Подлинная любовь

Омар Хайям (или нет)

Сколько бы раз мы это ни делали, я всегда нервничал. Как школьник, нервно потирающий ладони перед первым поцелуем. Вот и сейчас я суетливо переминался с ноги на ногу в заношенных «конверсах»[30], пытаясь унять приятную, но всё же дрожь, и оглядывал напарников.

Второй гитарист и мой кузен по совместительству Дэвид, лучезарно ухмыляясь, ковырялся в смартфоне — скорее всего постил нас на просторах сети и хамил хейтерам в Твиттере. Флегматичный ударник Чэд скрылся ото всех за маской непроницаемости и был преисполнен спокойствия. Басист Джефф пребывал в полной боевой готовности и, как и я, тоже слегка приплясывал в обнимку с ненаглядной басухой — но вернее всего не от волнения, а в предвкушении. Очередной гитарист и бэк-вокалист Алекс, хмурясь, спорил с осветителем, тот же упорно заверял его в чём-то — может, в вечной преданности, я не мог их услышать. За стенами служебного коридора громогласно кричали фанаты.

Вот голос распорядителя церемоний — он донёсся из гигантских динамиков, многократно усиленный, и проник даже сюда, в недра гигантской арены. Я не разобрал ни слова, но стотысячный стадион разобрал, да ещё как — и в экстазе взревел и заскандировал — и вот это я уже разобрал:

— Perfect Plan! Perfect Plan[31]!

Вопли почтенной публики, должно быть, слышал весь Лос-Анджелес. Ну должен был, по моему разумению, потому как циклопические колонны Колизея[32] буквально содрогались от этих криков.

— Давайте, парни! — напутствовал нас Лиам. Каждого из нас он как следует хлопал по спине, когда мы проходили рядом с ним — такой у нашего менеджера был ритуал на удачу. Вот Лиам задвинул и мне промеж лопаток, придав немного ускорения, и прокричал — но уже в гарнитуру:

— Давай, Пит, покажите им своё лучшее шоу!

Я оглянулся на него вполоборота и кивнул. Надо бы показать. Закрывающее шоу тура должно быть лучшим.

Парни уже шагали впереди, а я, словно опьянённый, вышагивая вслед им и навстречу слепящему свету в конце коридора, вдруг поймал себя на мысли, что сегодня пятница — и, стало быть, меня встречают её ночные огни.

Вот я ступил на задымленную пиротехниками сцену — и моя нервозность стала откатываться подобно океанской волне.

Ох, нет, конечно, это не означало, что теперь я был спокоен как удав. Я всегда волновался перед выступлениями. Всегда. Я имел несчастье переживать за всё и за всех на свете. Рой мыслей жалил и раздирал мозг на части. Смогу ли я выступить на должном уровне? Не сорву ли связки посреди припева и не налажаю ли в сложном месте? А если налажают Джефф или Чэд? Или мой кузен Дэвид? Это же особый случай по всем пунктам. Придётся тогда вытурить его из банды? Или этим займётся менеджер, а мне останется лишь стыдливо стоять в стороне, потупив глаза, чтобы ненароком не встретиться с ним взглядом? А если что-то придётся не по нраву нашим фанатам? Но если они не дадут знать об этом явно, а просто перестанут приходить на наши выступления, отдав предпочтение другим группам, свежей крови — более молодым и, быть может, более интересным? И если им не зайдут новые песни с невышедшего ещё альбома — что тогда? Отменять альбом? Отправлять песни в утиль? А время и силы, потраченные на их написание — его-то куда девать? И где найти в себе силы, чтобы не сорваться и продолжить дело своей жизни?

Но это было за кулисами и в технических коридорах. Всё отступало далеко на задний план, едва лишь я ступал на сцену. Не уходило насовсем, нет, но, по крайней мере, не беспокоило меня настолько сильно. Словно выход к зрителям был своеобразным этапом пути, от успешного исхода которого зависело и успех всего, что предстояло. Мы начинали выступление, и все мои тревоги растворялись в музыке и восторге поклонников. Так это работало.

Свет погас. Арена мягко погрузилась в вечернее марево Лос-Анджелеса. Откуда-то снизу вновь пошёл дым, по периметру сцены дали первые залпы фейерверка. Когда-то — мы только начинали выступать на крупных площадках — я не мог взять в толк, где же хранится выпускаемый дым и можно ли запускать фейерверки так близко от толпы. Один из пиротехников долго и нудно объяснял мне все эти вещи, но я так и не понял до конца. В итоге он махнул рукой и сказал: «Не парься, Пит, дыма на всех хватит — всегда хватает, а эти залпы не опаснее бенгальских огней». Я последовал его совету и больше не докучал никому такими вопросами.

— Дамы и господа! — пророкотал эм-си[33]. — Поприветствуйте! PER-FECT-PLAN!

Вой фанатов постарше. Визг девочек-подростков. Люди слились в едином безумном крике. Таким — я свято в это верил — рушили стены Иерихона тысячи лет назад.

Джефф оглянулся на меня, как бы говоря: «Твой выход, Пит!» Я всё ещё был душой этой группы, несмотря на наши с ним раздоры. Джефф всё ещё признавал моё лидерство и не собирался устраивать склоки и дрязги посреди запузырившегося шоу. Я кивнул ему, разбежался и типично по-панковски — максимально подогнув колени, в обнимку с гитарой и с «козой» наперевес — выпрыгнул из клубов дыма к микрофону, стоящему по центру сцены. Синхронно с этим пиротехник дал ещё несколько мощных залпов фейерверка. Люди на арене взвыли в экстазе.

По поверхности моря зрителей качались плакаты с надписями в духе: «Perfect Love», «Nobody’s Perfect», «Perfect 2 Me», «In Perfect We Trust», и, внезапно, «Т###ни меня, Пит!»

Фанаты думают, мы всегда в восторге от этого и упоённо разглядываем их плакаты. Нет, детишки, это не так. Дядя Пит знает, о чём говорит. Когда в глаза бьют софиты, зрителей и их откровения на кусках ватмана или фанеры мы почти не видим. Вот и теперь, я смог что-то разобрать и высмотреть в скопище людей лишь когда свет немного ослаб. Да и по правде говоря, вся эта фанатская бутафория интересна лишь поначалу, на первых концертных турах, к концу второго десятилетия на сцене ты к этому просто привыкаешь настолько, что воспринимаешь это как нечто настолько само собой разумеющееся — ну, словно это омлет с беконом и яблочным сиропом на завтрак.

Мой мандраж прошёл. Не осталось и следа. Расплываясь в ухмылке, я чуть наклонился к стойке и пророкотал:

— Добрый вечер, Лос-Анджелес!..

Фанаты вновь разорвали воздух над стадионом пронзительными криками любви и обожания.

— Это несколько странно, приветствовать свой родной город, но я уже год не был здесь — расписание, знаете ли, обязывало, тур шёл полным ходом. Да и не я один — Perfect Plan всем составом летал и колесил по всему свету, и вот мы здесь — на родине. — Я сделал эффектную паузу. — Эл-Эй, слышишь меня? Мы скучали по тебе.

По стадиону прокатился гул умиления. Я поправился:

— Кроме Джеффа — ведь он канадец.

Люди зашлись в смехе. Довольно саркастичном, как мне показалось. Я решил, что немного перегнул. Лишь бы Джефф не слишком сильно обиделся. Хотя за столько лет можно было и привыкнуть.

— Ладно, я шучу. Надеюсь Джефф слышит меня. Что? — я наигранно поднёс руку к наушнику и склонил голову, а потом поднял взгляд на толпу и поднял вверх большой палец. — Да, звукорежиссёр говорит, что слышит.

Вновь смех прокатился волной по морю людей.

— Скажу вам, по секрету, Джефф и сам там сейчас дико с этого угорает. Но знаете, что действительно важно для нашего басиста? Это его корни. А для него Город Ангелов стал вторым домом с тех пор как он объявился в Венис-Хай. Выпуск 99-го…

— Не может быть! — донеслось из толпы.

— Да-да, выпуск 99-го, — заверил я. — Фото этого ботана до сих пор весит там на доске почёта. Можете проверить…

«А мы проверим!» — раздались выкрики остряков. Как обычно. Всегда есть такие. Я и сам был такой, будучи моложе — разбитным и остроумным, шумным и эгоцентричным — я шёл на всё, чтобы привлечь женское внимание.

Одной-единственной и неповторимой девушки.

— Ладно, я знаю, чего вы хотите! Уже почти всё, правда! — я вдруг подумал, что фанатам могли надоесть мои потуги в жанре стендапа — ведь за столько лет…

— Ещё! Мы хотим ещё, Пит! — заголосили девчонки из первых рядов. Свежее мясо, как назвал бы их циничный Лиам. Свежее денежное мясо. Но я циником не был, а фанатов любил — так что кивнул им, да и вообще всем на арене:

— Нет, серьёзно, вы, наверное, задаётесь вопросом — где же мои кореша? Ваши опасения развеются вместе с этим дымом — ведь это не сольный концерт имени меня, это грандиозное шоу «Perfect Plan Marvelous Tour»!

Я развёл руки — и из клубов дыма не менее экстравагантно, чем я, под оглушительный рёв поклонников появились мои братья по оружию.

Бразды правления я уступил Джеффу — пусть оторвётся и отведёт душу, если не за ведущей партией, то хотя бы на приветственном слове для фанатов.

Пока басист говорил свой приветственный спич, я по привычке обводил чуть отрешённым взглядом первые ряды зрителей в фан-зоне — впрочем, других я и разглядеть-то особо не мог. Смазливые девочки-студентки, кодеры за тридцать из Кремниевой долины, молодые мамаши-домохозяйки — судя по всему, жёны кодеров. Что ж, я в очередной раз готов был отдать должное Лиаму Брайерсу — он знал толк в том, что прибыльно. Панк-рок не был популярен настолько, как поп-панк — и именно потому последний так и называется, а не потому, что он похож на поп-панк. Да, это что-то из разряда дофига заумной философии, которой нас любил попотчевать Алекс.

Мы оседлали прибыльный жанр. И мы идеально выбрали целевую аудиторию — нашими слушателями всегда были самые платёжеспособные слои населения. Подростки и молодые люди всегда жаждали бунта, не совсем показушного, но и не совсем настоящего — ведь настоящее бунтарство и движение поперёк всего пугало неокрепшие умы — ведь в ответ на бунт могли затоптать и не заметить.

А жанр давал его в полной мере — каждый слушатель поп-панка был бунтарём.

Да, такими они были, наши фанаты — скейтеры, студенты, подросшие вчерашние студенты и, разумеется, школьники — словом, все, кому не нравились формальности и запреты, но кто не шёл против общественных устоев в открытую, бросая им вызов лишь опосредованно, в том числе, и, через нас, через нашу музыку.

Она была в меру тяжёлой, но не слишком. В меру драйвовой, но не чересчур. В меру мелодичной, но не до розовых соплей. Многие тексты были протестными, но не радикально. Мы поддевали и шатали режимы, но не свергали их. Мы качали стадионы, но сносили не их, а башни фанатов. А когда шоу заканчивалось, то все расходились, протест для них и рабочий день для нас заканчивался, и бунтари в душе каждого из нас — и слушателя и исполнителя — замирали до следующего раза.

Конечно, по большому счёту, это был сугубо коммерческий жанр. Как и многие другие — глэм-метал, пост-гранж, гангста-рэп или ликвид-фанк. Вот и поп-панк являл собой просто более удачную и лучше продающуюся версию оригинального панк-рока. Вылизанную, отточенную и доведённую до ума с расчётом на ротации по радио и миллионные продажи в сети. Теперь уже в сети.

В общем, для поколения миллениалсов мы были живыми богами, они внимали нам и следовали за нами. И что очень радовало руководство лейбла[34] — они платили нам. Билеты на концерты начинали продаваться минимум за год до собственно выступлений, и разлетались они за считанные минуты после старта продаж. Мы неизменно собирали стадионы — время словно было невластно над нами и над нашей музыкой, всеми правдами и не очень мы держались на пике популярности вот уже много лет как и сдавать своих позиций не планировали. И так альбом за альбомом. Тур за туром.

Джефф дал несколько аккордов, как бы прощупывая аудиторию. И та была готова жадно внимать тяжёлым риффам[35] отпетого канадца. Джефф, улыбаясь, слушал восторженные крики и одобрительный свист, а потом пустил гитару в овердрайв, доводя народ до эйфории — и где-то вдали заплакал горючими слезами зависти малютка Слэш[36]. Я не смог сдержаться и расплылся в ухмылке — ведь я кайфовал от этих его глэмерских выходок канадца, хотя именно они в своё время и стали причиной очередного нашего раздора.

И, кривовато усмехаясь, я вновь и вновь обводил глазами первые ряды.

Улыбка сползла с моего лица подобно снежной лавине, глаза расширились, а сердце заколотилось как никогда быстро, и я чувствовал, как кровь в висках пульсирует в такт с ним. Мне на мгновение показалось, что я сейчас упаду, закружилась голова, и я отчаянно вцепился в микрофон. Посмотрев на него, я даже хотел использовать его почти по назначению и окликнуть по имени, но в изумлении не мог издать ни звука.

Всё те же милые моему сердцу мягкие черты лица, всё та же шикарная каштановая грива, всё тот же игривый взгляд глаз цвета бирюзового льда и всё так же растянутые в чарующей улыбке губы. И всё это — в свете огней ночной пятницы. Здесь, в первых рядах.

Я не мог обознаться — ведь я никогда не бывал обдолбан.

И я никогда не забывал.

Передо мной была Аманда.

* * *

Всё то же. Как будто не прошло двадцати лет.

Огни ночной пятницы. Ревущий стадион. Дрожащие подтрибунные помещения, ведущие ровнёхонько к пятидесятиярдовой отметке.

«Гондольеры» Венис-Хай принимают «Волков» из Ван Найс. Сезон в разгаре. Полным ходом идут игры юниоров.

Неистово колотится сердце в груди, пальцы рук дрожат. Я роняю шлем на бетонный пол.

Мы здесь одни.

Аманда смотрит на меня не так, как мне хочется — не с восторгом или хотя бы с интересом, а лишь с укоризной и недовольством.

Я устаю убеждать и теперь лишь слушаю её.

— Ты не понимаешь слова «нет?» — её звонкий голос не тонет в фанатских криках.

Я судорожно глотаю.

— Мэнди…

— Я не хочу. Ты. Мне. Не. Интересен, — чеканит она каждое слово.

— Ради тебя я — на всё, — я растерян и не представляю, что делать дальше. — Я же всё делал ради тебя. Так, как тебе нравится.

— Я не давала тебе повода. Оставь меня в покое, Пит, — качает она головой. — Между нами ничего не будет. Никогда. Исчезни из моей жизни. Навсегда. Я прошу тебя.

Я медленно разворачиваюсь — не хочу, чтобы она видела наворачивающиеся слёзы — и, не оглядываясь, иду в сторону, противоположную полю. Каждое её слово ранит так глубоко, что остаётся лишь гадать — а может быть ещё больнее? Или всё — и это предел?

Уже на улице у меня подкашиваются ноги, я оседаю на бордюрный камень и больше не сдерживаюсь.

* * *

Однажды мне довелось не спать на протяжении трёх суток. Одни из самых странных ощущений в моей жизни. Каждое телодвижение к концу этого срока казалось мне замедленным, словно мной управляли, дёргали за ниточки как куклу, а я лишь послушно, но с некоторой задержкой, откликался на это. Ватные ноги и руки, лениво и едва ползущие в мозгу мысли.

Вот и теперь со мной творилось то же самое. Как в полубреду я развернулся в пол-оборота к зрителям и, стараясь почти не шевелить губами, сказал:

— Здесь Аманда.

Лиам живо отозвался по гарнитуре.

— Повтори! Что?

Как сомнамбула я послушно повторил:

— Здесь Аманда.

— Какая ещё Аманда? — недоумевая, спросил Лиам.

Я продолжил лениво чревовещать.

— Моя любовь со школьной скамьи.

— О, господи, — протянул Лиам. — Твою-то мать, Питер…

— Лиам, я сам не свой, — я как следует вдавил наушник себе в ухо, словно от этого менеджер стал бы слышать меня лучше. И, главное, лучше понимать. — Я сейчас… не знаю… Кажется, потеряю сознание. Послушай, надо отложить выступление.

Джефф между тем вовсю отрывался, разогревая аппетит зрителей — Джимми Хендрикс[37] смотрел на всё это сверху и одобрительно кивал.

Менеджер оказался крайне не согласен со мной.

— Питер! Твою же, сука, мать! Ты что там себе, падла, удумал? А ну живо прекращай эти п##дострадания! — приказал Лиам. — Ты в край е##нулся? Мы не можем остановить шоу! Сто тысяч людей не станут ждать, они уйдут, подумай об этом! Урон репутации, потеря огромных денег! Ты подумал, как я буду тебя, урода, отмазывать на утреннем шоу какой-нибудь черножопой м##ды?

— Нет, — машинально ответил я.

— С трудом, вот как, сукин ты козёл! — рявкнул Лиам. Я вздрогнул. Но, рискуя вновь огрести от менеджера, продолжил гнуть своё.

— Я не могу сейчас думать, — и это было правдой. — Всё как во сне. Я просто плыву, Лиам. Не могу даже сет-лист вспомнить. И тексты не помню. Это не тот случай, когда всё вертится на языке, стоит лишь услышать музыку. — Я вздохнул. — Пусть уходят, главное, чтобы остался один человек. Понимаешь?

— Австралийский ты обмудок! — менеджер начал здорово сердиться. — Совсем из ума выжил? Тебе же по возрасту ещё не положено! Ты из-за неё бросил футбол, да? Это ведь та самая девка, да? Та тупая шлюха?

— То, что я бросил футбол, пошло мне на пользу, так ведь? — я тоже начал сердиться. Никогда я не понимал людей, которые идут на поводу холодного разума, а не эмоций, упуская возможности. Потенциально лучшие моменты жизни. Таких людей как Лиам. И как Аманда. Когда я трезво мыслил и задавался вопросами — только обрастал сомнениями. Следовал своим чувствам, поддавался спонтанным порывам — и не прогадывал. Почти никогда. Почти. — И не надо её так называть, она этого ничем не заслужила.

— Пит, отыграй концерт, прошу тебя, — попросил меня вдруг Лиам. На удивление мягко и вежливо. — После этого делай, что посчитаешь нужным, можешь даже оставить группу ради неё.

— Серьёзно? — растерянно спросил я.

— Нет! Будь мужиком, бл###! — рявкнул Лиам. — Живо играй свою ссанину в уши, уё#ок!

Я вновь как во сне повернулся — теперь обратно к зрителям. Вновь бросил взгляд туда, где видел Аманду.

Она была там. И это была именно она — не могло быть и тени сомнений.

Воспоминания о ней потянули за собой и воспоминания о том, как был создан Perfect Plan. Ведь в определённом смысле я стал тем, кем я стал не в последнюю очередь благодаря её отказу встречаться со мной.

* * *

— Да забудь ты её, Пит.

Мы с Дэвидом сидели в открытом кафе на набережной в Венис[38], из динамиков за нами ковбои Poison[39] грустно напоминали всем присутствующим, что у каждой розы есть шипы. Это, само собой, не добавляло мне настроения. Я размышлял о том, как жить дальше, а мой дорогой кузен уламывал меня на то, на что я никак не соглашался пойти.

— Пит, вокруг столько девушек, есть куда красивее и интереснее, почему ты так прикипел к этой овце?

Я в задумчивости пожал плечами.

— Я же понимаю, что ты пытаешься мне втолковать, Дэвид, правда, понимаю. Я могу это понять. И её я могу понять — и даже понимаю. Но я с этим не согласен.

— Ага, — многозначительно сказал Дэвид.

— Я не сдамся, ясно тебе?

— Нет? — удивился Дэвид.

— Нет, — подтвердил я.

Дэвид удивлённо прицокнул языком.

— А вот если она… — затянул он.

— Никогда, — отрезал я, не давая закончить. Отчеканил, как и Аманда. — Нет.

— Да уж… Однако, странно, — подытожил Дэвид. — И очень жаль.

Я вяло дёрнул одним плечом — пожимать обоими мне было уже лень. Жаль ему. Да наплевать мне, что там ему.

Калифорнийский полдень был в самом разгаре, светило нещадно припекало, и единственное, чего мне сейчас хотелось, так это скрыться от него и от мира, сползти под стол и остаться там в умиротворяющей тени и тиши. Желательно навсегда.

Слова Аманды всё звучали у меня в голове, отдаваясь болезненным эхом.

Никогда. Навсегда.

И то, и другое — невероятно долгие сроки, в течение которых очень многое может измениться, так что, может, не стоит быть такой уж самоуверенной?

— Жаль, что нет… — повторил Дэвид и добавил, хитро косясь на меня. — Только вот что на это скажут девчонки-группи?

Я, полулёжа на стуле с лениво полуприкрытыми глазами, уже почти готов был приступить к претворению в жизнь своего нехитрого плана по уединению, но это его замечание вдогонку тормознуло меня.

— Кто-кто? — переспросил я.

— Группи.

— Какие ещё группи? Чьи? — я не понимал, почему мне должны говорить что-то чьи-то группи.

— Наши, — терпеливо пояснил Дэвид, словно я был конченым южным дурнем.

— Наши? — я выпрямился на стуле. — В смысле — мои и твои?

— Ага. Наши.

— Но у нас нет группи. У нас ведь и группы нет, — я решительно не мог припомнить, чтобы у нас с Дэвидом была группа, поэтому та лёгкость, с которой он делил шкуру неубиённого ещё зверя меня несколько смущала.

— Это ненадолго, — успокоил Дэвид.

— Ты играешь не настолько хорошо, чтобы выступать перед многотысячной толпой, — на всякий случай напомнил я.

— Поправимо. Тем более, что их вот это не останавливает, не так ли? — Дэвид кивнул в сторону колонок. Теперь посетителей развлекали бодрые мелодии оклендских затейников Rotten[40].

— Ты полегче на поворотах, эй, — шутливо пригрозил я, мне эти ребята в целом доставляли. — И, вообще, я уверен, что ты даже с жанром не сможешь определиться — будешь только мять жопу пару месяцев, а потом сольёшься под предлогом «ну нахер, это всё тупость».

Мы жили в мегаполисе, не в каком-то сельском захолустье, и слушали всё, что только угодно, не ограничивая себя рамками стилей.

— Не смогу, да? — подмигнул Дэвид. — Значит, не смогу?

— Не сможешь, — подтвердил я.

— Вот, — он поднял палец.

— Что? Что ты показываешь? FingerBang?

Дэвид изумлённо уставился на меня, а потом расхохотался.

— Да, техника ловких пальцев! У тебя не отмерло чувство юмора, Питти! Это же круть! — сказал он мне, смеясь и утирая глаза тыльной стороной руки.

— Это, бл###, верть! — ворчливо отмахнулся я. Мне было больно и я собирался вымещать досаду на всех встречных в виде сарказма — кузену не грозило стать исключением в этом плане. — А самые ловкие пальцы на нашем побережье у Снуп Дога, это все знают.

Дэвид снова расхохотался — откинулся на сиденье и едва не перевернулся через голову.

— Да ты охеренно стелешь, мой маленький Осси[41]! — восхищённо простонал он. — Но я имел в виду — «вот, послушай это!»

— Это? — я оглянулся. Что было несколько странно, ведь слышал я не глазами. — Поп-панк?

— Именно, Пит! — покивал довольный собою, а заодно и мною, Дэвид. — Поп-панк. Видишь? Я определился с жанром — и ты даже не посмеешь возразить, ведь сам знаешь — он на коне, вся молодёжь мира прётся от этого звука!

Что ж, он был прав. Я не посмел ему возразить и кивнул, чтобы он продолжил.

— Теперь вновь подумаем над названием…

— «Ручная работа?» — предложил я.

— Нет, Пит, нужно нормальное название, такое, что привлечёт людей, а не оттолкнёт их, я же серьёзно! — Дэвид, и, правда, вдруг стал серьёзным, явно не разделяя моё легкомысленное отношение к его идеям.

— А я что ли похож на весёлого клоуна, мать твою, а? — злобно осведомился я. Но я, разумеется, говорил всё это именно что невсерьёз, а лишь назло ему предлагал крайне дебильные варианты, доводя до истерического смеха. — Такую роль отведёшь мне в группе, братец?

— Ты — соло-гитара, я — ритм-гитара, найдём басиста и ударника, запилим звучное название — и всё в шоколаде! — радостно возвестил Дэвид. — У меня есть парочка людей на примете.

— Группу запилить несложно, — я все ещё не разделял энтузиазм кузена, — а вот записать не лоу-фай[42], а студийный альбом, который будет хорошо продаваться — это надо уметь.

— Альбом сам продаваться не будет, альбом будет продавать менеджер, — поправил меня Дэвид.

— И его у нас нет. Кто захочет работать с зелёными сопляками? И чем ты ему заплатишь — звонкой монетой?

— Все с чего-то да начинают, менеджера найдём, — Дэвид доверительно наклонился ко мне поближе. — Поверь, братец, любое говно можно продать за бешеные деньги.

— Я рад, что ты высокого мнения о нас, правда, — не удержавшись, рассмеялся я.

— Ну, наконец-то! — воскликнул Дэвид. — Ты смеёшься! Радуешься жизни! Лови этот момент, дурень, и живи им! Ведь однажды до тебя дойдёт, что уже немного поздно — тебе под сорок, а ты всё такое же унылое одинокое говно.

— Опять говно? — притворно заныл я. — Почему ты говоришь об этом всё время? Что у тебя за говнозависимость?

— Ну, хватит, ты, Унылка! Встряхнись-ка! — Дэвид решительно встал. — Есть у меня идея… Давай, поехали.

— Куда, о, мой капитан? — убито спросил я. Мне опять захотелось под стол.

— К Джеффу Холлису.

* * *

— Идеальный план, — без обиняков заявил я. — Просто ох##нный, если я правильно всё понял.

Давно хотел процитировать Чувака Лебовски[43], да всё случая не выпадало.

— Вот неудивительно, что Аманда отшивала тебя раз за разом, — сказал Дэвид, поражаясь моей мнительности. — Откуда столько негатива? Всё должно получиться. И, да — идеально. Ты правильно понял.