Цветы в море

После этого Цзинь Вэньцин и Лу Жэньсян направились к павильону китайских цветов. Лучшим из них оказался большой красный пион из Янчжоу[51]. На выставке было представлено более десятка его разновидностей. Далее шли орхидеи, розы и прочее. Целый отдел занимала японская вишня, отличавшаяся нежностью и изяществом.

За ступенчатыми подставками друзья заметили винтовую лестницу. Поднявшись по ней, они очутились в зале, где множество посетителей ели европейские сласти и пили кофе. Ли Баофэн и Ма Чжунцзянь также были здесь. Они сидели за столиком вместе с двумя стариками и каким-то иностранцем и беседовали, но, завидев Цзинь Вэньцина и Лу Жэньсяна, тотчас поднялись, уступая друзьям места. Во время знакомства выяснилось, что иностранца зовут Фрайер и он прекрасно говорит по-китайски.

Не успели друзья сесть, как откуда-то послышалась органная музыка. Звуки то приближались, то удалялись; подхватываемые ветром, они неслись куда-то далеко-далеко. Один из стариков спросил Фрайера, будет ли сегодня танцевальный вечер.

– Консул уже разослал приглашения, – ответил Фрайер. – Должно присутствовать более ста человек. Из ваших соотечественников приглашены начальник Шанхайской области, заведующий отделом строительства и один ханчжоуский богач. Кроме того, ожидают еще сановников Чжи Гана и Сунь Цзягу, которых ваш император посылает за границу для переговоров со всеми странами, имеющими договоры с Китаем. Они выедут вместе с американским посланником Паркером из Гонконга, посетят Японию и через Тихий океан отправятся в Америку. Это первые дипломатические представители, которых ваша страна отправляет за границу! Позавчера они прибыли в Шанхай, а в июне, наверное, тронутся в путь.

«Оказывается, чиновники, которых я видел в гостинице, едут за океан!» – подумал Цзинь Вэньцин и втайне позавидовал им.

Пока они говорили, уже стемнело, и все разошлись.

Время текло быстро, словно вода. Прошел праздник начала лета[52], и Цзинь Вэньцин вместе с Лу Жэньсяном отправились в Сучжоу. Когда человек возвращается домой в парчовых одеждах, это становится большим событием в его жизни, поэтому в семье Цзинь Вэньцина давно вывесили фонари и красивые шелковые ленты, громко играла музыка. Чиновники под балдахинами разных цветов, указывающих на их ранги, родственники и друзья в паланкинах и колясках прибывали один за другим. Вся улица была запружена ими и походила на человеческое море. Едва показался Цзинь Вэньцин, как люди, толкая друг друга, устремились к нему. Некоторые, совершенно незнакомые с ним раньше, выдавали себя за его близких друзей; те, кто прежде холодно относился к нему, сейчас перед ним заискивали. Вряд ли Чуский гегемон [53] в битве при Гайся был окружен так плотно, как Цзинь Вэньцин! Наконец ему удалось вырваться из этого кольца и, добравшись до главного флигеля, увидеть свою мать и жену. Разумеется, домашние искренне радовались его прибытию, лица их сияли от радости.

Не успели они рассказать Цзинь Вэньцину, что произошло за время его отсутствия, как вошел старый слуга и доложил:

– Господа Цянь Дуаньминь, Хэ Тайчжэнь и Цао Ибяо ждут вас во дворе.

Услышав о приезде друзей, Цзинь очень обрадовался и приказал слуге провести их в его кабинет.

Следует сказать, что Цзинь Вэньцин с Цао Ибяо сблизились еще десять лет назад в трудную для обоих минуту. Вместе с Цянь Дуаньминем и Хэ Тайчжэнем их называли тогда «неразлучными друзьями».

Как вы думаете, откуда пошло это прозвание?

В конце правления императора Сяньфэна, во время событий 1860–1861 годов, когда был заключен договор о мире, Сын Неба, желая успокоить людские сердца, повелел устроить в столице государственные экзамены. Сучжоу и Чанчжоу находились в руках тайпинской армии, которая не на жизнь, а на смерть вела борьбу с Великой Цинской династией. Ученые мужи и знатные люди этих областей разбежались кто куда и долго скитались на чужбине. Но ведь ученая степень – воздух для книжника. Поэтому едва ученые мужи услыхали радостную весть, как все они, невзирая на таящуюся кругом опасность, бросились в столицу, чтобы испробовать свои кисти. Среди них был и Цзинь Вэньцин.

Семья его в это время спасалась от беспорядков в Шанхае. Тем не менее он внял наставлениям матери и отправился в столицу на экзамены. Главная трудность заключалась в том, что по суше дорога была закрыта, а пароходы еще не ходили, только иностранные грузовые суда, занимавшиеся перевозкой товаров, соглашались брать на борт пассажиров. Цзинь Вэньцин потратил немало сил, прежде чем попал на одно из таких судов. Там он неожиданно встретил Цянь Дуаньминя, Хэ Тайчжэня и Цао Ибяо.

Разговорившись, они выяснили, что являются земляками. К этому следует добавить, что все они были молоды, способны и во взглядах их обнаружилось много общего.

В дороге будущие ученые столкнулись с разными неприятностями, но они помогали друг другу и, естественно, сошлись еще ближе. Тут же, на корабле, они поклялись в вечной дружбе.

Добравшись до Пекина, молодые люди завязали еще несколько знакомств и вместе с новыми друзьями создали литературное общество под названием «Убежище талантов». Занимались они в нем главным образом упражнениями в восьмичленных сочинениях, собираясь каждый месяц в условленное время. Сначала они рассматривали это только как подготовку к экзаменам и стремились вдохновить друг друга. Они не думали, что после подавления тайпинского восстания литература придет в упадок и их молодые таланты произведут на столицу столь сильное впечатление. Едва кто-нибудь из них заканчивал очередное сочинение, как оно тут же переписывалось во многих экземплярах. Слава друзей росла день ото дня, даже высокопоставленные чиновники и знаменитые ученые стремились подражать им. Особенно выделялся среди членов общества «Убежище талантов» Цао Ибяо. Он не применял современных выражений, когда писал о современном, а использовал цитаты из древних классиков, историков и философов. Таким образом он поверг в прах принципы всех традиционных школ и утвердил на их развалинах свое знамя. Порою его стиль был прост и резок, как надписи на камнях, порою – красочен и возвышен, словно изречения на надгробных плитах. Когда министр Гун Пин прочитал одно из его сочинений, он хлопнул ладонью по столу и восхищенно вскричал:

– Вот уж не думал, что стиль, царивший при прежних императорах, возродится снова!

И он стал убеждать членов общества публиковать свои рукописи. С этих пор сочинения из «Убежища талантов» полились рекой и наводнили всю Поднебесную, подобно стихам Лю Юна[54]. Повсюду декламировали их произведения. Не было человека, который не знал бы имени Цао Ибяо.

Прошло несколько лет, и члены общества сделали блестящую карьеру. Все они получили высшие ученые степени, лишь Цао Ибяо оказался обиженным. Он до сих пор оставался студентом училища «Сыны отечества»[55], так как на экзаменах его сочинений не оценили. Впрочем, он не придавал значения этим неудачам. Ему было неприятно только одно: что он не оправдал надежд матери, – поэтому каждый раз, когда устраивались экзамены, он постоянно принимал в них участие. Услышав, что Цзинь Вэньцин с победой приехал в отпуск на юг и вскоре вместе с Цянь Дуаньминем, Хэ Тайчжэнем и своими родственниками уезжает в столицу, Цао Ибяо захотел снова погулять по Пекину. Тогда он приехал из Чанчжоу в Сучжоу, желая поздравить Цзинь Вэньцина с успехом, а заодно условиться о совместной поездке, ведь чем больше спутников, тем веселее.

Цзинь Вэньцин радостно встретил друзей, а когда они поздравили его с успехом, смутился и произнес несколько скромных фраз. Цянь и Хэ видели Цзинь Вэньцина сравнительно недавно, в то время как Цао Ибяо не встречался с ним уже много лет. Гости вспомнили о старых временах, после чего Цзинь Вэньцин пригласил всех сесть и велел слуге принести чай.

Внимательно разглядывая Цао Ибяо, Цзинь Вэньцин заметил, что друг по-прежнему полон; лицо его сохранило свой розовый цвет и округлость, а глаза – живость. Хотя Цао Ибяо было уже более тридцати лет, он еще не отпускал бороды. Одетый в халат из потертого белого шелка и синюю шелковую куртку, он держал в руках расписной веер из птичьих перьев и белую яшмовую табакерку, из которой непрерывно нюхал табак. Его ноздри и верхняя губа были испещрены пятнышками, словно тигровая шкура.

– Высоко тебя занесло, Вэньцин! – улыбаясь, сказал Цао Ибяо. – Воистину, не только друзей порадовал, но и родные места прославил. Когда мы получили весть о твоем успехе, даже сон потеряли от счастья!

– Не подтрунивай надо мной, Ибяо, – остановил его Цзинь. – Что касается учености и умения писать, то среди нас четверых тебя можно сравнить с головой дракона, а меня только с хвостом! На свете часто бывает наоборот: Лу Чжаолиня поставили после Ван Бо[56]; ты, равный Лю Фэну [57], не выдержал экзамена, а мне дали ученую степень! Как видишь, я не первый среди бесстыдных! – Тут он обернулся к Цянь Дуаньминю. – Не думай, что я злопыхательствую, но, по-моему, твои недавно опубликованные сочинения при всей своей популярности не годятся в подметки трудам Цао Ибяо!

– Конечно! Никто из занимающихся сейчас восьмичленными сочинениями не может тягаться с нашим другом, кроме его учителя! – подтвердил Цянь Дуаньминь.

Завязалась оживленная беседа. Разговор коснулся истоков восьмичленных сочинений, которые ведут свое начало еще от Ван Аньши[58] и Су Ши. Далее друзья перешли к их многочисленным последователям.

– Нынче все желают показать свою просвещенность и бранят восьмичленные сочинения, называя их авторов «восьмичленными одержимыми», – сказал Цао Ибяо. – В действительности же эти сочинения являются одним из прозаических жанров. Разве можно его сбрасывать со счетов?! Труды знаменитых мастеров не менее убедительны и блестящи по мысли, чем творения философов эпох Чжоу и Цинь[59], а по глубине чувства они подобны произведениям малых форм эпох Вэй и Цзинь [60]. Разве они уступают в чем-нибудь ханьским одам, танским стихам, сунским романсам или юаньским драмам?!

– Я помню, – молвил Хэ Тайчжэнь, – что при императоре Даогуане некто Лян Чжанцзюй по примеру бесед о стихах[61] написал книгу «Сборник бесед о восьмичленных сочинениях», в которой чрезвычайно подробно рассматривал истоки этого жанра и различные течения внутри него, а Цянь Мэйси [62] в подражание «Жемчужинам танской прозы» составил сборник лучших восьмичленных сочинений в ста томах, назвав его «Толкования классиков». К сожалению, перечисленные книги так и не были изданы. Однако взгляды их авторов полностью совпадают с точкой зрения Цао Ибяо!

– Все говорят, будто начало восьмичленным сочинениям положил Ван Аньши, – вставил Цянь Дуаньминь. – В действительности же эта честь принадлежит Хань Юю[63]. Если вы сомневаетесь, прочтите еще раз его сочинение «Разрушение основ»…

Но не успел он договорить до конца, как в комнату быстрыми шагами вошел Лу Жэньсян.

– Вы, я вижу, заболели настоящей манией исследований! – вскричал он. – Даже восьмичленные сочинения, которые годятся только для ученой карьеры, пытаетесь ввести в литературу! Поди, уже успели забыть, что сегодня мы у Чу Айлинь отмечаем приезд Цзинь Вэньцина.

– Ой! – воскликнул Цянь Дуаньминь. – Это встреча с Цао Ибяо навела нас на разговор о восьмичленных сочинениях. Если б не ты, мы бы наверняка забыли!

На лице Цзинь Вэньцина появилось удивленное выражение.

– Друг мой, Дуаньминь, ведь ты и Тайчжэнь раньше никогда не ходили к гетерам. Давно ли вы стали следовать общей моде?

– Раньше я тоже смотрел на гетер с презрением, – промолвил Цао Ибяо. – А потом узнал, что Чу Айлинь не проститутка, которая является по первому зову. Она неплохо поет оперные арии и сочиняет стихи, совсем как героиня из «Записок у моста Баньцяо»[64]. К тому же в ее доме полным-полно древних картин, сосудов, тушечниц – настоящий антиквар в юбке. Не удивительно, что Дуаньминю и Тайчжэню захотелось на нее поглядеть.

– Этот вечер мы устраиваем вчетвером, желая отметить твой приезд, – добавил Хэ Тайчжэнь. – Больше никого не приглашаем.

– Уж не та ли это Чу Айлинь, которая сбежала от Гун Сяоци? – спросил Цзинь Вэньцин. – Ты, кажется, еще в Шанхае мне о ней говорил… Она живет в переулке Трех хижин?

Лу Жэньсян кивнул.

– Тогда я обязательно пойду! – воскликнул Цзинь. – Сейчас вы пообедаете у меня и отправитесь туда. Мне же придется подождать, пока разойдутся гости.

С этими словами он приказал слуге накрыть отдельный стол в кабинете и, предоставив приятелям есть все, что им заблагорассудится, отправился занимать гостей. Вскоре четверо друзей пообедали и пустились в путь.

Солнце уже спускалось за горы, когда Цзинь Вэньцину наконец удалось проводить родственников и знакомых. Он сел в маленький паланкин и направился в переулок Трех хижин.

Сойдя с паланкина, он увидел ворота, на которых была наклеена красная полоска с большими иероглифами: «Квартира господина Вана из Ханчжоу». Дом отнюдь не походил на жилище ученого, поэтому Цзинь в нерешительности остановился, но оказалось, что его уже ждет слуга с фонарем. Узнав имя Цзинь Вэньцина, он ввел его в ворота. Они шли по извилистой, выложенной камнем дорожке, едва видной в вечернем сумраке. По бокам маячили клумбы, окруженные причудливыми камнями. На них росли кусты, травы, цветы. Цзинь понял, что попал в сад. Вскоре дорожка кончилась, и перед ним выросло одноэтажное здание из трех комнат с двумя флигелями. В окнах ярко горели лампы и свечи, из дома доносились оживленные голоса.

Следуя за слугой, Цзинь Вэньцин подошел к дверям средней комнаты. Внутри раздался возглас, извещающий о приходе гостя, дверная занавеска откинулась, и навстречу Цзиню, вся светясь улыбкой, вышла молодая женщина лет двадцати в простом, но красивом наряде. Это была Чу Айлинь. Цзинь Вэньцин взглянул на нее и остолбенел: лицо показалось ему знакомым, – а Чу Айлинь тем временем нежно пропела:

– Прошу вас пройти в комнату, господин Цзинь!

Звук ее голоса еще больше смутил Цзинь Вэньцина. «Где я видел эту женщину?» – мучительно думал он, перешагивая порог. В комнате было необыкновенно чисто, мебель отличалась исключительным изяществом. В глубине виднелся богато убранный кан[65], над которым висело изображение феи Дун Шуанчэн [66], принадлежавшее кисти безвестного художника, но поистине замечательное. У стен красовались стулья и столики, вырезанные из корней дерева, причудливо сплетавшихся между собой. Посредине стоял стол со столешницей из красного дерева, в которую была вделана плита из юньнаньского мрамора. На нем было разложено множество альбомов с картинами, изделий из бронзы и яшмы. Цянь Дуаньминь, Хэ Тайчжэнь, Цао Ибяо и Лу Жэньсян, сбившись в кружок, с интересом рассматривали и перебирали эти редкости.

– Вэньцин, иди сюда, погляди, – промолвил Хэ Тайчжэнь. – Неплохие вещицы! Видишь, кубок и чаша времен династии Шан!..[67] А как великолепно сохранились надписи на треножнике!

– Смотрите, это жертвенный сосуд и треножник периода династии Хань, – воскликнул Цянь Дуаньминь. – Как они искусно и тонко сделаны!

– А мне нравятся отпечатки с каменных стел эпох У, Цзинь, Сун и Лян![68] – проговорил Цао Ибяо. – О них ни в одной книге не упоминается.

Цзинь Вэньцин бросил взгляд на предметы.

– Как видим, тонкость хозяйского взора осчастливила и наши глаза! – произнес он.

Усевшись в большое кресло, стоявшее возле окна, перед гладко отполированным письменным столом, Цзинь Вэньцин машинально взял в руки тушечницу, на которой были изображены крошечные фениксы, порхающие среди листвы. Но глаза его были по-прежнему устремлены на Чу Айлинь.

– Ну как, наша хозяйка не хуже, чем твоя знакомая из Яньтая? – с улыбкой спросил его Лу Жэньсян.

Чу Айлинь обворожительно усмехнулась.

– Ах, господин Лу, что вы говорите! Ставить меня рядом с Синьянь так же нелепо, как сравнивать куриный помет с синевой неба. Не правда ли, господин Цзинь?

Цзинь Вэньцин покраснел до корней волос, сердце его екнуло.

– Вас зовут Фу Чжэньчжу? Да? Как вы попали в Сучжоу и почему носите имя Чу Айлинь?

– У вас отличная память, господин Цзинь. Ведь уже полгода прошло после нашей встречи, – промолвила женщина, – и я вас с трудом узнала. Ну как, Синьянь счастлива? Не зря она страдала!..

– Она приезжала как-то в Пекин, – смутился Цзинь Вэньцин, – но я тогда был очень занят, не видел ее. Потом она вернулась домой и с тех пор не подавала о себе вестей.

– Разве вы не взяли ее к себе после того, как выдержали экзамен? – удивленно спросила Чу Айлинь.

Цзинь Вэньцин побледнел.

– Давайте не будем вспоминать прошлого. Вы еще не рассказали мне, почему переменили имя и фамилию. Говорят, вы сбежали от Гун Сяоци? Я вижу, все редкости, которые здесь расставлены, из его дома!

Чу Айлинь печально опустилась возле Цзинь Вэньцина.

– Другому бы я не призналась, но вам скажу откровенно: я действительно ушла от Гун Сяоци. И все же люди напрасно меня обижают, говоря, будто я убежала с вещами. На самом деле Гун Сяоци просто обеднел и был вынужден скрепя сердце отпустить меня. А эти вещи он подарил мне на память. Подумайте, господин Цзинь, если бы я действительно украла эти редкости, разве я решилась бы выставлять их напоказ?!

– Но почему Гун Сяоци вдруг сразу до такой степени обеднел? – спросил Цзинь Вэньцин.

– Все из-за своего странного характера. Люди видели, что он живет на широкую ногу, сорит деньгами, вот и решили, что он богат. А на самом деле Гун Сяоци просто непутевый сын, промотавший все, что у него было. Из-за каких-то научных вопросов рассорился со своим отцом и перестал бывать у него. Есть у него старший брат, но он не поддерживает с ним связи; о жене и сыне тоже не заботится, хотя из дому не берет ни гроша. Целые дни он либо путается с проститутками, либо учится у варваров монгольскому и тангутскому языкам да устраивает с ними скачки. Деньгами его ссужал старый друг. После смерти друга ему снова повезло: встретился с английским посланником Томасом Вейдом, стал его советником и еще несколько лет сорил деньгами. Но недавно, не знаю из-за чего, разругался с ним. Вот денег у него и не стало, начал распродавать книги, картины, антикварные вещи – тем и жил. Он даже придумал себе прозвище: Пол-отношения. Дескать, ни одного из пяти отношений[69] он не соблюдает, а так как я ему наложница, а не жена, можно считать, что он выполняет только пол-отношения. Кто знал, что он и этой половины не сможет соблюсти!

Глаза у Чу Айлинь покраснели.

– Раз он всем пренебрег и переметнулся к Вейду, значит, он сделал это из-за денег, – сказал Цзинь Вэньцин. – Но почему он с ним поссорился?

– Одни считают его изменником, другие – революционером, но Гун Сяоци уверял, что все эти люди неправы и что он подал мысль сжечь Юаньминъюань только для того, чтобы отомстить за своего отца.

– А кто обидел его отца? – удивился Цзинь Вэньцин.

Чу Айлинь придвинула стул поближе и, наклонившись к уху Цзиня, зашептала:

– Я расскажу вам то, что он сам говорил, и вы сразу поймете. Однажды – это было за месяц до моего ухода – сидел он дома в четырех стенах, без единой монеты. Характер у него совсем испортился: то колотит рукой по постели, то ругает все на свете. Но я к этому привыкла, думаю: пусть себе буянит. Вдруг к вечеру ускользнул он в свой кабинет и притих: даже дыхания не слышно. Я встревожилась, подошла на цыпочках к двери, слышу какой-то странный стук и бормотанье. Потом снова стук и снова бормотанье. Думаю: в чем дело? Не стерпела, вбежала в комнату, гляжу, а он серьезный сидит за письменным столом. Перед ним раскрытая тетрадь с черными клетками, вся испещренная иероглифами. Рядом с тетрадью – табличка предков[70], которую он вытащил из шкафа. В одной руке – кисть с красной тушью, в другой – линейка. Он уже замахнулся линейкой на табличку, но увидел, что я вошла, обернулся и спрашивает:

– Тебе что нужно?

– Да вот услышала у тебя стук, – отвечаю я, смеясь, – никак не могла понять, чем ты занимаешься, а ты, оказывается, табличку бьешь. Чья она?

– Папашина.

– Как же ты можешь бить табличку своего отца?! – испуганно спрашиваю я.

– Мой папаша не был похож на других отцов, – отвечает Гун Сяоци. – Он создал себе громкое имя обманным путем. Я-то презираю папашу, но у него повсюду сохранились почитатели. Для них его вонь лучше всякого аромата, а его старческий бред они готовы воспринимать как самые сокровенные мысли. Сейчас мне приходится составлять собрание его сочинений, и я вижу, как много в них глупостей, лжи и ошибок. Вот и корнаю его всеми силами, чтобы других не сбивать с толку. В свое время он правил мои сочинения и не раз меня поколачивал. Теперь очередь моя: око за око – времена меняются! Видишь, вытащил его табличку? Как встречу какую-нибудь глупость, так ему линейкой по башке; если ложь – два раза, если ошибка – три. Смотришь, хоть в какой-то степени да сквитаюсь за старые обиды!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Опиумные войны – военные конфликты на территории Китая в XIX веке между западными державами и Империей Цин. Одной из основных причин военных действий были разногласия о торговле с Китаем, в первую очередь опиумом, откуда войны получили свое название. Итогом стало заключение ряда договоров, по которому Китай лишался своих крупных территорий в пользу европейских держав. –Прим. ред.

Тайпинское восстание – крестьянская война 1850–1864 гг. в Китае против маньчжурской Цинской империи и иноземных колонизаторов. Предводителем восстания был религиозный деятель Хун Сюцюань, основавший «небесное царство» – Тайпинское государство, появившееся на терреториях, которые заняли восставшие.

Франко-китайская война – война между Францией и империей Цин в 1884–1885 годах. Ее основной причиной было желание Франции владеть территорией Вьетнама, номинально находившегося в вассальной зависимости от Китая.

Японо-китайская война – война Японии против маньчжурской империи Цин в 1894–1895 годах с целью установления господства в Корее, номинально находившейся в вассальной зависимости от Китая.

Боксерское восстание (1898–1901) – восстание ихэтуаней («отряды гармонии и справедливости») против вмешательства иностранцев во внутреннюю политику, экономику и религиозную жизнь Китая.

2

Палата внешних сношений учреждена в 1861 г. (до этого дипломатические связи с зарубежными государствами находились в ведении министерства церемоний). В 1901 г. преобразована в министерство иностранных дел. –Здесь и далее, если не указано иное, прим. перев.

3

Великобритания, Франция, Германия, Австро-Венгрия, Япония, США, Россия и Италия. –Прим. ред.

4

Ли – мера длины, используемая для измерения больших расстояний. Примерно равна 500 м. –Прим. ред.

5

У Цзэтянь – императрица VII–VIII вв., известная своей развратностью.

6

Имеются в виду патриотические народные восстания.

7

Намек на иностранную агрессию, которая получила в Китае особый размах со времени опиумных войн, то есть с середины XIX века.

8

Подразумевается Китай.

9

Фэн Дао – литератор и государственный деятель IX–X вв., который пережил пять императоров и при всех занимал высокие посты.

10

Цянь Цянъи – поэт и чиновник XVI–XVII вв., перешедший на службу к маньчжурам.

11

Ян Сюн – поэт I в. до н. э. – I в. н. э., усердно воспевавший императора.

12

Чэнъ Цзыан – поэт VII в., долгое время оставался безвестным, но затем сумел распространить свои сочинения, пригласив на пир видных литераторов.

13

Циньшихуан – император III в. до н. э., известный своим деспотизмом.

14

Янди – император VII в., отличавшийся развратом и тупостью.

15

Ли Юй – император X в.; известен также как поэт.

16

Перечисленные моря (так в древности назывались не только моря, но и пограничные провинции) являются окраинами Китая: Песчаное море (Ханьхай) – древнее название пустыни Гоби; Синее море (Цинхай) – озеро Кукунор.

17

До XIX в. феодальное маньчжурское правительство, опасавшееся за свое господство, проводило политику искусственной изоляции страны от внешнего мира. В дальнейшем под давлением вооруженных сил интервентов (Англии, США, Франции, Германии и др.) оно было вынуждено открыть некоторые порты, в частности Шанхай, для внешней торговли.