Схождение

Броневик нёсся, петлял, его швыряло из стороны в сторону. Иногда корпус с оглушительным лязгом сотрясался от удара – то ли об обломок, то ли от рикошета, то ли от тела, попавшего под колёса. Каждый такой удар отдавался в её окостеневшем теле глухой вибрацией – единственным доказательством, что она ещё здесь, в материальном мире.

Она не видела, как броневик, вырвавшись сквозь последний периметр с искореженной колючей проволокой, мчался по шоссе, оставляя за собой чёрный шлейф дыма. Не видела, как позади, на месте, где ещё час назад стоял «Объект Аномалии FR-01», взметнулся в небо столб ослепительно-белого света, беззвучный и холодный, растворивший в себе копошащиеся тени и грохот разрушения. Свет погас через мгновение, оставив после себя лишь идеально круглую, гладкую, как отполированное стекло, воронку диаметром в полкилометра. Ни пыли, ни обломков. Абсолютную пустоту.

Но мир вокруг этой пустоты уже горел.

Броневик несся на восток. Через её остекленевшие зрачки проплывали, не оставляя следа, мелькающие пейзажи медленно превращающегося в кошмар пригорода Фресно.

Первую брешь в оцепенении пробил вой – тоскливый, протяжный, плывущий над спящими крышами и густеющим от пыли и влаги рассветом. Он висел в воздухе, и сразу же, будто растворившись в нём, обрушился сладковато-приторный смрад – уже не из одной точки, а отовсюду, тяжёлое покрывало разложения, наброшенное на город. К вою сирен прилип хаос: рёв клаксонов, нарастающий рокот толпы, пронзительные, животные крики, а потом сухие, отрывистые хлопки выстрелов – одиноких, беспомощных. И каждый этот звук теперь пах по-своему: гарью горящей заправки, едким дымом плавящегося пластика, а под всем этим – тёплым, медным, неумолимым запахом крови, сочившимся из самых стен.

Её взгляд, застрявший внутри, цеплялся за обрывки, проплывавшие мимо открытого люка, мимо ритмично покачивающегося силуэта солдата с пулемётом. Аккуратный газон, усеянный тёмными пятнами. Чёрные, маслянистые клубы над шоссе. Смутное движение в переулках, где уже не было людей – лишь тени в мареве гари, пыли и этого всепроникающего смрада. Картина складывалась не из образов, а из сплава вторгшегося в уши хаоса, липкого воздуха, пропитанного смертью и огнём, и мелькающих, как в дурном сне, осколков былого порядка. Всё смешалось воедино – вой, вонь и видение, – сплетаясь в один сплошной, давящий груз реальности, которая больше не поддавалась пониманию, а лишь навязчиво впивалась в сознание.

Они проносились мимо супермаркета. Витрины были выбиты. Внутри копошилась темная масса. Но не мародёров. Что-то низкое, сутулое, сгорбленное тащило тушки, обёрнутые в полиэтилен, не разворачивая. Один из них, отвлёкшись, повернул к броневику своё лицо-пятно. Солдат на крыше дал короткую очередь. Существо дёрнулось, упало, но из глубины магазина тут же выползли ещё трое. Они не побежали за машиной. Они просто продолжили своё.

На перекрёстке легковушка врезалась в фонарный столб. Двери были распахнуты. Рядом на асфальте лежала неподвижная фигура в яркой домашней одежде. А по капоту машины, с противным скрежетом когтей по металлу, карабкалась одна из тех «сороконожек», размером поменьше – с большой мотоцикл. Её сегментированное брюхо волочилось по стеклу, оставляя слизистый блестящий след. Фасеточные глаза на мгновение отразили свет фар броневика, и он рванул вперёд, снося ограждение, объезжая эту сцену.

Они были повсюду. Не только визгливые гоблины и шелестящие твари – в переулке, за решёткой, что-то пульсирующее и бесформенное, как ком живой грязи, медленно пожирало кирпичную стену, и от этого зрелища по спине пробежала первая, леденящая дрожь. Качели на детской площадке раскачивались сами по себе с тоскливым скрипом в безветренном воздухе, а высоко в небе, разрезая пепельный рассвет, пронеслась тень со звуком рвущегося шёлка. Этот звук вонзился в уши, и дрожь, уже мелкая и неконтролируемая, вытеснила внутренний холод, заставив зубы выбивать частую дробь.

Каждый крен броневика, каждая кочка под колёсами врезалась в тело тупой, разлитой болью, а пальцы, впившиеся в металл сиденья, свело судорогой. Сквозь пронизывающий холод утра и ядовитое дыхание пожаров во рту проступил вкус – медный и тёплый от прикушенной щеки, а под ним горький, как пепел, привкус абсолютного страха. Это был вкус её разрушенного мира.

Всё слилось в один давящий кошмар: пульсирующая плоть стены, скрип никем не качаемых качелей, холод, прожигающий лёгкие, судорога в онемевших руках и вездесущая горечь на языке. «Это не остановится». Мысль ударила с ясностью ледяного закона. Белизна не была дверью. Она была семенем. И оно проросло здесь, прямо сейчас, перекраивая не улицы, а саму ткань реальности, замещая знакомые законы на тихий, непостижимый ужас, который можно было видеть, слышать, осязать и чувствовать на вкус.