обыденным, что терялся среди куда более важных вещей. Она рассказала Остину правду, но так и не поняла, зачем ему это нужно. Как он собирался использовать эту информацию?

Он ни разу не обмолвился о той ситуации, что вчера расколола школьную тишину на «до» и «после». Джейн тоже обходила эту тему стороной, словно перед ней была не просто запретная дверь, а проём, за которым клубилась обжигающая боль. Её обида на Остина не растаяла, она просто заледенела, превратившись в тонкую, но прочную корку, которую страшно было сковырнуть, а вдруг под ней всё ещё кровоточит? Слова, брошенные тогда, возможно, были сказаны сгоряча, в минуту отчаяния, но они врезались в память, как осколки стекла даже если не режут сейчас, всё равно напоминают о себе при каждом движении. Обсуждать не хотелось. Не потому, что не было сил, а потому, что любое упоминание могло снова поднять эту мутную волну, которая снесёт всё хрупкое, что им удалось выстроить за последнее время.

Утром Джейн с удовольствием приняла расслабляющую ванну, позволив тёплой воде смыть хотя бы часть напряжения. Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на простых вещах: на запахе ванильного геля, на тихом шуме воды, на том, как пар оседает на зеркале. Но мысли всё равно возвращались к Остину.

Выйдя из ванной, она накинула мягкий халат и подошла к окну. За стеклом город просыпался, зажигая огни в окнах, и в этом будничном ритме было что-то успокаивающее. Джейн глубоко вздохнула, пытаясь унять внутренний шторм. Потом привела себя в порядок, надела любимую футболку и шорты и спустилась на первый этаж. Дом жил своей привычной жизнью. Отец, прижав телефон к уху, одновременно листал документы, хмурил брови и время от времени кивал. Мама стояла у плиты, ловко переворачивая блинчики те самые, любимые, с золотистой корочкой и запахом детства.

-Доброе утро, солнышко, - улыбнулась мама, не оборачиваясь. – Ты сегодня такая тихая. Всё в порядке?

Джейн замерла на пороге, на секунду задержав дыхание. Сказать правду, что её мучают чужие тайны и собственные страхи? Или просто кивнуть и сделать вид, что всё хорошо?

-Да, я наконец-то выспалась, - ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Отец оторвался от бумаг, отложил телефон и тепло посмотрел на неё:

-Если что-то тревожит, мы здесь. Ты всегда можешь с нами поговорить.

Джейн улыбнулась, но в груди всё равно остался тугой узел. Она села за стол, взяла чашку с чаем.

-Я знаю, - Джейн улыбнулась. – Мама, тебе помочь?

-Спасибо, дорогая, уже заканчиваю, - ответила мягко мама, но её взгляд задержался на дочери чуть дольше обычного, будто она пыталась прочесть то, что Джейн так старательно прятала. – Сейчас будем завтракать.

-Джейн, что на счёт сегодня? – поинтересовался отец. – Когда ты едешь к Томасу?

-Я решила поехать вместе с Грейс и Питером, они к пяти подъедут, - ответила девушка.

-Питер Уокер? – удивился отец. – Я слышал, что они не ладят. Помирились?

-Том пошёл навстречу мне и пригласил его, в целом они, кажется, идут к тому, чтобы наладить общение – рассказала Джейн.

-Похвально… Парням всегда легче в этом вопросе, - улыбнулся отец, но в его улыбке мелькнуло что-то ещё лёгкое понимание, будто он и сам когда-то проходил через похожие разговоры.

-Какие у вас планы на сегодня? – поинтересовалась девушка, пытаясь перевести тему и хоть на минуту отвлечься от собственных мыслей.

-Решил устроить выходной, думали с мамой поехать вечером в ресторан, поужинать вдвоём, - мягко ответил отец, взглянув на жену. – Мы так давно не проводили время вместе.

-Свидание? – улыбнулась девушка, и в этой улыбке мелькнуло что-то детское, искреннее. – Как мило…

Мама тихо рассмеялась, чуть склонив голову, и её пальцы легко коснулись руки отца лёгкое, почти незаметное движение, в котором уместилось столько лет, столько общего пути.

-Ну, не совсем свидание, - чуть смущенно пробормотала она, но глаза её светились. – Просто хочется побыть вдвоём без суеты, звонков и дел.

Джейн молча кивнула, понимая желание родителей. В последнее время они и правда почти не оставались наедине то работа, то домашние заботы, то её собственные проблемы, которые невольно забирали часть их внимания. И этот вечер был им по-настоящему необходим.

После завтрака отец предложил жене и дочери посмотреть вместе фильм какой-нибудь атмосферный осенний. Они иногда устраивали такие кинопросмотры. Фильмы выбирали жеребьёвкой: каждый писал на бумажке несколько вариантов, затем вытягивали одну и смотрели, устроившись в гостиной на диване, укрывшись пледом. Эти два-три часа словно замедляли время, сближали их, возвращали ощущение, что, что бы ни происходило снаружи, здесь, в их маленьком мире, всё в порядке.

Пока родители обсуждали текущие вопросы, Джейн тихо вышла на кухню и достала из шкафа коробку с печеньем. Раньше мама пекла часто, девушка помнила, как в детстве она стояла рядом, старательно посыпая тесто корицей, и мама шептала: «Счастье — это когда руки заняты добрым делом, а сердце — хорошими мыслями». В груди у Джейн что-то тихо дрогнуло не боль, а светлая, чуть грустная нежность.

Когда наконец выбрали фильм — старую добрую комедию, которую все уже видели, но каждый раз смеялись над одними и теми же шутками, Джейн устроилась между родителями, укрылась пледом и вдруг поняла: счастье действительно прячется в мелочах. И в том, что ты можешь подарить его тем, кого любишь.

Они досмотрели фильм. В голове Джейн всё ещё крутились обрывки слов Остина, тихий шёпот Грейс и тот взгляд Лекси, в котором мелькнуло странное, горькое узнавание. Когда титры поползли по экрану, Джейн встряхнула головой, будто сбрасывая с себя чужую тяжесть, и потянулась за телефоном.

Она тихо сказала, что пора собираться на день рождения к Тому, и, не дожидаясь вопросов, ушла в свою комнату. Там, среди разбросанных вещей и полуоткрытых ящиков, она долго стояла перед зеркалом, примеряя и откладывая одно платье за другим, пока не остановилась на том самом сочетании — белом топе из крупной вязки, который лёг мягкими складками, словно облако, небрежно опустившись на плечи. Открытые ключицы и свободный крой придавали силуэту непринуждённость, а под ним — привычный тёмный топ, как тихая опора под чем‑то воздушным. Чёрная юбка‑миди с высоким разрезом создавала тихий контраст: её лаконичная строгость балансировала воздушность верха, а каждый шаг приоткрывал тонкую линию ноги, вплетая в образ нотку сдержанной дерзости. Компактная чёрная сумка через плечо, белые кроссовки — напоминание о том, что настоящая элегантность в свободе двигаться и дышать. Волосы она собрала в высокий пучок — не тугой, а будто слегка небрежный; отдельные локоны свободно обрамляли лицо, подчёркивая его черты и добавляя образу расслабленной женственности.

Глядя на своё отражение, Джейн вдруг поймала себя на мысли, что этот наряд как попытка найти равновесие между тем, что хочется показать, и тем, что хочется спрятать. Она хотела выглядеть спокойной, собранной, будто день был обычным, а не тем самым днём, когда ей предстояло не просто поздравить Тома, но и сказать ему то, что давно лежало на сердце.

Когда образ был завершён, девушка накинула кожаную куртку, взяла небольшую сумку с вещами и поспешила вниз. Грейс и Питер уже ждали её около ворот. Пожелав родителям хорошо провести вечер, Харрис вышла из дома. Друзья стояли около автомобиля о чём-то беседуя.

На подруге была укороченная светло-голубая джинсовая куртка с тонкой кружевной каймой по низу, в этом контрасте грубой ткани и воздушного кружева таилась какая-то особенная нежность. Куртка сидела свободно, не сковывая движения. Под ней простой белый топ, широкие коричневые брюки с высокой посадкой и аккуратными пуговицами на поясе, которые струились от ветра. Белые массивные кроссовки завершили образ. Светлые волосы были собраны в высокий хвост. Глядя на подругу Джейн вдруг остро почувствовала, что её собственный наряд, тот самый, который ещё час назад казался удачным выбором, теперь выглядел слишком открытым.

На Питере был свитер серо-бежевого оттенка, мягкий, уютный, с полузастёгнутой молнией, добавлявшей образу лёгкой небрежности. Под ним простая белая футболка, также на нём были широкие брюки кремового цвета. Светлые кроссовки завершали ансамбль. В руке у него был стаканчик кофе. Очки в тонкой оправе придавали его профилю серьёзность и собранность.

-Привет, - заметил подругу Питер, слегка приподняв брови, будто пытаясь прочесть её настроение, - мы уже вечность тебя ждём.

-Простите, немного не рассчитала, - улыбнулась Джейн. – Пит, почему ты решил сегодня идти не в линзах? Ты редко в очках ходишь.

-Я подумал, что они идеально вписываются в образ, - уверенно ответил парень, поправив оправу. – Джейн, ты, конечно, красотка. Этот вырез… Добавляет тебе смелости, даже если ты сама её пока не чувствуешь.

Джейн невольно коснулась края выреза, будто проверяя, действительно ли в нём есть что-то особенное.

-Думаю, мне нужно переодеться, - как-то грустно произнесла Грейс, переводя взгляд с Джейн на свой наряд и обратно. – Я слишком скромно нарядилась для такого повода.

-Нет, ты прекрасно выглядишь, - пыталась переубедить подругу Джейн. – Я буду тебе весь вечер завидовать, у тебя есть невероятная способность выглядеть так, будто ты только что сошла с обложки и при этом чувствовать себя абсолютно свободно. А я… Я взяла джинсы с собой, может, ещё переоденусь. Поехали уже.

В машине повисла короткая, но ощутимая пауза не напряжённая, а скорее та, в которой каждый пытался подобрать правильные слова. Питер включил негромкую музыку, и мелодия мягко разлилась по салону. Грейс смотрела в окно, будто искала в мелькающих огнях города ответы на вопросы, которые не решалась задать вслух. А Джейн, сжав в пальцах ремешок сумки, думала о том, что сегодняшний вечер её шанс закрыть многие вопросы. Что‑то витало в воздухе, едва уловимое, как запах приближающегося дождя, предчувствие перемен. И, возможно, именно эти перемены были ей сейчас нужны больше всего.

Спустя час машина остановилась около особняка, в котором Джейн была очень давно. Он совсем не изменился за это время. Этот дом будто вырос из самого пейзажа – строгий, но не холодный, современный, но не чуждый природе. Дом был огражден высоким забором из темных деревянных планок на каменных столбах, выглядело одновременно надёжно и элегантно. Встроенные в столбы светильники мягко подсвечивали дорожку, и вечером этот свет ложился на газон тёплыми пятнами, создавая ощущение уюта и защищённости.

Дом стоял на просторном участке, словно уверенный в своём праве быть здесь, и в то же время деликатно вписывался в окружающий ландшафт. За ним бескрайняя зеленая даль, переходящая в линию леса, а впереди тихая улица, будто созданная для неспешных прогулок. Перед домом аккуратный двор, выложенный ровной плиткой, где припаркованные машины не нарушали гармонии, а лишь намекали на жизнь, текущую за стенами. К главному входу вели ступени, обрамлённые невысокими клумбами с ухоженными кустарниками и стройными хвойными деревьями. Аккуратно подстриженный газон, чёткие линии дорожек, редкие, но выразительные акценты из зелени – всё здесь подчинено идеи продуманной гармонии. Дом не кричал о своём величии, но уверенно заявлял о вкусе хозяев.

Дом Тома встретил ребят смехом, музыкой и запахом пиццы. В гостиной гирлянды из бумажных флажков тянулись от одной стены к другой, а на полках мерцали маленькие светодиодные фонарики, отбрасывая на стены золотистые блики. На длинном столе, накрытом клетчатой скатертью, выстроились коробки с пиццей, миски с хрустящими картофельными дольками, тарелки с сочными куриными крылышками и горка бургеров, от которых поднимался лёгкий пар. Томас, одетый в тёмно‑коричневое поло, которое идеально сидело по фигуре, светлые брюки и белые кеды, встречал гостей уже на пороге с широкой улыбкой, будто именно этот вечер он ждал целую вечность.

-Ребят, наконец-то вы приехали! - поприветствовал всех Вуд. – Я уже думал отправлять за вами кого-нибудь.

-Девчонки долго собираются, - Питер сразу перевёл стрелки на подруг, улыбнувшись, хитро подмигнув, поздравил хозяина дома и тут же умчался к столку, где Алекс с кем-то уже спорил, какая пицца вкуснее пепперони или с грибами. Грейс тоже поздравила Томаса с днём рождения, а после направилась к компании у игровой приставки, где Белла и Скай пытались пройти сложный уровень в гоночной игре, смеясь и подначивая друг друга.

Джейн медленно прошла вглубь комнаты, оглядываясь по сторонам и невольно выискивая знакомые лица. Остин стоял у окна, слегка отстранённый, будто наблюдал за всем этим весельем со стороны, и время от времени кивал кому‑то в ответ. Рядом с ним Тео что‑то увлечённо рассказывал, размахивая руками, а Алекс, заметив Джейн, коротко ей кивнул и снова вернулся к спору о пицце. Белла и Скай, не отрываясь от экрана, выкрикивали советы водителю, который, по их мнению, «совершенно не умел поворачивать».

Том остался стоять рядом с Джейн, не делая ни шага вперёд, будто боялся спугнуть этот хрупкий момент. Он смотрел на Джейн не пристально, а так, словно пытался прочесть в её молчании то, что она пока не решалась произнести. В её руках был сжат подарочный пакет: пальцы крепко обхватили ручки, будто эта вещь была единственным якорем в комнате, где всё вдруг стало слишком громким и слишком близким.

Джейн почувствовала: она не одна. Он наблюдал за ней не с нетерпением, а с той особой внимательностью, когда боишься спугнуть человека одним неверным движением. Она ещё не проронила ни слова, только время от времени коротко взглядывала на Тома и тут же снова опускала глаза, словно боялась, что в её взгляде он прочитает слишком много. Тишина между ними не была пустой, она была плотной, наполненной всем тем, что накопилось за последние дни. И Том, будто чувствуя это, не торопил её. Он чуть наклонил голову, подбирая слова, и наконец тихо, почти шёпотом, будто не хотел разрушать эту тонкую тишину, произнёс:

-Я рад, что ты пришла. Даже если мы просто посидим и помолчим — этого уже будет достаточно.

Голос Джейн дрогнул, когда она ответила:

-Мы можем поговорить где‑нибудь в тихом месте? - и тут же закусила губу, ругая себя за эту слабость, за то, что голос выдал её волнение.

Том молча кивнул и пошёл в сторону кабинета отца. Девушка поплелась за ним, мысленно повторяя одни и те же фразы, как заклинение, надеясь, что, если скажет их достаточно раз, они перестанут казаться чужими и тяжелыми. Когда дверь закрылась, Вуд присел на диван и рукой постучал по месту рядом с собой, приглашая девушку. Музыка из коридора доносилась приглушённо, словно мир специально приглушил звуки, чтобы дать им шанс услышать друг друга.

Джейн села, сжимая и разжимая пальцы, и уставилась на свои колени, будто там были написаны нужные слова. Том не торопил её, он просто сидел рядом, спокойный и терпеливый, как будто знал, когда она будет готова, слова придут сами.

-Томас, мне очень тяжело говорить об этом, - наконец выдохнула она, и голос её прозвучал непривычно тихо. - Не знаю почему… Наверное, потому что стыдно. Понимаю, что в нашем конфликте виновата была я. Очень много наговорила тебе, обвиняла, оскорбляла, злилась… И всё на пустом месте. Ты хотел лишь защитить меня, всеми способами, а я не понимала. В какой‑то момент я всё осознала, но не могла перешагнуть через свою гордость… Не могла извиниться и признать свою вину. Мне было легче избегать тебя. Но я не могу вычеркнуть тебя из своей жизни — тем более сейчас. В общем… Прости за всё. И с днём рождения.

Том слушал, не сводя с неё глаз, и в его взгляде не было ни упрёка, ни торжества — только тихая, почти незаметная благодарность за то, что она наконец решилась. Когда Джейн замолчала, он медленно протянул руку и накрыл её дрожащие пальцы своей ладонью.

-Знаешь, - тихо сказал он, и в его голосе прозвучала усталость, смешанная с облегчением, - я никогда не ждал от тебя извинений. Мне не нужно было, чтобы ты просила прощения. Я просто хотел, чтобы ты перестала прятаться. От меня, от себя… От того, что произошло.

И в этом простом признании было столько тепла, что Джейн вдруг поняла: не всегда нужно подбирать идеальные слова. Иногда достаточно просто быть честным и позволить другому человеку услышать не фразы, а то, что за ними прячется.

F lashback

Два года назад Том привёл в компанию своего нового приятеля Ника — парень недавно переехал из другого города, родители сняли старый дом на окраине. Он казался немного замкнутым, но в целом располагал к себе, в его сдержанной улыбке читалась какая‑то затаённая усталость, будто нёс на плечах груз, о котором не хотел говорить. В его рюкзаке всегда лежал потрёпанный блокнот с неразборчивыми заметками, а в кармане — старая зажигалка с выцарапанным узором, которую он нервно крутил в пальцах, когда разговор становился слишком личным.

В тот же вечер он познакомился с Джейн. Они быстро нашли общий язык — болтали о пустяках, смеялись над одними и теми же мемами, будто годами сидели на одной кухне. Между ними завязалось что‑то лёгкое, непринуждённое такой беззаботный флирт, от которого у Джейн загорались глаза, а Том только улыбался, радуясь, что друг нашёл себе хорошую компанию. Он замечал, как Ник чуть наклонял голову, когда Джейн говорила, будто ловил каждое слово, и как она, смущаясь, поправляла прядь волос, не зная, куда деть руки.

Со временем это «что‑то» переросло в отношения, и Джейн всё чаще проводила время с Ником. В этом Томас поначалу видел только счастье подруги, пока не начал замечать, как в её взгляде всё чаще мелькает тень, которую она старательно прятала за улыбкой. Иногда Джейн вздрагивала от резких звуков, а её смех звучал чуть выше обычного, будто она пыталась убедить всех и себя в первую очередь, что всё в порядке.

Том почти ничего не знал о прошлом Ника, и поначалу не придавал этому значения. Но постепенно стали всплывать тревожные детали: внезапные исчезновения, странные компании, в которых он вращался. Том пару раз видел его у заброшенной автомойки на выезде из города. Ник стоял в полутени, о чём‑то тихо спорил с двумя парнями в тёмных куртках, а при виде Тома натянуто улыбнулся и махнул рукой, будто ничего не происходило. Потом пошли слухи — алкоголь, наркотики, сомнительные дела. Кто‑то из знакомых шепнул, что Ник подрабатывает «курьером», но никто не хотел уточнять, что именно он возит.

А когда Ник украл фамильное украшение матери Тома — старинную брошь с крошечным изумрудом, которую она берегла как память о бабушке, — дружба рассыпалась в одно мгновение. Том нашёл брошь в ящике стола в комнате Ника, она лежала под стопкой старых чеков и смятых билетов. Вуд не мог поверить, что человек, которого он впустил в свой круг, способен на такое. В тот вечер он молча положил брошь на стол перед матерью, а сам ушёл на балкон, где его трясло так, что он не мог удержать зажигалку, пытаясь закурить. Ветер трепал край его футболки, а внизу, на пустой улице, одинокий фонарь мигал, будто подавал сигнал бедствия.

Но самое страшное ждало впереди. Том узнал, что Джейн начала употреблять наркотики под влиянием Ника. Он был в ярости и отчаянии одновременно: эти два чувства сталкивались внутри, как грозовые фронты, и не оставляли места ни для чего другого. Пытался поговорить с ней, умолял разорвать отношения, настаивал, что она катится в пропасть. Он звонил ей по десять раз на дню, писал сообщения, которые она читала, но не отвечала, а потом и вовсе заблокировала его номер. А когда им удавалось поговорить, Джейн всегда лишь огрызалась — голос срывался на хриплый крик, в нём звенела не просто злость, а отчаянная, выжженная изнутри ярость: «Ты ничего не понимаешь! Не лезь в мою жизнь!» Она будто защищала Ника даже тогда, когда тот тянул её на дно, хватая за лодыжки и утаскивая в тёмную воду. В её глазах Том видел не благодарность за беспокойство, а глухую, злую обиду будто он сам был тем, кто разрушал её хрупкий, перекошенный мир.

Отец Джейн владел строительной компанией вечно в разъездах между объектами в Манчестере, Бирмингеме, Ливерпуле; в кармане пиджака — стопка визиток и мятые распечатки графиков, а в телефоне — цепочка сообщений: «Задержусь на сутки», «Не ждите к ужину». Мать — писательница, запиралась в кабинете на втором этаже, где пахло старой бумагой и крепким кофе; дни сливались в один — стук клавиш, пустые чашки и совсем другой мир, в который она уходила с головой. Дом в пригороде Лондона стоял тихий, будто прислушивался к себе: скрип ступеней, тиканье напольных часов, редкие звонки, на которые никто не успевал ответить. Джейн привыкла, что её жизнь умещалась в короткие фразы: «Мы в пятницу вернёмся», «Купи что‑нибудь на ужин», «Не шуми, мама работает».

Том не понимал, как они могли столько времени не замечать перемен: как из её комнаты постепенно исчезали яркие мелочи — кружка с котиками, гирлянда, стопка любимых романов; как в чате с подругами она всё чаще писала «потом», а потом и вовсе удалила аккаунт; как её смех, звонкий и лёгкий, будто разбился на осколки и теперь звучал только в старых голосовых. В их доме, где каждый был занят своим спасением от рутины, её тишина стала невидимой.

Однажды Том встретил её у какого-то старого подъезда поздним вечером, когда фонари мигали, как неисправные сигналы тревоги, а сырой лондонский воздух пробирал до костей. Джейн куталась в слишком лёгкую куртку, ткань натянулась, будто была с чужого плеча. Она дрожала не от холода, а от внутренней тряски, мелкой, неукротимой, что выворачивает суставы. Смотрела сквозь него, будто он был прозрачным, размытым пятном на фоне серой стены. Вуд пытался поговорить с ней, но всё было бессмысленно.

-Я сама разберусь, — бросила она, не поднимая глаз, голос царапал воздух, как стекло по металлу. И ушла, оставив его стоять с опущенными руками, с тяжестью в груди, которая не проходила неделями, а только росла, наливалась свинцом.

Несколько раз Том вытаскивал Джейн из передряг — пьяную, дезориентированную, с пустым взглядом, в котором не было ни узнавания, ни благодарности. Один раз он нашёл её на заброшенной автобусной остановке на окраине района: покосившийся навес скрипел на ветру, облупившаяся краска осыпалась хлопьями, а под ногами хрустели осколки бутылок. Рядом валялся смятый билет на автобус — маршрут, который никуда не вёл. Джейн сидела, сжавшись в комок, колени подтянуты к груди, пальцы впились в ткань куртки так, что костяшки побелели. Она бормотала что‑то бессвязное, слова сливались в один глухой шум, как помехи на сломанном радио.