Схождение

Cyber Lynx

Схождение

Пролог

Мир учёных – это Вселенная, лишённая мистики. Мир, сотканный из элегантных уравнений, дышащий стерильным воздухом лабораторий и держащийся на несокрушимой вере: любое явление, любую загадку космоса можно разобрать на части, изучить и объяснить. Словно часовой механизм, мироздание подчинялось законам, а доктор Айра Полмантер была среди тех, кто эти законы постиг. Её считали одним из величайших умов Европейского Союза, если не всей планеты.

Именно здесь, на пыльном клочке земли в калифорнийском пригороде Фресно, она была готова подтвердить это звание. Этот эксперимент должен был возвести её на триумфальный пьедестал в глазах всего мирового научного сообщества, поставив в один ряд с Ньютоном и Эдисоном. Но вместо торжества разума, вместо славы – лаборатория превратилась в её личный ад.

За оградой из колючей проволоки, обозначенной как «Объект Аномалии FR-01», учёный исследовала самое восхитительное и необъяснимое явление. Для прессы это было просто неустановленное атмосферное явление; для государства и военных – потенциальная угроза уровня «Чарли». Оно опровергало все привычные фантастические клише: ни призрачного мерцания, ни гипнотической воронки чёрной дыры, ни соблазнительного портала в иные реальности.

Это было… Ничто.

Сияющая дыра в самой ткани пространства, сотканная из света и тьмы. Участок размером с гаражные ворота, который пожирал всё, что в него попадало. Вокруг не существовало ни звука, ни света, ни воздуха – лишь безмолвный, абсолютный вакуум. Долго смотреть на аномалию было невозможно: взгляд расплывался от неведомой ряби, а фото- и видеотехника, оказавшись рядом, выдавала дикие артефакты и мгновенно выходила из строя.

– Показания без изменений, – прокомментировал лейтенант Райдер глухим, выжженным голосом. Он кутался в парку, и эта картина объединяла всех – и военных, и учёных, – застывших у разлома. Холод здесь был необъясним, пронизывающий до костей даже в летний зной. – Нулевая радиация, док. Никаких энергополей. Она поглощает всё, как чёрная дыра. Вот только… она белая.

– Я в курсе! – отрезала Айра, её нервы были натянуты до предела кофеином и бессилием. – Но чёрная дыра хоть что-то даёт! Гравитацию! Излучение Хокинга, в конце концов! А это… – она с отчаянием указала пальцем в застывшие кривые на экране, – это Ничто. Самой природой возведённой в абсолют. И оно плюёт на все наши законы.

– Тц, да оно нарушает и иные законы, Полмантер. Например, законы здравого смысла! – Райдер мотнул головой в сторону разлома, и в его голосе, похожем на потухший пепел, зазвучали тяжёлые, знакомые ноты – усталость, злоба, бессилие. – Сержант Эванс. Три дня назад.

Одного этого имени хватило, чтобы Айра сглотнула комок, подступивший к горлу. Эванс был первой жертвой – коктейля из любопытства, бравады и сомнительного приказа, историю о которой не любили вспоминать в высших кругах. Он подошёл слишком близко к краю той белизны, как её прозвали некоторые, и протянул руку.

А через пару секунд его не стало. Словно никогда и не было.

Словно он перестал существовать.

Ни крика, ни вздоха. Лишь белый свет, что обволок его руку, плечо, а затем и всё тело, будто жидкая слизь. И после… он просто растворился. Бесшумно и мгновенно. Словно его стёрли. Словно капля росы на раскалённой плите.

– Лейтенант, мы не можем изучить то, что не имеет… ну, дайте подумать… ни-че-го! – в голосе Айры звенели нотки отчаяния. Она с раздражением грохнула пустой кружкой о стол, подчеркивая свою мысль. – Это всё равно что пытаться описать вкус воды. Или воздуха!

И в этот миг за их спинами раздался леденящий душу звук. Донесшийся оттуда, где неделями царила мертвая тишина. Это был не крик и не взрыв, а всепоглощающий, низкочастотный хруст. Такой, будто сама реальность сломала позвоночник мирозданию.

Учёный и солдат резко обернулись. На месте белизны сияла искажающаяся пелена непонятного туннеля. Аномалия больше не была просто двумерной плоскостью; она не крутилась и не темнела, а… углубилась. И если раньше… место поглощало все, то сейчас из него словно хлынуло неведомое ценами холода, похожее на ветер.

Пыль у их ног не трепетала, волосы не колыхались – это был не ветер, но абсолютный поток холода, пробирающий до глубин души, вымораживающий самую суть жизни. Айра почувствовала, как её разум, мысли и сама воля замирают, превращаясь в лёд.

– Что… Что это, мать вашу… – её голос дрогнул, сорвавшись не на крик страха, но на звук первобытного, инстинктивного ужаса перед тем, чего не должно было быть здесь. Никогда.

Доктор Айра Полмантер застыла в шоковом онемении, вглядываясь в ту белизну. Она видела теперь, не отсутствие чего бы то ни было, но яростное, всепоглощающее присутствие. Нечто древнее, чуждое и безразличное к ним, как к букашкам.

Аппаратура в кабинете взорвалась истошным вереском, датчики выстреливали безумными, но странно закономерными значениями. Но было поздно.

Они ошиблись. Человечество не открывало дверь к новым знаниям – оно настойчиво стучалось в запертые Врата. И они открылись.

И тогда её прагматичный ум, веривший лишь в законы природы, выдохнул единственную фразу, что пронзила ледяной ужас:

– Оставь надежду, всяк сюда входящий…

За их спинами оглушительно выли сирены, тонущие в хаосе криков, лязга затворов и беспорядочной стрельбы. Мир погрузился в хаос в его самом первозданном, безжалостном виде. Из разлома извергалось древнее зло – не просто существо, а сама пожирающая пустота.

Сознание Айры стало полем боя, парализовавшим её тело. Одна часть разума, учёная, яростная, с пеной у рта пыталась выстроить спасительные теории, найти объяснение. Другая же – застыла в немом ужасе, увидев новую, леденящую истину: «Мы не должны были этого тревожить. Нам нельзя было прикасаться».

Она поняла: белизна – это не портал и не врата. Это – рана. Рваная, гниющая рана на теле самой реальности. И вселенная, решив стерилизовать заражение, обращала свою карающую мощь на них. Айра не видела монстров, не слышала конкретных звуков – лишь нарастающее, всесокрушающее давление со всех сторон. Словно чёрная, густая краска безжалостно заливала белое полотно её прежнего мира, и на нём проступали лишь роковые слова: «Это – новая реальность вашего бытия. Прими её или умри».

Первым признаком стали тени. Самостоятельные. Сознательные? Клочья живой черноты, зашевелившиеся в сиянии разлома. Они отлипали от мерцающих краёв неестественной раны в самой ткани мира. Капали на бетон, как густая смола. И тут же приподнимались, вытягивались, принимая уродливо-скорченные позы.

Низкорослые, сутулые, со спинами, будто сломанными под невидимой тяжестью. Их кожа отливала цветом заплесневелой болотной глины, была покрыта редкими, клочковатыми проплешинами щетинистой шерсти. Воздух мгновенно изменился, загустел, стал сладковато-тяжелым и вязким, словно сироп. Запахло мокрой, свежевскопанной землей, гниющим пергаментом, прелой листвой и чем-то металлическим – старой, запекшейся кровью, смешанной с запахом гниющего нутра земли. Из их приоткрытых, изуродованных ртов тянулись нити вязкой, тягучей слюны, обнажая частокол зубов, желтых и прогнивших до черноты у корней.

– Цель! Множественные цели! – кто-то выкрикнул на площадке, и голос его, резкий и пронзительный, сорвался в истерический фальцет, затерявшись в нарастающем гуле.

Хаос, царивший у разлома, на миг застыл, сменившись давящей тишиной. Её разорвал звук. Не рык. Не крик. Сухой, булькающий смешок. Словно кто-то полощет горло гравием и грязной водой. Он рождался где-то глубоко в их глотках и не предвещал ничего, кроме слепой жадности к разрушению.

И они рванули.

Самое чудовищное было в их лицах: смазанные пятна, отливающие тусклой глиной. Приплюснутые носы с вздрагивающими ноздрями, крошечные свиные глазки, заплывшие жиром. В этих глазах не было ни мысли, ни ярости. Только тусклое, плоское свечение, как у гниющей на дне омута тины. Они горели одной всепоглощающей страстью: испортить, сломать, добраться.

Эта страсть приводила их в движение – судорожное, вывихнутое, неестественное. Словно кости под болотной шкурой были не на своих местах, а кто-то невидимый дёргал за нитки, привязанные к суставам. Они не бежали. А семенили и подпрыгивали, низко пригнувшись к земле, как гигантские, больные насекомые, засекшие добычу.

Длинные, тощие конечности мелькали в воздухе, как лезвия ножниц. Руки, неестественно длинные и тонкие, болтались, будто на жилах. А костлявые пальцы с крючковатыми ногтями-стилетами обнимали  тёмные, матовые клинки, ласково поскрипывая склизкой кожей по рукояти.

– Огонь! Огонь! – проревел лейтенант Райдер, и его команду разорвали вспышки дульных огней и резкие хлопки выстрелов.

Стрельба вспыхнула со всех сторон. Хаотичная. Дикая. Одна из фигур, метнувшаяся впереди, приняла на себя всю очередь. Пули прошивали её навылет, отрывая клочья глиняной шкуры, не оставляя ран, не выпуская крови. Существо лишь дёрнулось, как марионетка, и продолжило движение. Это не остановило остальных. Даже не замедлило. Они просто хлынули вперёд, обтекая сорванца, поглотив пули всей массой своих тел, как болотная жижа поглощает дождь. Стрельба не имела смысла: они не чувствовали боли, не знали страха. В их уродливых черепах жила одна-единственная функция, лишённая ярости и тактики – добраться.

Сержант Уолш, самый молодой на периметре, отступал, палил из автомата короткими, нервными очередями. Один из тех, метнувшись зигзагом, оказался в метре от него. Он только начал поворачивать ствол.

Блеснула тусклая полоска. Едва заметное движение, лёгкое, как взмах дирижёрской палочки.

Горло солдата просто… рассеклось. Исчезло. Там, где была плоть, связки, трахея, на мгновение показалась идеально ровная, мокрая полоса, будто кто-то провёл по воздуху кистью, стирающей реальность. Не было ни звука удара, ни хруста, хлынул лишь беззвучный, горячий фонтан. Уолш рухнул. Существо прошло, дальше не замедлившись. Его клинок даже не задержался на кости – прошёл сквозь всё, как самая острая в мире бритва проходит сквозь дым.

Начался ад. Существа обрушились роем. Военного, отбивавшегося прикладом, мгновенно накрыла копошащаяся орда. Выстрелы в упор глохли, заглушаемые влажным чавканьем и хрустом. Их клинки методично, почти буднично, вскрывали живые упаковки из плоти, отрицая сам принцип целостности.

Айра, застывшая в ужасе, видела, как один из них, отступая, коснулся спиной края «Белизны». Ослепительная пустота не поглотила его, а стёрла. Мгновенно и беззвучно. Существа даже не обратили на это внимания, развернувшись к следующей жертве с такой же механической целеустремлённостью.

Лейтенант Райдер, отстреливаясь, оттащил за куртку оцепеневшую Айру.

– Доктор! Двигайтесь! – его голос был хриплым, спрессованным из ужаса и ярости. Но в его глазах, мелькнувших на долю секунды, Айра прочитала понимание, которое ледяной червь начал точить и ее саму. Понимание полного, окончательного поражения.

Разум не мог осмыслить это. Наука не могла описать. Логика рассыпалась в прах перед слепой волной, жаждущей лишь превратить целое в кровавое, бесформенное ничто. Оставался лишь инстинкт, древний и животный, выкристаллизовавшийся в одну простую, огненную команду, прожигающую мозг – БЕГИ.

Айра отшатнулась, больно ударившись о холодный металл шкафа с оборудованием. Её мир – выверенный, предсказуемый, построенный на элегантном каркасе формул и констант – не растворялся. Его разрывали на части, кромсали на её глазах крючковатыми клинками, превращая в кровавое месиво. Мозг, закаленный в горниле научного метода, отказывался отключаться. Он, вопреки воле, продолжал фиксировать, анализировать, пытаясь набросить сеть логики на абсолютный хаос.

«Коллективная координация действий, схожая с муравьиной колонией, только на порядок сложнее… Примитивные по форме, смертоносные по функции инструменты… Агрессия как базовый, единственный принцип…» – пронеслось в голове сухим, отстраненным отчетом. Такая попытка анализа была страшнее любого крика. Это был лепет обезумевшего разума перед лицом того, что не имело объяснения.

И в этот миг земля под ногами вздрогнула. Тяжелый, мерный гул исходил из самых глубин, ритмичный, как биение чудовищного сердца. Бетон затрещал, и из разверзнутой раны реальности, отталкивая друг друга в слепой ярости, выползли Они.

Сравнение со сколопендрами было первым, что пришло в голову, но это выглядело кощунственным преуменьшением. Эти твари были размером с грузовой фургон, их сегментированные туловища, цвета запекшейся крови и проржавевшего металла, с оглушительным скрежетом терлись друг о друга, высекая снопы искр. Десятки хитиновых, хлопающих ног, острых как бритва, впивались в бетон – они прорезали его, как горячий нож масло, оставляя глубокие, зияющие трещины. Их глаза – тысячи фасеточных, мертвенно-черных точек – отражали адское пламя пожаров и вспышки выступов, выражая лишь бездумную, всепоглощающую жажду уничтожения всего на пути.

Но главное оружие скрывалось спереди – ядовитые ногочелюсти и огромные. Один из гигантов, не сбавляя темпа, налетел на бронетранспортер. Стальная обшивка не остановила его. Раздался оглушительный визг рвущегося металла – клыки монстра прорезали броню, как консервный нож банку, оставив на боку машины гигантские, зазубренные пробоины.

Существо двинулось дальше, слепое и неумолимое. Под его грузные, дробящие сегменты попали несколько низкорослых гоблинов – те самые, кого пули солдат, казалось, не брали вовсе. Раздался короткий, влажный хруст – звук ломающихся костей и рвущейся плоти под невообразимым давлением. Монстр даже не заметил их, не изменил траектории. Когда он двинулся дальше, на асфальте осталась лишь густая, дымящаяся полоса кровавой пасты – общая могила для людей и гоблинов.

Ум Айры, все еще пытавшийся анализировать, ухватился за этот факт с исступленной надеждой найти закономерность, слабость. Но вывод был пугающе прост: эти твари убивали. Они не разбирали союзников и врагов, прочного и живого. Они прорезали всё. И ничто не могло их остановить.

Страх в груди Айры переплавился в леденящее, всеобъемлющее отчаяние. Это не было сражением. Это был процесс – систематическим уничтожением, столь же безличным, как работа дробильной машины.

– Отступаем! К главному корпусу! Там тяжёлые двери! – проревел лейтенант Райдер. Его лицо было пепельно-серым, голос – хриплым от напряжения, но в нём ещё теплилась искра командирской воли. Он ударил ребром ладони по предплечью, коротким, точным движением, выдергивая её из ступора. – Двигайтесь, доктор! Сейчас же!

Рядом сержант Шарпс, прикрывающий отход, выдавил из себя хриплое: «Патроны на исходе! Они не останавливаются!» Его глаза, широко распахнутые, отражали мерцающую белизну разлома и приближающиеся тени. Пальцы судорожно сжимали раскалённый ствол автомата.

Она рванулась вперед, ноги, казалось, действовали сами, повинуясь древнему инстинкту. Они бежали, спотыкаясь о окровавленные обломки и то, что ещё недавно было людьми. Воздух стал густым и вязким, его почти можно было жевать; он пропитан смрадом свежей крови, пороха и чем-то совершенно чуждым – сладковато-приторным, тошнотворным запахом гниющей плоти и праха.

И тогда над хаосом визгов, выступов и скрежета встал Новый Звук. Низкий, гортанный, каменный скрежет, будто два исполинских гранитных пласта медленно, с невероятной силой, терлись друг о друга, готовясь раздавить всё сущее.

Райдер замер на мгновение, бросив взгляд через плечо. Его глаза сузились, в них мелькнуло нечто большее, чем ужас – узнавание. Такое слышишь только раз в жизни, и обычно оно становится последним. «Боже правый… – выдохнул он, и его голос сорвался. – Это же…»

Но договорить он не успел. Звук нарастал, заполняя собой мир, вытесняя саму возможность мыслить.

И тогда земля вздрогнула с новой, чудовищной силой. Не гул взрыва, а глухой, сокрушительный удар, от которого треснул бетон под ногами. Из главного разлома Белизны, словно пробка из бутылки адского шампанского, поднялась фигура.

Тролль. Слово мелькнуло в сознании Айры, но это был лишь жалкий ярлык для того, что она увидела. Он был не из плоти – он был воплощенным катаклизмом. Трехэтажная гора грубо слепленной плоти: глины, вмурованных гранитных глыб, гниющего, почерневшего дерева. Его шершавая "кожа", покрытая трещинами и клочьями мха, сочилась едкой, пахнущей серой и тленом слизью. Он двинулся. Медленно. Чудовищно неспешно. Каждый его шаг был отдельным землетрясением, раскалывающим асфальт, заставляющим содрогаться уцелевшие здания. Он не бежал за солдатами. Он просто шел. И его путь был разрушением в чистом виде.

БТР, отчаянно давший по нему очередь из крупнокалиберного пулемета, привлек его безразличное внимание. Гигантская, покрытая наростами рука протянулась. Не схватила – подняла многотонную машину, словно пустую картонную коробку. Не бросил. Он просто раздавил ее о свою каменную грудь. Металл завизжал, смялся, лопнул. Горючее хлынуло фонтаном, мгновенно воспламенившись. Тролль шагнул сквозь стену огня. Пламя лизало его глиняно-каменную плоть, но он лишь на мгновение замер, словно наслаждаясь теплом ванны, прежде чем двинуться дальше, оставляя за собой пылающие обломки и расплющенные тела экипажа.

Его глаза, крошечные, утопленные в складках и трещинах подобия лица, светились тусклым, абсолютно безразличным свечением. Ни злобы. Ни ярости. Ни даже осознания происходящего. Только космическое, стихийное равнодушие камнепада или извержения вулкана. Он был природной катастрофой, обретшей форму. Его существование означало смерть для всего на его пути. Он не ненавидел. Он стирал.

Айра, споткнувшись о оторванную руку в рукаве лабораторного халата, рухнула на колени. Она не чувствовала боли от удара о бетон. Она смотрела, как этот колосс подходит к главному корпусу лабораторного комплекса – символу ее жизни, ее гордыни, ее разума. Его рука, размером с ковш экскаватора, впилась в фундамент, вырвала огромную бетонную плиту перекрытия. И швырнула. Удар был не взрывом. Это был удар метеорита. Здание не взорвалось – оно сложилось. Словно карточный домик, поставленный под пресс. Стены рухнули внутрь, стекла вылетели миллионами осколков, стальные балки скрутились в немыслимые узлы. Облако пыли и смерти взметнулось к небу, поглощая отчаянно отступающих солдат и атакующих гоблинов.

В этот миг что-то окончательно сломалось внутри Айры. Ее вера в познаваемость мира, ее разум, ее уравнения, ее логика – все было раздавлено вместе с этим зданием. Остался только леденящий, парализующий костный мозг ужас и горькое, окончательное понимание. Они не открыли рану в реальности. Они ее разбередили. И теперь гной из иных, чуждых измерений – гной в виде неостановимых гоблинов, всесокрушающих сколопендр и этих безразличных колоссов-троллей – хлынул в их мир с одной целью: выжечь, стереть, уничтожить заразу под названием «человечество».

"ДОКТОР! ПОЛМАНТЕР!" – хриплый крик Райдера вырвал ее из ступора. Он рванулся к ней сквозь облако пыли, его лицо было иссечено осколками, глаза дики. Он схватил ее за руку, пытаясь поднять. "ВПЕРЕД! К БУНКЕРУ! ЕЩЕ ШАНС…" Его голос оборвался. Из вентиляционной решётки люка неподалеку, с треском выбитой изнутри, высыпала новая стая гоблинов. Их хищный, похотливый смешок слился в один визгливый аккорд. Один из них, прыгнув с нечеловеческой ловкостью, вцепился Райдеру в спину. Бронированная ткань рванулась как папиросная бумага. Когти – черные, бритвенно-острые – вошли глубоко в плоть.

Крик Райдера был коротким, обрывистым, больше похожим на хриплый выдох. Его глаза, полные невероятной боли и ужаса, встретились с глазами Айры. Затем твари, хихикая, схватили его за руки и ноги и поволокли конвульсирующее тело обратно в темноту разбитого вентиляционного канала. Он исчез в мгновение ока. Ни следа. Ни звука. Только пятно крови на сером бетоне.

Она осталась одна. Сидя в луже, теплой и липкой – чьей-то крови? Ее собственной? – посреди эпицентра Апокалипсиса, который сама же и вызвала к жизни. Перед ней сияла Белизна, холодная, безмолвная, равнодушная. Из ее мерцающей глубины продолжали выплевываться новые тени, новые формы ужаса. Хаос достиг апогея. Солдаты, превратившиеся в обезумевшее стадо, давили друг друга в узких проходах между руинами, пытаясь достичь мифического спасения тяжелых дверей бункера. Их косили клинки гоблинов, давили ноги сколопендр, стирали в пыль шаги троллей. Лабораторный комплекс превращался в огромную бойню под открытым небом, в адский котёл, где смешались крики, выстрелы, скрежет металла, грохот рушащихся конструкций и тот вездесущий, насекомоподобный гул бесчисленных тварей.

Тишину в ее душе, пустоту, где раньше жил разум, нарушил лишь один звук. Не крик. Не мольба. А хриплый, срывающийся вопль. Вопль ее учёной гордыни, ее безбожия, ее веры в Человека-Творца, обращенный в бездну Ничто, в эту равнодушную Белизну, в самое лицо непостижимого Космоса, который ответил ей лишь ледяным молчанием и нескончаемым потоком смерти:

– О, отче наш спаси и помоги душам нашим грешным…

Ее голос был слабым, потерянным в грохоте гибнущего мира. Никто не услышал. Никто не пришел. Только Белизна сияла, и твари добирались.

Сознание Айры не погасло. Оно сжалось, превратилось в крошечную, твёрдую горошину где-то за ледяной стеной паники. Она не видела, а ощущала мир вокруг как серию разрозненных, не связанных между собой импульсов.

Со всех сторон сдавливала плотная, невидимая масса. Это не был воздух, не дым и не вода. Это была сама бесчувственность, материализовавшаяся в нечто вязкое и невероятно тяжёлое. Оно обжигало холодом, но без боли – лишь абсолютной, проникающей в каждую клетку стужей, будто её душу погрузили в жидкий азот. Руки, ноги, лицо – всё было заковано в этот невидимый лёд, парализовав даже дрожь. Звуки доносились приглушённо, словно сквозь толстое стекло подводной лодки, лежащей на океанском дне. Взрывы, крики, скрежет – всё слилось в низкочастотный, непрерывный гул, прерываемый лишь резкими, но неразборчивыми щелчками. Собственное сердцебиение она не слышала вовсе. Была лишь тишина, на которую был наложен этот далёкий шум катастрофы. Зрение дробило реальность на осколки, как разбитую мозаику. Мелькали обрывки: перекошенный клочок неба, затянутый чёрно-багровым дымом; тень, рухнувшая перед ней, больше похожая на тюк окровавленной ткани; блик на грязном ботинке. Всё было лишено смысла и связности. Её взгляд, широко открытый и сухой – слёзы замёрзли, не успев родиться, – был обращён не наружу, а внутрь, в ту самую пустоту, которую породила Белизна.

Её физическое тело было куклой. Кто-то грубо схватил её под мышки. Прикосновение прошло сквозь слой онемевшей плоти как далёкий импульс давления – не больно, просто было. Её дёрнули, потащили. Ноги волочились по земле, спотыкаясь о что-то мягкое, потом о что-то твёрдое. Голова безвольно болталась.

– …жива! Тащи!..

– …вес… лёгкая как пёрышко, чёрт…

– …проход! Дайте проход, у неё шок!

Голоса. Мужские. Напряжённые, хриплые от дыма и криков. Слова доходили до той самой «горошины» сознания обрывками, как радиопомехи. Они не означали ничего. «Жива» – это было абстракцией. Она не чувствовала себя живой. Она чувствовала себя стержнем, вокруг которого сгустилось это ледяное, давящее Ничто.

Потом её бросили на жёсткую, холодную поверхность. Металл. Вибрация. Захлопнулась дверь, и внешний гул стал чуть тише, но давление не исчезло – оно лишь изменило форму, сжав её со всех сторон уже не невидимой массой, а стенами бронированного транспорта. Запах – едкая смесь пота, металла, пороха и… того сладковатого смрада, который шёл от тварей. Он пробивался даже сквозь её сенсорную блокаду.

Двигатель взревел где-то впереди, и броневик дёрнулся, рванувшись с места. Тело Айры откинулось назад. Она сидела, прислонившись к броне, её поза была неестественной, расслабленной в жутком смысле этого слова – как у большой тряпичной куклы. Солдат напротив, молодой, с лицом, испачканным сажей и кровью не его группы, смотрел на неё. В его глазах читался не страх, а что-то вроде ошеломлённого благоговения перед ужасом. Он видел не женщину, не учёного – он видел призрак, единственного выжившего свидетеля самого Сердца Ада.

– Док… доктор Полмантер? – хрипло спросил он, пытаясь поймать её взгляд.

Его голос не вызвал в ней ни малейшей реакции. Её взгляд был направлен куда-то в пространство между ним и стеной, но, казалось, видел не это. Он видел то, как стирается реальность. Как белизна обволакивает Эванса. Как клинок проходит сквозь горло Уолша, не встречая сопротивления. Как гигантская каменная рука сминает здание её жизни.

Холодная, плотная масса внутри давила на рёбра, на лёгкие. Дышать было трудно, но и это ощущение было отстранённым, будто это дышало не её тело, а какой-то отдельный, сломанный механизм.