Обитель выживших. Том 3

— Так Прохор и есть, — дед даже удивился вопросу. — Почитай, тридцать годов староста. И отец его старостой был. У нас это... по роду идёт.

Он вдруг засуетился, сгрёб прутья в охапку и поднялся.

— Заговорился я с вами. Дела ждут.

И заковылял за угол избы — на диво шустро для своих лет.

— Кхе… Слыхал? — вполголоса сказал Филин, когда дед скрылся. — «Не любит, когда языками чешут». То-то они все по домам шкерятся. Боятся они его, Беркут. Всем селом боятся.

— А кланяются в пояс, — кивнул я. — Заметил?

Пройдя село насквозь, мы вышли на дальнюю окраину. За последними дворами открывалась большая поляна, расчищенная и ровная, как плац.

Посреди поляны возвышался ещё один деревянный идол.

Он был куда больше того столба, что торчал во дворе у Прохора, — метра в три, не меньше. На цельном потемневшем стволе тот же грубо вырубленный лик: глаза-щели, борода клином, — только здесь лоб истукана был перехвачен резным венцом, а по всему столбу сверху вниз бежали строчки странных знаков — косые кресты да колёса с шестью спицами. У подножия идола лежал плоский серый валун размером с хороший стол, и по его бокам тянулись тёмные ржавые потёки, будто камень когда-то обильно поливали чем-нибудь вроде отвара и он не отмылся. Вокруг поляны, полукругом, через равные промежутки были вкопаны в землю валуны поменьше, а на шесте у края билась на ветру выцветшая красная лента.

Перед камнем, прямо на земле, стояли глиняные миски с давно испортившейся снедью, над ними лениво гудели мухи. Рядом темнело старое кострище с грудой золы.

— Это что ещё такое? — Филин упёр руки в бока, разглядывая истукана. — Они что, язычники?

— Не знаю, — задумчиво проговорил я, обходя плоский камень и стараясь не наступать на миски. — Про это Прохор ничего не рассказывал. Но надо будет вечером расспросить.

Сзади послышался топоток. К поляне подбежали несколько мальчишек — босых, в холщовых рубашонках, но на саму площадку они не ступили: встали перед крайними валунами, как перед невидимым забором, и уставились на нас во все глаза.

— Эй, парни! — окликнул Филин. — А что это у вас тут за место такое? — Он ткнул пальцем в сторону камня. — Вы тут что, жертвы приносите?

И сам усмехнулся своей шутке.

Мальчишки не ответили. Переглянулись — и бросились врассыпную.

Мы потоптались ещё немного, размышляя, что это за место, и двинулись обратно к дому Прохора. Шутка Филина отчего-то не шла у меня из головы.

* * *

Искра уже сидела на лавке во дворе вместе с Марфой и ещё двумя женщинами — они играли с малышом. Увидев меня, она поднялась и подошла.

— Мальчика хочет взять к себе одна из женщин, — сказала она и кивнула на дородную бабёнку с русой косой, румяную и улыбчивую. Та как раз подкидывала мальца кверху, и он радостно верещал на весь двор. — У неё своих трое, один как раз примерно его возраста. Ему, наверное, тут правда будет лучше, чем с нами. Ты не думай, я не хочу избавиться, просто…

Говорила она правильные слова, а в голосе сквозила грусть.

— Не переживай. Ребенку семья нужна. А что мы можем ему дать? — я приобнял ее за плечи, стараясь приободрить. — Тем более, ты сама говоришь: у них ему будет лучше. Сыт будет, с детьми поиграет.

Искра задумалась.

— Пусть пока у них побудет. А дальше посмотрим… Вдруг ему не понравится? Или по мне скучать будет? Тогда мы его сразу заберем обратно, да?

Она с надеждой посмотрела на меня, будто ждала согласия оставить ребенка себе в случае чего.

— Поживем-увидим. Плохо будет — обязательно заберем, — ответил я, хотя сам прекрасно понимал — куда его забирать? Худшей компании, чем мы сейчас, для него сложно представить. Постоянно в бегах, спасаем свою шкуру, и не только от молчунов, как все прочие. А тут, вон, люди живут себе мирно, спокойно и бед не знают.

Тут из избы вышел Прохор.

— Ну как, прогулялись? — поинтересовался он, щурясь на солнце.

— Прогулялись, — ответил я. — А что ж ты нам не сказал, что сам здесь староста?

— А чего говорить? Мы люди кроткие, не привыкли себя напоказ выставлять. Да вы и так сами бы все узнали.

— Ты говорил, что можете поселить нас в пустом доме. На время, пока.

— На время или насовсем. Это как вам угодно будет. Неволить не станем. Пойдёмте, провожу. Вы ведь устали, вам отдохнуть нужно с дороги. А вечером снова соберёмся — у нас нынче есть повод, — загадочно произнёс он и погладил бороду. — Так что, как солнце за горизонт клониться начнет, жду вас снова у себя в доме.

Глава 4

— Есть у меня мысль, как достать из чертовой клетки пистолет, — вдруг заявил Кнут, разглядывая камеру с молчунами. — Только шваброй разжиться надо.

— Шваброй подтянуть? — усмехнулся Вова. — Ничего поумнее придумать не мог? Гениальный план..

— А ты не зубоскаль! — Кнут посмотрел на Вову так, что тот чуть не поперхнулся. Ухмылка вмиг слетела с его лица. — Швабру, говорю, тащи!

— Да хрен знает, есть ли она тут вообще, — парень развел руками. — Как-то не до уборки было…

— А ты поищи.

Кнут снова посмотрел на него исподлобья, и тот молча удалился на поиски.

Инвентарь нашелся в подсобке — старая швабра буквой «Т» с крепким деревянным черенком. Кнут, однако, конструкцией не удовольствовался: открутил перекладину, расщепил ножом торец черенка и вбил в расщеп рукоять ножа. Потом стык намертво стянул медной проволокой, а поверх еще изолентой из стола дежурного. Получилось копьё — корявое на вид, но вполне опасное. Кнут взвесил его в руке, примерился, сделал пару колющих движений в воздухе и остался доволен.

— Да я тут уже пробовал всякое, — скептически заметил Вова, наблюдая за ним. — И крюк из проволоки гнул, и палкой подтягивал. Без толку. Вот увидишь, ничего не выйдет.

— Не гунди под руку, — буркнул Кнут.

— Я просто предупредил, — нахмурился ППС-ник.

А Кнут отметил, что парень сильно изменился, кроме хромоты прибавилась ещё и какая-то хотя бы зачаточная твердость в характере. Он же был таким трусом…

— Ты, говоришь, подтягивал. А я их проредить хочу.

— Как — проредить?

— Молча.

Кнут тем временем приблизился к решетке. Молчуны толклись за прутьями плотной серой массой, и пистолет лежал на прежнем месте — у них под ногами, у дальней лавки на расстоянии от прутьев метра в полтора. Рукой не дотянешься, да и руку эту тебе оторвут вместе с плечом.

— Дай Бог, сработает твой план, — Дионисий, наблюдавший за приготовлениями, перекрестился и на всякий случай встал рядом с Кнутом.

За последние недели священник тоже сильно изменился. Все реже стал обращаться к богу, почти перестал креститься. Как будто что-то переломилось в нем после того, как он убил своего первого молчуна.

— В нормального человека превращаешься, батюшка, — как-то раз пошутил Кнут. — Хоть какой-то толк от тебя теперь есть. Спину прикрыть уже сможешь.

И сейчас Кнут недовольно покосился на Дионисия, но промолчал.

— Так, — распорядился он. — Вы двое встаёте у решётки и шумите. Орите, стучите — что хотите делайте, лишь бы эти к вам полезли. А я их буду по одному гасить. Поехали!

— Только гляди, — предупредил Вова, — там среди них бугай есть, он опаснее других будет. Здоровый, как шкаф. С ним поаккуратнее.

— Разберёмся и со шкафом, — отмахнулся Кнут.

Подошли к камере почти вплотную. Молчуны за решёткой сразу задвигались, потянулись на звук. Дионисий забарабанил ладонью по прутьям, Вова засвистел и заулюлюкал, и вся серая масса разом попёрла на решётку — скрюченные пальцы полезли сквозь прутья, раскрылись рты.

Кнут перехватил копьё поудобнее и начал работать.

Бил он методично, как на конвейере: примерился — ткнул. Первого достал точно в глаз, и тот осел под ноги своим. Второго — туда же. Третий повернулся боком — и получил в висок. Кого в глаз, кого в висок — как получалось, так и бил, и бледные тела оседали на пол одно за другим. Скоро у решётки навалилась целая куча, и бить стало труднее: мёртвые мешали живым, живые лезли по мёртвым, а лезвие всё чаще соскальзывало.

А потом перед Кнутом оказался детина покрепче остальных — на голову выше, с бычьей шеей. Тот самый, видно, о котором говорил ППС-ник. Кнут ткнул ему в лоб, но удар вышел вскользь: лезвие чиркнуло по кости и ушло в сторону. Молчун резко перехватил черенок и дёрнул на себя.

Кнута с размаху припечатало к решётке.

Он пытался вырвать копьё, но тут в него вцепились со всех сторон — за рубаху, за руки — и потянули, вдавливая в прутья. Ткань затрещала. Десятки пальцев тянули его в камеру, как будто решив пропустить через мясорубку.

— Твою мать! Ну же! Помогите! — прохрипел Кнут. — Держат, суки!.. Сам не выберусь…

Вова с Дионисием переглянулись. Ещё немного — и Кнута разберут на куски, даже не выходя из камеры.

Стрелять через решётку Вова не рискнул: Кнута ведь прижало к прутьям вплотную. Да и бессмысленно это — патронов всё равно на всех не хватит. Тогда он сорвал с пояса связку ключей и кинулся отпирать дверь камеры.

— Ты что творишь?! — ахнул священник.

— Другого способа нет. Ты же видишь, что они сейчас на части его раздерут!

Дверь распахнулась. Вова ворвался внутрь, с порога сшибая прикладом автомата ближних тварей, Дионисий влетел следом и заработал монтировкой. Молчунов в камере оставалось ещё много, и часть их, почуяв открытую дверь, хлынула наружу, в коридор.

Дионисий с хрустом обрушил монтировку на одного из державших Кнута молчунов, проломив ему голову с первого удара. Затем занялся вторым. Вова стрелял в остальных одиночными, метя четко в голову. Наконец, Кнута удалось освободить из цепких «объятий» молчунов. Он отпрянул от решетки, выхватил из-за пояса нож и стал отбиваться от молчунов, успевших освободиться из камеры и заходивших к нему со спины.

— Уходим! — крикнул Вова и тут же нырнул к полу, выхватил из-под ног тварей тот самый пистолет, за которым они охотились.

Они с Дионисием вывалились из камеры, расшвыривая цепляющихся молчунов.

— Валим отсюда, живо! — поддержал Кнут, тяжело дыша.

Рубаха на нём висела клочьями, на предплечьях вздувались багровые борозды от ногтей, а на запястье кожа была местами разодрана, так что на старый линолеум капала кровь.

Они бросились по коридору к выходу, а следом, натыкаясь на стены, валила освободившаяся стая. У Вовы, к счастью, были при себе ключи и от входной двери: он на бегу нашарил нужный, лязгнул замком — и, едва все трое вывалились на улицу, захлопнул за собой стальную дверь.

Изнутри в неё тут же заколотили.

Троица отбежала за угол здания и встала отдышаться. Вова стоял, привалившись к стене, и смотрел на зарешеченные окна первого этажа, за которыми теперь металась его собственная стая — цепные псы, как он их называл.

— Ну вот и всё, — Кнут согнулся, упёршись ладонями в колени, и перевёл дух. — Освободились твои сторожевые псы. Считай, я твоих соседей расселил.

— Ты меня без жилья оставил, — хмуро отозвался Вова. — Мне туда теперь не сунуться. Ни за припасами, ни за вещами. Всё там осталось. И все из-за какого-то дурацкого пистолета.

— Кстати, ствол-то удалось забрать?

Вова поднял руку с добычей, повертел.

— Удалось.

— Дорогая, правда, вышла игрушка. — Кнут оглядел свои располосованные руки. — Чуть шкуру за неё не отдал.

— Царапины промыть надо, — сказал Дионисий, глядя на содранное запястье. — А то как бы заражение не началось.

Он с сомнением посмотрел на Кнута, вспомнив про рану Егора и его странное преображение. Но развивать тему дальше не стал. Не время и не место.

Кнут тем временем взял из рук Вовы пистолет, повертел в руках, извлек магазин, подозрительно легкий. Он оказался пустым.

— Сука-а-а! — прорычал Кнут и с силой зашвырнул пистолет в кусты. — Чуть не сдохли возле этой гребаной камеры, и получается, что всё зря!

Он в бессильной ярости сполз по стене на асфальт и обхватил голову руками.

* * *

Попетляв по лесной тропе неизвестно сколько времени, Леший выехал на широкую дорогу и широко ухмыльнулся: асфальт! Значит, он выехал на какую-то трассу, а раз так, то на ней и указатели найдутся, а по ним он уж как-нибудь сориентируется.

Куда ехать, он, правда, представлял смутно. К Тимуру возвращаться было не с чем: институт потерян, профессор и Беркут сбежали, всех бойцов, каких не застрелили, разодрали молчуны. За такие новости Тимур с него точно шкуру снимет. Значит, сначала нужно отлежаться, залечить ногу, разжиться патронами — а там видно будет. Мир большой, а Леший в нём человек не пропащий.

Он уверенно вырулил на дорогу и поехал куда глаза глядят.

Минут через пятнадцать джип вдруг дёрнуло, руль рвануло из рук, и передок с хлопком осел. Машину повело, понесло юзом. Леший вцепился в руль, выкручивая против заноса, и кое-как выровнялся. Встал на обочине, не перевернувшись и не слетев в кювет.

— Дьявол! — прорычал он и долбанул кулаками по рулю. — Какого хрена?!

Он выбрался из машины и захромал назад по дороге — туда, где джип перестал слушаться. На асфальте, растянутые цепочкой поперёк полосы, валялись самодельные шипы-ежи: гвозди-двухсотки, перекрученные и сваренные звёздами. Оба передних колеса сдулись, собрав на себе «ежей» – такие дыры не заклеишь, даже если б было чем.

Леший осмотрелся. Дорога была пустынна в обе стороны, в округе — ни души.

— Что за... мать твою, — проговорил он. — Какой урод насыпал на дорогу шипов. Урою…

Шипы кто-то нарочно разложил поперек, это было очевидно: не рассыпал, а именно разложил, с умом, на всю ширину полосы. Кто-то хотел, чтобы машины здесь останавливались. Только кто и зачем?

Леший решил обшарить джип напоследок — вдруг найдется что-то полезное. На его удачу в машине нашлись два рюкзака, битком набитых разными полезностями. В них были консервы, веревка, фонари, спички, пара ножей и много всего нужного.

«Так, — подумал Леший. — Два рюкзака нести задолбаешься, да еще и нога хандрит… хоть в них и полно добра, но один придется оставить. Эх, жаль…»

С этими мыслями он закинул за спину один рюкзак, выбрав его наугад, чтобы не терять время, а второй оставил в машине. Вытащил карабин — патронов в нём не было, и толку от него теперь, как от палки, вот пусть палкой и послужит. Осмотрелся и решил идти в ту же сторону, куда направлялся изначально. Делать нечего — придётся пешком. Нога ныла и дёргала при каждом шаге, но выбора не оставалось. Опираясь на карабин, Леший поковылял по пустынной дороге.

Асфальт скоро кончился, и дорога перешла в грунтовку. А ещё через сотню шагов грунтовка разошлась надвое, и обе колеи уводили в лес.

На развилке торчал вкопанный столбик с двумя дощечками. На верхней чем-то красным, давно потемневшим до бурого, было выведено: «ТЕМ, КТО ХОЧЕТ ЖИТЬ», и стрелка указывала налево. На нижней тем же бурым значилось: «ТЕМ, КТО ХОЧЕТ УМЕРЕТЬ БЫСТРО», и стрелка указывала направо. Буквы были кривые и размазанные.

— Прям как в сказке, — хмыкнул Леший. — Направо пойдешь — коня потеряешь… Затейники, с-сука…

Он постоял, переводя взгляд с одной дощечки на другую. Потом двинулся направо — туда, где пророчили быструю смерть. Логика у него была простая: где сулят жизнь — там и ловят. А где пугают смертью, туда дураков не ждут.

Дорога постепенно сужалась, начала петлять между деревьями, и Леший пошел совсем медленно. А потом в траве что-то блеснуло.

Он осторожно приблизился и присел. В жухлой траве, присыпанный листьями, лежал медвежий капкан — здоровенный, с зубьями в палец. Леший ткнул в капкан прямо стволом карабина. Дуги сомкнулись с таким лязгом, что он невольно отшатнулся.

— Зубы об меня обломаете.

Он содрал капкан со ствола и швырнул его подальше в траву. Двинулся дальше.

Дорога уходила в чащу и всё не кончалась. Леший ковылял по ней, опираясь на карабин, и вслушивался в лес: тихо, только птицы перекликались в кронах. Птицы — это хорошо, при молчунах-то птицы молчат. И вдруг земля перед ним расступилась.

Он ухнул вниз.

Пролетел два собственных роста и с маху приложился о дно плечом и бедром. Воздух выбило из груди; несколько секунд он не мог вдохнуть — только разевал рот, как рыба на песке. Потом лёгкие продрало первым глотком воздуха, и он полежал ещё, не шевелясь, прислушиваясь к телу. Осторожно ощупал себя, снял со спины рюкзак.

— Фух... Слава богу, вроде, цел.

Нога отозвалась на падение злой, дёргающей болью — теперь она заныла вдвое сильнее прежнего. Леший поднял голову. Над ним, метрах в трёх, светлел неровный квадрат неба, обрамлённый краями ямы. Ловчая яма, выкопанная на совесть и замаскированная сверху: стенки отвесные, сырые, гладко подрезанные лопатой — не за что уцепиться. Он всё же попробовал: упёрся здоровой ногой, заскрёб пальцами по земле, подтянулся на полметра — и съехал обратно, обрушив вниз пласт сырой глины. С целыми ногами и то не вылезешь, а с его лодыжкой — и думать нечего.

Позвать на помощь, мелькнула простая мысль. Он тут же её отогнал. Кто придёт? Тот, кто рыл эту яму? Такой поможет — костей не соберёшь. А вернее всего на крик явятся молчуны, что бродят по округе, — и тогда ему конец: один, без патронов, с поврежденной ногой. Боец из него теперь так себе.

Леший сел на дно, привалился спиной к сырой стенке и прикрыл глаза. Нужно было собрать мысли в кучу и решить, как быть дальше. Солнце понемногу переползало по квадрату неба, где-то наверху ветер шуршал в кронах деревьев. Время потянулось бесконечно долго.

К ночи похолодает, земля отсыреет ещё сильнее, и сил на попытки останется меньше. Значит, вылезать надо засветло. Можно надолбить прикладом ступеней в стенке — глина мягкая, должна поддаться. Он уже примеривался, с какой стенки начать, с той, что за спиной, или с той, на которую пока смотрит, когда наверху хрустнула ветка.

Он всё ещё сидел, глядя на квадрат неба, — и вдруг над ямой замаячило.

Молчун.

Ужас сковал Лешего. Тварь же плелась по тропе и, похоже, не заметила, что земля кончилась: молчун шагнул в пустоту и рухнул вниз — в ту же яму, в полуметре от Лешего. И тут же, ощерившись, вскочил на ноги.

Леший окаменел. Ни звука. Ни вздоха. Молчун стоял вплотную — протяни руку, достанешь. Тварь его не видела, только нелепо вертела башкой, вслушиваясь в темноту. Леший, вжавшись в стенку, дышал через раз, лихорадочно соображая, что предпринять. Потом медленно, по сантиметру, поднялся вдоль стенки, так же медленно отодвинулся и осторожно перехватил карабин за цевьё.

Он мельком глянул на рюкзак, что валялся рядом. Неплохо бы глянуть, может, там есть нож или что-нибудь острое. Там, у машины, он не стал рассматривать содержимое, чтобы поскорее смыться, ведь кто-то же расставил ежи на дороге. Теперь пожалел об этом. Да и времени выуживать что-либо из рюкзака сейчас не было. Еще секунда и молчун окончательно освоится и заметит его.

Леший размахнулся — и со всей силы ударил тварь прикладом по голове.

Молчун дёрнулся и упал, но череп остался цел, крепкий оказался на удивление. Так что обратившийся заворочался и стал подниматься снова. Тогда Леший перехватил карабин обеими руками и принялся долбить прикладом в голову — раз за разом, с хрипом, не давая встать, пока голова твари не превратилась в месиво. Когда молчун перестал шевелиться, Леший сам едва не рухнул рядом: руки дрожали, в ушах звенело. А шум от этой возни стоял, наверное, на весь лес.

И действительно, не успел он отдышаться, сверху тут же рухнуло что-то тяжёлое.

Лешего смяло, придавило к земле, в голове помутилось. Он рванулся из-под навалившейся тяжести, отполз к стене и увидел: рядом поднимался с земли ещё один молчун, свалившийся в яму следом. И этот был не чета первому: он смотрел прямо на Лешего и уже тянул к нему руки. Он видел добычу.

Короткий бросок, и молчун навалился и вцепился ему в горло. Пальцы сдавили кадык, в глазах поплыло, Леший захрипел, царапая серые запястья.

“Ну все, конец”, — успел подумать он.

Перед глазами уже плыли круги.

Вдруг голову твари с характерным всхлипом что-то пронзило насквозь. Это что-то вошло точно в макушку. Молчун обмяк и завалился набок.

Леший, кашляя и держась за горло, посмотрел вверх.

Над ямой стояли трое. Первый — кряжистый мужик в кожаной косухе, с русой бородой и весёлыми пустыми глазами — как раз вытягивал из ямы своё копьё: длиннющее, самодельное, с примотанным проволокой жалом из арматурной заточки. Второй, худой и дёрганый, в спортивных штанах и замызганной толстовке, скалил гнилые зубы. Третий стоял чуть позади — здоровенный, сутулый, с длинными, как у обезьяны, руками — и молчал.

— Повезло тебе, — хмыкнул кряжистый, разглядывая Лешего сверху. — Хотя... это с какой стороны еще посмотреть.

Дёрганый мелко захихикал, будто услышал что-то смешное.

Сверху сбросили корявую лестницу из жердей, и Лешему помогли выбраться из ямы.

* * *

Тяжело переводя дух, он, наконец, вылез наружу, открыл было рот — поблагодарить, — но договорить не успел. Сзади коротко свистнуло, затылок взорвался болью, и сознание тут же померкло.

Очнулся он в темноте. Сколько прошло времени — трудно определить. Но, судя по всему, уже была ночь.

Голова гудела, затылок горел так, что нечего было и думать проверять его на ощупь, во рту стоял медный привкус. Руки затекли до бесчувствия — он попробовал шевельнуть ими и понял, что связан: запястья стянуты за спиной, лодыжки тоже прихвачены верёвкой. Глаза поначалу не различали ничего, вся темнота будто бы плыла клочьями и даже эти клочья двоились, только где-то рядом, в черноте, раздавался стон — протяжный, слабый.

— Кто здесь? — просипел Леший.

Стон повторился. Леший пополз на звук — по-червячьи, отталкиваясь коленями. Глаза понемногу сфокусировались.

Когда взгляд прояснился, Леший осмотрелся по сторонам. Как оказалось, он был в сарае. Снаружи уже стемнело, но лунный свет попадал сквозь щели внутрь помещения, слегка освещая окружающую обстановку. У стены громоздились какие-то бочки, с балки свисали крюки — обычные хозяйственные крюки, на каких вялят крупную рыбу или подвешивают туши. В воздухе висел тяжёлый дух — прелая солома, кровь и что-то ещё, мерзкое, от чего желудок так и подкатывал к горлу.

А потом он разглядел то, что лежало в углу. И похолодел.

На полу, на грязной соломе, лежал человек. Руки и ноги его были обмотаны бурыми тряпками — только вот рук и ног как раз и не было. Из тряпок торчали короткие культи: по локоть, по колено. Перетянуты они были сыромятными ремнями и грубо прижжены — этого человека не лечили. Ему просто не давали истечь кровью. Леший так и застыл в оцепенении, не решаясь приблизиться. Ужас сковал его до кончиков пальцев. Он многое повидал на своем веку, казалось, ничто уже не может удивить или испугать его, но это зрелище вызывало животный страх, парализующий все тело.

Леший, наконец, решился и подполз ближе, боднул лежащего в плечо. Мужчина — лет сорока, может, чуть больше, с посеревшим лицом и спёкшимися губами — был в полузабытьи. Леший тряхнул его сильнее. Веки изувеченного дрогнули, приоткрылись; взгляд поплавал бесцельно и лишь потом сфокусировался на Лешем.

— А... новенький, — с усилием выговорил человек. — Видишь... что они со мной сделали?.. И ты... тоже...

Он вдруг странно оскалился — и так и замер с этим оскалом. Глаза уставились в одну точку.

— Эй. — Леший боднул его сильнее. — Эй, мужик. Ты что... окочурился, что ли?

Голова пленника безвольно свесилась набок.

Леший лихорадочно завозил запястьями в путах. Верёвка была затянута со знанием дела — не пеньковая гниль, а капрон, такую и зубами не возьмёшь. Он огляделся в поисках хоть чего-нибудь острого — гвоздя, железки, стекла, — и взгляд его снова упёрся в крюки под балкой. Для кого-то они уже пригодились.

И тут лязгнул засов.

Дверь сарая отворилась, впустив полосу света, и внутрь вошли двое — из тех, что вытащили его из ямы: кряжистый с копьём и дёрганый. Оба с ружьями. Они прошли мимо Лешего к углу, и дёрганый ткнул лежащего ногой в бок. Тот не шелохнулся.

— А, чёрт. Сдох, — буркнул дёрганый без всякого выражения, будто говорил о протухшем мясе. — Надо избавиться, пока совсем не развонялся.

Кряжистый повернулся к Лешему. Оглядел его с головы до ног, как барышник – лошадь, и оскалился в улыбке.

— Ну ничего. Сегодня, вон, свеженькую добычу поймали.

И направился к Лешему.