Обитель выживших. Том 3

— Пешком вдоль берега долго, — заметил Филин.

— А кто говорит, что пешком? Плот сладим. Река сама понесёт — знай правь.

Мысль всем пришлась по душе, и за дело взялись в то же утро.

В хозяйственной палатке среди прочего добра нашлись ножовка, топорик на длинной ручке и целый моток капроновой верёвки — туристы, царствие им небесное или же благополучного пути, смотря по тому, где они всё же, собирались явно основательно. Ефим первым делом повёл нас по берегу и с ходу забраковал три дерева из четырёх.

— Сырое бревно в воде — что утюг, — поучал он, постукивая обухом по стволам. — Нам только сухостой нужен. Вот, гляди: кора отслоилась, звенит — это наше.

— Ты как говоришь, будто всю жизнь в глухой деревне прожил, лес валил да рыбу ловил, — пошутил Филин. — Городской же, вроде? Наверняка твое общение с природой-матушкой ограничивалось лишь вылазками на дачу?

— Ну не скажи… — покачал головой Ефим. — Когда помоложе был, и на рыбалку ездил, и в тайгу за шишками да грибами.

— Молодец, дед. Видишь, как оно теперь всё пригождается, а кто бы знал.

— А ты поживи с мое… — деловито прищурившись, ответил Ефим.

Свалили несколько сухих сосен, каждую отмерили метра по четыре и распилили, срезали сучья. Брёвна вышли толщиной с хорошее ведро — не тяжеловесы, но и не хворост. К воде таскали волоком, вдвоём-втроём, и к вечеру первого дня все бревна лежали рядком у самой кромки. Руки отваливались, спины не разгибались — зато материал был готов. Поработали сегодня плотно.

Все следующее утро крепили и вязали. Ефим командовал по-хозяйски: брёвна уложили на два поперечных подтоварника, и он показывал, как тянуть верёвку восьмёркой, с оттяжкой, чтобы узел не полз. Тут же вырубили и пару шестов подлиннее.

Искра же возилась с малышом. Он к ней как-то удивительно быстро привязался. Профессор был на подхвате — подавал, придерживал, путался под ногами и дважды чуть не утопил топорик. Что тут скажешь — человек науки. К хозяйственным делам не приспособлен.

Ночами дежурили по очереди. Иногда ветер колыхал подвешенные банки, и от их звяканья сон слетал мигом, казалось, идёт кто-то. Но обходилось: лагерь стоял тихий, никто не появлялся.

К уходу мы тоже подготовились загодя. Набили три рюкзака продуктами и водой, сложили всё, что нашли в лагере: спички, ножи, фонарики, остаток верёвки, котелок да аптечку.

Мальчуган наблюдал за всем этим почти что молча, да и вообще оказался на редкость спокойным. Ходил за Искрой повсюду, как хвостик, держась за штанину, а на руках у неё и вовсе затихал. И всё время молчал. С того первого «мама» в палатке он не произнёс больше ни слова — даже когда к нему обращались, только смотрел серьёзными глазами.

— Откуда ж ты взялся, а? — рассуждала Искра, перебирая его светлые волосёнки. — Кто ты такой? Почему тебя одного здесь бросили? Как они могли, сволочи?

Малец в ответ только молчал, то и дело засовывая палец в рот.

Профессор понял, что в нашем деле от него толку мало, и переметнулся к Искре, помогать с ребенком да картошку чистить.

Мальцу особенно понравились очки Слободского, которые он каждый раз пытался сдернуть у того с носа, когда профессор наклонялся к ребенку или брал на руки. Но ни разу они ещё ему не достались, каждый раз ученый ловко, хотя и с некоторой тревогой на лице, уклонялся.

* * *

К вечеру второго дня работы плот был почти готов. Оставалось спустить его на воду. Мы с Филином как раз подтягивали узлы, Ефим помогал — и тут в кустах за лагерем послышался шорох.

Мы насторожились и притихли.

— Показалось, поди, — шепнул Ефим.

Конечно, когда долго ко всему прислушиваешься, то может быть и такое, а всё-таки мы затихли и выждали. Шорох повторился — и теперь он был ближе.

— Нет, не показалось, — проговорил я вполголоса, чтобы слышали только Филин и Ефим. — Значит так. Живо. Как планировали: сгребаемся и уходим.

— Так мы ж еще не закончили, — обеспокоенно проговорил Ефим. — Надо проверить, выдержит ли нас.

— Поднимаемся, — скомандовал я. — И к берегу. Искра — за мной, надо забрать вещи из палатки.

Стараясь не шуметь, мы прихватили рюкзаки и оружие и двинулись к воде. Профессор взял малыша на руки и засеменил следом. Я подбежал к Филину и Ефиму — помочь спустить плот. Он у нас сразу стоял на бревнышках.

— А ну навались! — скомандовал я и поддел шестом, как рычагом.

А кто-то тем временем добрался до «сигналки».

— Молчуны! — выдохнула Искра.

По лагерю рассыпалось звяканье банок, и на несколько секунд всё стихло: твари встали, как вкопанные, сперва не понимая, откуда звук, где искать его источник. Потом за деревьями затрещало снова, и стая попёрла прямо на палатки.

— Крайнее бревно не держится! — прошептал Филин, налегая на бревно коленом. — Узел не дотянули!

— Вяжи как есть! — прошипел Ефим, накинул петлю поверх, дёрнул на себя. — На живую! Потом перетянем!

Общими усилиями плот всё-таки столкнули, но крайнее бревно так и осталось прихваченным наспех.

Мы покидали поклажу. И тут неожиданно малыш засмеялся.

Звонко, на весь берег — что-то его, видно, позабавило, то ли самые разные вещи в одной куче, то ли плеск волн. И молчуны разом взяли звук: треск за палатками сорвался в топот, и на берег из зарослей высыпали серые фигуры. Их с каждой секундой становилось все больше.

— На плот! — крикнул я, уже не таясь. — Быстрее!

Мы позапрыгивали на брёвна, я схватил шест — молчуны уже подбегали к воде.

— О господи! Кто знает, они плавать умеют? — испуганно проговорила Искра, прижимая к себе мальца.

— Вроде бы, нет, — ответил я, упирая шест в дно. — Сейчас узнаем точно.

Я оттолкнулся что было сил, и плот пошёл от берега. Молчуны посыпались в воду следом. Они лезли всё дальше, тянули к нам руки, бредя уже по пояс в воде, затем по грудь, а первые, кто сунулся на глубину, начали захлёбываться. Плавать они всё-таки не умели. Но вместо того, чтобы повернуть назад, они упрямо лезли за плотом — и тонули один за другим, беззвучно уходя под воду.

Несколько тварей успели-таки вцепиться в край плота, и пришлось сбивать их шестами, молотя по пальцам, по головам, пока течение не подхватило нас всерьёз и не оторвало от мелководья.

А потом мы заметили ещё одного.

Он плыл следом за плотом по-собачьи, ходко, уверенно выгребая против волны.

— Посмотрите, — прошептал профессор. — Это же человек. Наверняка человек: молчуны ведь не умеют плавать.

— Что ты городишь? — перебил Филин. — Какой, на хрен, человек? По-твоему, нормальный человек будет разгуливать голым посреди стаи в лесу?

— Но взгляните: он плывёт вполне осознанно! У него рефлексы человека!

Пловец тем временем приблизился, и мы разглядели его лицо. И засомневались: не было в этом лице ни привычного остервенения, характерного для этих тварей, ни жуткого оскала, ни напрочь опустевшего взгляда — обычное, почти человеческое лицо.

— А глянь, и вправду, вроде, человек, — проговорил Ефим, прищуриваясь, и шагнул тихонько ближе, к краю плота, чтобы получше рассмотреть пловца.

Мы замедлились, подгребая шестами. Пловец подошёл к плоту вплотную, уверенно ухватился за бревно и стал подтягиваться. Я протянул ему шест — помочь.

— Эй! — окликнул я его, но в ответ тишина.

И он тут же оскалился и вцепился в шест зубами и обеими руками. Намертво, как бульдог.

— Сука! Да никакой это не человек! — Филин подскочил ко мне и со всей силы ткнул в него своим шестом. — Тварь это!

Я дёргал шестом, пытаясь стряхнуть молчуна, но хватка у того была железная — челюсти не разжимались. Филин бил своим шестом ему в голову — раз, другой, со всей силы, — и только с третьим таким ударом молчун обмяк, разжал зубы и ушёл под воду.

— Что же это было? — выдохнул Филин, переводя дух. — Плавающий молчун. Ещё и кусается. Что ж это за тварь такая? Они ведь не кусались?

— Такое впечатление, что они меняются, — сказал я, глядя на расходящиеся по воде круги. — Ну или это какая-то другая их разновидность… Вспомните альф: они ведь тоже появились не сразу. Возможно, это какой-то новый подвид.

— Если так, до дело плохо, — сплюнул в воду Филин. — Кусачих нам еще не хватало…

* * *

Молчуны остались далеко позади. Река несла нас вниз по течению, помалу сужаясь и набирая ход, и вот плот затянуло в боковое ответвление.

— Толкай! — крикнул я Филину и сам навалился на шест, но без толку. В основное русло мы не попали. И скоро на воде то тут, то там стали появляться валуны, между которыми приходилось маневрировать.

— Ого, — проговорил Филин, вглядываясь вперёд. — Пороги. Надо бы к берегу прижиматься, уходить с середины.

Но не тут-то было. Река несла нас, волокла плот со всё большей мощью, его бросало из стороны в сторону, им становилось сложнее управлять, шесты уже не помогали.

Первым сдало крайнее бревно — вязаное второпях. Наспех накинутая петля сползла, бревно заходило ходуном, стукаясь о соседние, потом стало отставать, и в щель между брёвнами захлестала вода. Следом ослаб и второй узел: плот на глазах превращался из настила в связку расползающихся брёвен. То ли мы плохо связали, то ли плот был не рассчитан на такие экстремальные похождения.

— Ну всё, хана нам, — проговорил Филин, показывая вперёд. — Видите камень? Сейчас об него долбанёт — костей не соберём. Как в воде окажемся — гребите все что есть силы к берегу!

— А что делать с ребёнком? — испуганно спросил профессор. – Он-то точно не плавает.

Искра глянула на одного, потом на другого — и, ни слова не говоря, выхватила из рюкзака тряпку, обмотала ею малыша и плотно привязала его к себе, к самой груди. Малец не пискнул — только вцепился ручонками в её куртку.

Плот снова швырнуло, в этот раз прямо на камень. Мы устояли, но он рассыпался у нас прямо на глазах: брёвна расходились, верёвки ползли, вода била снизу в каждую щель. Еще немного, и он развалится полностью, а мы окажемся в воде.

И тут мы почувствовали толчок.

В брёвна, глухо лязгнув, намертво вцепился железный крюк на тросе — и нас потянуло к берегу.

Глава 3

Спасены!!!

Только это и стучало в мыслях, но мы всё-таки вглядывались в берег, пытаясь рассмотреть, кто тянет трос. Однако за прибрежными зарослями ничего было не разглядеть. Только когда полузатонувшие брёвна подтащили совсем близко, мы увидели двоих.

Первым был рослый и плечистый парень лет двадцати пяти — он перебирал трос ручищами, как рыбак невод, и наш разбитый плот шёл к берегу послушно, будто за баржей на буксире. Рядом стоял второй, щупленький, невысокого росточка, а выглядел намного старше. Он не помогал тянуть, только смотрел и щурился. Лицами эти двое были похожи, как две картофелины из одного гнезда: сразу видно — отец с сыном.

Плот ткнулся в берег, и мы попрыгали на мелководье. Искра с примотанным к груди мальцом аккуратно выбралась последней, Ефим при этом поддерживал её под локоть. Я снова оглядел наших спасителей. С виду обычные деревенские жители.

— Спасибо, мужики, — сказал я, выжимая рукав. — Ещё бы полминуты — и размазало бы нас по камням.

— Я Прохор, — старший протянул мне твёрдую, как деревяшка, ладонь. — А это сынок мой, Давид. Сами-то кто такие будете? Куда вас понесло? Нешто не знаете, что по этой реке ходить опасно? Тут кругом пороги, течение быстрое.

— Да мы не местные, — уклончиво проговорил я. — От стаи молчунов спасались, вот и пришлось уходить по воде.

— Молчунов?

— Обратившихся людей, — пояснил я. — Так мы их называем.

— Всё понятно, — покивал Прохор. — А направляетесь-то куда?

— Если бы знали… Вот вышли к людям, к вам… уже который день по лесам блуждаем.

— Ну если вы человеки не злые, то поможем вам. Голодные небось? — проговорил Прохор, и морщинки у его глаз собрались лучиками. — О, гляжу, у вас и мать с ребятёночком. Нельзя голодать, дитё ведь…

— Это не мой сын, — поджав губы, проговорила Искра, а сама только крепче прижала мальчонку к себе. — Мы… нашли его. Нашли в лесу.

— Как это, в лесу? — старик свел седые брови на переносице, с виду он был обычным пенсионером, но вот рубаха на нем из льна и поясок тесемкой — совсем не из привычной прежде современности.

Впрочем, после всего увиденного и пережитого эти детали не казались такой уж диковинкой. Главное, эти двое в разуме и стволами в нас не тычут.

— Представляете! – отвечала тем временем Искра. – Там были палатки и… вы не знаете, где его мамаша, случайно? А? Ну вы же здесь местные…

— Батюшки! — всплеснул руками Прохор. — В лесу! Такую кроху! Да как же он там один остался?

— Я же говорю! Понятия не имеем… — раздражалась Искра, всё, что касалось мальчонки, ее почему-то здорово задевало. — Видимо, бросили его в лагере… от беженцев остался… Но кроме него там никого не было…. Мы все просмотрели. Мы сами там несколько дней пробыли, специально ждали. Это там, не так далеко, выше по течению.

— Ох-хохо, — покачал головой Прохор, сердобольно поглядывая то на ребенка, то на Искру.

— А вы здесь где-то живёте? — спросил я.

— С божьей помощью обитаем, — кивнул Прохор. — У нас тут своё поселение, небольшое. Мы в нём давненько живём — отцы наши от городской суеты ушли, а нас сюда мальцами привезли. В большой мир не лезем, и он к нам не суётся. Живём, чем Бог послал... И сейчас особливо это нам помогает. Выжили мы, когда другие голыми по лесам бегают да на каждый звук бешеной псиной бросаются. Только что не лают, а молчат, рты раззявив.

— Это молчуны, — кивнул я. — А вы как избежали обращения?

— Обращения? – вскинул седую бровь старик.

— Ну… ваши люди из поселения, – разъяснил я. — Как они не превратились в этих голых?

— С божьей помощью… — прищурился дед. — Что ж, пойдёмте в поселок, чего на берегу толочься...

Он указал рукой на тропинку и первым повернулся к лесу. Давид молча подхватил с камней плетеный садок — в ней трепыхалось несколько крупных рыбин. Потом свернул веревку с крюком в моток, повесил через плечо и зашагал следом за отцом. Выглядели они вполне адекватными, так что мы без всяких сомнений и совещаний пошли следом.

Топали через лес около получаса. И вот, наконец, чаща отступила, обнажив широкую излучину реки с поймой.

Мы разом встали.

Посреди глухомани, в широкой луговине у изгиба реки, стояло настоящее село будто бы из прошлого века — дворов тридцать, не меньше. Дома были не дома — терема: срубы из потемневшего кругляка с резными наличниками, а у иных — даже с башенками наверху. Между домами зеленели огороды с кустистой картошкой, а по краю поселения, у самого леса, стояли рядком ульи-колоды. Ни столбов, ни проводов — будто мы вышли не в поселок, а из своего века в чужой.

— Ну как? — Прохор довольно огладил бородёнку, глядя на наши ошалелые лица. — То-то. Руками всё, без городских штучек. Электричества у нас отродясь не было — и слава богу: как весь ваш свет погас, мы того и не заметили. Мир ваш катится в пропасть, а у нас ничего не меняется.

— А от молчунов как обороняетесь? — спросил Филин, оглядывая не слишком массивную изгородь из горбыля. — Таким разве что овцу удержишь. Забор-то у вас — одно название.

— Молчуны? Так вы, значит, их называете? Для нас они падшие. Но пока то, разве что, разговоры.

— Неужели к вам еще ни один не забредал?

— А нас Бог бережёт, — просто ответил Прохор и посмотрел на Филина ясными глазами. — За столько лет ни одна беда через реку не перешла. А через лес и подавно… Вот только вы теперь, будто с неба свалились…

Филин скептически нахмурился, но переспрашивать не стал.

По селу мы шли, как по музею. Пахло дымком и свежей щепой; где-то тюкал топор, от дальнего двора доносился перезвон металла и шипение — кузня, определил я. Мужики ходили в холщовых рубахах навыпуск, бабы в длинных платьях и платках. И все при виде нас останавливались, чуть кланялись Прохору и провожали нашу компанию долгими взглядами. Так смотрят в любой глухой деревушке, где чужаки – небывалая редкость.

Детей я приметил всего двоих или троих, и это в селе на тридцать дворов, — но додумать эту мысль не успел.

— Вот и хата моя, — объявил Прохор.

Двор у него был просторный и до того ухоженный, что казался сошедшим с картины, как в Шушенском: поленница выложена ровной стенкой, полешко к полешку. Под навесом сушились пучки трав, связанные с аптечной аккуратностью. У дальнего угла стоял бревенчатый амбар, и на его двери висел тяжёлый кованый замок, и даже он казался будто бы чужеродным — других замков я в этом диковинном селе пока что не видел. А за амбаром, у самой бани, торчал из земли резной деревянный столб в человеческий рост, с грубо вырубленным ликом — глаза-щели да борода клином.

— Это что у вас? — кивнул я на столб.

Но Прохор вопроса будто и не услышал. Только поторопил нас дружелюбно:

— Ну чего-сь застыли? А ну-ка проходите в дом, да не тушуйтесь…

Мы вошли. В избе было сумрачно и чисто. Вдоль бревенчатых стен тянулись широкие тёсаные лавки, у окна стоял длинный стол на толстых ногах, в углу белела громадная печь. Всё — стол, лавки, посудные полки — было из дерева, гладкого, выскобленного вручную, явно без станков и без единой капли краски или лака. Пахло сушёной травой, тёплым хлебом и ещё чем-то сытным, наваристым.

Навстречу из соседней комнаты вышла женщина — немолодая, худенькая. Она прижала к груди руки и удивленно уставилась на нас.

— Познакомьтесь, жена моя, Марфа, — сказал Прохор.

— Проходите, проходите, гости дорогие! — захлопотала та, будто мы были не чужие люди с реки, а долгожданная родня. — Садитесь за стол, я как раз картошечки отварила, мужа с сыном к обеду ждала, но на всех хватит.

Она забегала между печью и столом, и стол этот на глазах стал заполняться: миска дымящейся круглой картошки, квашеная капуста с солеными огурцами из бочки, маринованные грибы, жареная речная рыба на большом блюде. Посреди всего этого богатства встала бутыль с чем-то тёмным. Я уж подумал, это домашнее пиво, но оказалось другое.

— Квасок свой, на травах, — похвалилась Марфа. — Испейте с дороги.

Мы, издёрганные борьбой за жизнь и подначиваемые ароматами, набросились на угощения, ели так, что за ушами трещало. После сухарей и консервов домашняя еда казалась царским угощением, а уж рыба и вовсе таяла во рту.

— Спасибо, хозяюшка, — поблагодарил Ефим, отваливаясь от стола. — Давно мы таких яств не видали.

— Спасибо, — кивнул и я, и все остальные следом.

— А вы оставайтесь у нас, — вдруг напрямую предложил Прохор, разглаживая бороду. — Как я успел понять, идти вам всё одно некуда. А у нас здесь хорошо, спокойно. Люди добрые, приветливые. И дом вам свободный найдём.

Мы переглянулись. Предложение было заманчивое — крыша и еда, — но что-то во всём этом было неправильное, и я никак не мог ухватить, что именно. Всё выходило слишком гладко: чужаков с реки — сразу за стол, сразу в дом, живите сколько хотите. Так встречают либо святые, либо те, кому от тебя что-то нужно.

В святых людей, признаться, я не верил давно.

— Спасибо, конечно, за предложение, — сказал я. — Но слишком уж оно неожиданное. Подумать надо. У на свои дела… Но еще раз спасибо.

— Какие-такие дела? Мир теперь весь тут, а не в городе, не в муравейниках и дорогих городах. Подумайте, подумайте, — закивал Прохор, ничуть не обидевшись. — Решение сурьезное, а потому мы вас не торопим. Поживите пока гостями. А понравится — насовсем останетесь. — И он подмигнул.

Тут дверь отворилась, и в избу вошёл ещё один молодец — постарше Давида, пошире в кости, лицом как две капли похожий и на брата, и на отца. Он встал у порога и угрюмо оглядел нас, не говоря ни слова.

— О, познакомьтесь, — сказал Прохор. — Это старшенький мой. Акимушка.

Акимушка, зыркнув на нас, прошёл к умывальнику в углу, долго и тщательно мыл руки, потом сел за стол рядом с нами. Мать тут же поставила перед ним полную тарелку, и он принялся есть, молча и размеренно, иногда поднимая глаза на нас. На каждого по очереди. На Искре его взгляд задерживался дольше всего — тяжёлый и с блеском азарта, как у покупателя на ярмарке.

Искра почувствовала этот взгляд, нахмурилась и пересадила мальца с колен так, чтобы тот оказался между ней и Акимом.

— Акимушка у нас нынче на строительстве трудится, — с гордостью проговорил Прохор. — Дом новый решил справить. Большой дом, на семью будущую.

— Жениться, что ли, надумал? — спросил Филин.

В вопросе чувствовалось осторожное любопытство – мол, кто знает, как вообще тут у вас устроено. Впрочем, Филин ко всему и вся относился и с подозрением, и с расчётом одновременно.

— Даст Бог — женится, — уклончиво ответил Прохор и почему-то тоже посмотрел на Искру. — Дело молодое.

За обедом Прохор все расхваливал своё хозяйство: выращиваем, мол, овощи, ягоды в саду, мёд качаем, животинку держим — куда без мяса. Правда, с этой самой животиной посложнее теперь. Раньше выгонишь за околицу – и она пасется сама по себе целый день, сочную травку поедает, а теперь так просто уже не выпустишь. Беречь скотинку приходится. Впрочем, нахмурился он только на секунду, а потом продолжил всё с тем же добродушным видом:

— Рыбку ловим, на нее наша река больно щедрая. В общем, живем, не жалуемся.

После сытного обеда мы, еще раз поблагодарив хозяйку, потянулись во двор. Искра с мальцом осталась в избе: Марфа увела её смотреть какие-то травы и настои, и оттуда через раскрытое оконце доносились их голоса.

На крыльце я вполголоса спросил Филина.

— Ну и чего молчишь?

— А что? — будто бы не понял он темы вопроса, а сам задумчиво жевал травинку в уголке рта.

— Что думаешь?

— А что тут думать? — Филин пожал плечами и выплюнул травинку. — Гостеприимные люди. Безобидные…

— Странные они какие-то, — задумчиво произнес я, глядя на резной столб с деревянным ликом, темневший за амбаром.

— А что в них странного? Люди как люди. Просто живут давно отшельниками… Так любой странным покажется.

— Ладно, давай прямо. А ты бы остался? — я решил не разводить долгих разговоров и теперь испытующе посмотрел на собеседника.

Филин помолчал несколько минут.

— Не знаю, — наконец, неуверенно ответил он. — Не про меня такая житуха. Что я тут буду делать? Дрова пилить да рыбу ловить? Мы с тобой, Беркут, из другого теста… Зачахнем тут от этакой сытой и беззаботной жизни…

— А что, лучше вот так скитаться, каждую минуту подвергая себя и тех, кто рядом, смертельной опасности?

— А ты остаться хочешь? — уперся в меня взглядом Филин.

Почувствовал, видно, подвох в моих вопросах.

— Я поступаю, как лучше всей группе. Вернее, хочу поступить…

***

После обеда мы решили пройтись по деревне и осмотреться.

Село и вблизи оказалось справным. Дома стояли добротные, один к одному: нигде ни завалившегося забора, ни прохудившейся крыши, при каждом дворе — огород, банька да какая-никакая живность. На задах блеяли козы, в загоне у ближней избы фыркали две лошади — целое состояние по нынешним временам. У колодца-журавля женщина полоскала в корыте бельё, из приземистой баньки валил через открытую дверь дым — топили по-чёрному, как в старину. Хозяйство у общины было налажено так, будто никакого конца света и не случалось. Местные на нас смотрели с любопытством, но без тревоги. Улыбались, здоровались кивками, правда, на этом и всё, никто не разговаривал.

Я попробовал было подступиться к местным, наладить, так сказать, контакт. Навстречу от колодца шла женщина с полным ведром, и я шагнул к ней:

— Давайте помогу, тяжело же.

Она как-то странно, вопросительно глянула на меня, перехватила дужку обеими руками — и заторопилась прочь, расплёскивая воду на подол. Взошла на крыльцо, юркнула в дом и притворила за собой дверь. Засов лязгнул — слышно было даже с улицы.

— Странная какая-то, — проговорил Филин, глядя ей вслед. — Чурается нас, как прокажённых.

Чуть дальше, на завалинке у покосившейся одним углом избёнки, сидел дед — сухонький, в латаной телогрейке не по погоде, с корзиной ивовых прутьев на коленях. И я решил подойти.

— Здорово, отец. Хорошо у вас тут.

— Живём, слава богу, — степенно согласился дед, перебирая прутья. — Грех жаловаться. Традиции чтим, веру дедову блюдём — вот и живём.

— А вера у вас какая, отец? — спросил я как бы между делом.

Дед глянул на меня снизу, пожевал губами.

— Старая вера. Правильная. — И замолчал, будто этим всё было сказано.

— А что ж народ у вас такой пуганый? Мы, вроде, не кусаемся.

Дед вдруг оглянулся — коротко, через плечо, на пустую улицу, — и голос его стал тише.

— Народ у нас смирный. Лишнего не болтает. И вам не советую... — Он осёкся и добавил уже другим тоном, ровным: — Вы, мил-человек, ежели что узнать хотите — у старосты спрашивайте. Прохор Ильич не любит, когда за его спиной языками чешут.

— У старосты? — переспросил я. — А кто у вас староста?