Алые небеса. Книга 2

– Нет, лучше почитаю книгу! Никуда я не пойду.

Раздались звуки, как Мансу двинул стул, прошел мимо и сел, потом все вокруг стихло.

– Не обращайте на меня внимания. Продолжайте думать.

Рам услышал шелест страниц открывающейся книги. Какой упрямый малый… Такими темпами он точно никуда не уйдет.

Юноша положил заварку в чайник. Хорён весело ему улыбнулась, но выражение ее лица было не таким, как обычно. Поэтому он, все еще немного сомневаясь, предложил:

– Хочешь чашечку?..

– А разве этот чай не предназначался мне?

Интересный ответ. Рам налил воду в пустую чашу и слил ее, а затем снова наполнил ее кипятком. Затем он подождал, пока чай заварится. Выражение лица божества становилось все радостнее, будто пьяница смотрит на бутылку спиртного перед собой. Он налил немного чая в пиалу, которую тут же взяла Хорён и поднесла ко рту. Рам все видел. Видел не только ее, но и чашу в ее руке. Юноша, ощупывая рукой, нашел место, где изначально стояла посуда. Она все еще была там.

– Вкусно.

По взволнованному выражению лица богини он кое-что понял. Издавна считалось, что при служении духу подают алкоголь, а при служении богу – чай. Выходит, Хорён скорее кто-то вроде богини, поэтому ей наверняка уже не раз подавали чай, и она привыкла к тому, как люди его пьют. Рам выпил весь напиток из чаши и снова наполнил ее. Затем Хорён опустошила пиалу.

– Вижу, тебе нравится чай. А я уже давал тебе что-нибудь, кроме чая?

– Хм… Не понимаю, о чем ты.

Снова этот ответ. Он понятия не имел, как ему добиться слов, на которые он рассчитывает. Богиня, понаблюдавшая за разочарованным выражением лица Рама, глубоко задумалась и заговорила снова:

– Ты об этой одежде? Да, это ты мне ее дал.

Одежда?.. Та, что была на Хорён, явно была достаточно старой, чтобы можно было отнести ее еще ко временам Корё. Но почему нельзя было подарить ей более современный наряд? Неужели…

– Хорён, посмотри-ка. – Он принялся сгибать и разгибать пальцы снова и снова, объясняя. – Это пун, или одна сотая градуса. Если собрать сто пун вместе, они превратятся в один градус на небесной сфере. Когда соберется сто таких градусов – будет один день. Без учета изменения положения оси триста шестьдесят пять дней, двадцать четыре минуты и двадцать пять секунд составляют год. Сто двадцать тысяч и шестьсот человеческих лет – это один небесный год. Так работает наше время.

Чтобы помочь богине определиться, он наполнил чашу чаем еще раз. Глаза Хорён сверкали, когда она делала глоток теплого напитка.

– Если судить по человеческому времени, то этот наряд у меня очень давно. Хм… Не могу сказать точно.

– А другие люди тоже были одеты во что-то подобное, когда ты получила этот подарок?

– Кажется, да?..

Мысли Рама были полны желания поторопить ее, из-за чего выражение лица Хорён становилось все мрачнее.

– Ха! Я не различаю людей. Единственный, кого я точно могу узнать, – это ты. Потому что мы дали друг другу обещание.

Рам вспомнил голос неизвестного, который он услышал, когда падал в пруд Кёнхверу: «Я возьму на время твои глаза. Ненадолго».

– Кто сказал мне это?

– Точно не я.

– Это был кто-то, кто общается со мной точно так же, как ты. Значит, вы похожие существа?

– Да. Возможно. Но поблизости точно нет никого такого, кроме меня.

Существо, которое попросило одолжить глаза, не было Хорён, и поблизости нет никого похожего на нее. Если верить богине, демоны не могут зайти на эти территории, поэтому тот, кто забрал его глаза, – точно не демон.

Однако ему ведь говорили, что в нем спрятан именно демон. Даже если вспомнить слова старушки на улице, выходит, что в его теле, а точнее – в глазах, прячется что-то нечистое. Отличается ли тот, кто одолжил его глаза, от того, кто прячется в них? Сложно было понять, что к чему.

– Эх… Тогда что значит «взять на время глаза»?

– Не знаю.

– Я точно это слышал… Почему никто не понимает, о чем я? Даже я не понимаю.

Хорён ничего не ответила, выпила чай и посмотрела, где находится чаша Рама. Внезапно он вспомнил старушку, повстречавшуюся ему на улице. Тогда он разговаривал с ней, но Мансу даже не слышал их разговора и не замечал, как проходит время. Может, и в тот год случилось что-то подобное? Значит ли это, что существо, которое взяло его глаза, больше похоже на ту старушку?

– Ха, у тебя нет чая повкуснее?

Ладно, раз уж они решили не торопиться, нужен еще чай. Нельзя обижать Хорён своим нетерпением.

– Мансу.

– Да? В чем дело?

– Принеси мне заварку со стеллажа в моей комнате.

– Чай со стеллажа?.. А! Тот дорогущий? Вы сегодня в хорошем настроении? Вы редко пьете этот чай.

Непонятно, кто приучил Хорён к хорошему чаю, но ясно, что пила она только самый качественный. Если он подаст ей такой чай, возможно, она легче пойдет на контакт. А может, это просто его тщетные надежды.

– Да, все хорошо. И принеси еще кипятка.

Потом он улыбнулся, посмотрев на богиню. Было приятно хоть что-то видеть, каким именно существом оно бы ни было.

3

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

2 февраля по лунному календарю

– Б-блошка, ты чего делаешь?!

Крик Чхве Гёна разнесся по всей художественной академии. Кисть Чхонги, до этого двигавшаяся идеально, вдруг остановилась. Волны, которые она тщательно вырисовывала близко друг к другу, внезапно пошли вкривь-вкось и образовали брызги на скалах. Художник выхватил у нее бумагу.

– Ты забыла, что я велел тебе разрисовать этот лист водной рябью?

– Прости. Кажется, я на мгновение забылась. Даже и не заметила, что делаю…

Скалы и брызги воды. Они были настолько красивы, что было бы самым настоящим плевком в лицо живописи сказать, что это нарисовано случайно. Когда выражение лица Чхве помрачнело, Чхонги вытянула руку перед собой и нарочито невнятно пробубнила:

– Это не я виновата. Это все она! Ударь ее.

– Будешь кривляться – и я тебя придушу.

– Извини.

– Я уже спрашивал, но спрошу еще раз… Кому идет так гримасничать?

– Только красивым девушкам.

– А остальным что делать?

– А остальным надо вести себя поскромнее. Да знаю я, знаю! Просто ненадолго опустила все приличия. На этом все с нотациями?

Чхве Гён хлопнул по ее столу ладонью.

– Посмотри, как ты разговариваешь! Я еще раз говорю: ты студентка, я наставник.

– У тебя настолько много лишнего времени?.. Еще и наставничество берет.

– Это временно! И все из-за тебя! То, что я обязался за вами двоими присматривать, не значит, что работы у меня поубавилось!

– Поняла вас, господин учитель! Буду служить вам с величайшим почтением, поэтому буду благодарна, если вы начнете называть меня «студентка Хон», а не блохой собачьей.

– А это уж мне решать. Кто из нас учитель?

Чхонги скривила губы. Чха Ёнук, рисовавший узор волны неподалеку, с улыбкой сказал:

– Как вы двое жили, так долго не видя друг друга? Наверняка у обоих кулаки зудели.

– Я-то его видела, это он меня не видел!

Ёнук кивнул и продолжил рисовать.

– Гён, кажется, я только начинаю тебя понимать. Просто я немного медлительный.

Не отвечая, Чхве положил лист обратно перед девицей Хон. Затем он выдвинул стул и сел, подперев подбородок рукой.

– Еще раз. С самого начала.

Чхонги взяла кисть, но ее тут же ударили по руке:

– Вам этот лист вообще-то на двоих, ты куда его одна заграбастала?!

– До чего же дотошный придурок…

– За словами следи! Повежливее давай.

– Да, учитель.

Девица Хон взялась за длинную линейку, отодвинутую куда-то в сторону, и расположила ее поперек низа листа. Чхве Гён дотянул ее до самого Ёнука.

– Гён, – с недовольством сказал Чха, – я бы хотел, чтобы ты и на меня внимание обращал…

Не отрывая взгляда от Чхонги, художник ответил:

– Но ты и так хорош в этом.

– Сначала посмотри на мою работу, а потом уже говори.

– Молодец, – сказал Чхве после того, как без особого энтузиазма взглянул на картину Ёнука.

Затем его взгляд вернулся к пустому листу перед девушкой. Он поставил руку на бумагу, перекрыв ей обзор:

– Не смотри на весь лист целиком. Посмотри сначала в эту часть. Видишь разметку? На каждое деление приходится по одной волне. Заполни до конца, не отклоняйся от линий.

Чхонги неотрывно следила за движениями Чхве Гёна. Он скривил лицо и сказал:

– Если ты опять уйдешь в себя – я верну тебя на землю. Рисуй уже.

– Хорошо. Я буду стараться.

– Посмотри сюда.

Он пальцем указал на правый нижний уголок со стороны Чхонги. Затем она нарисовала один гребень волны в месте, где была его рука. Так она выводила дугу за дугой вслед за движениями пальца Чхве.

– Выражает беспокойство, – заметил Ёнук.

– Что? – не останавливаясь, спросил художник.

– Твое выражение лица.

Уголки рта Чхве приподнялись, но без каких-либо эмоций. Пока Чхонги продолжала вырисовывать волны, лицо художника становилось все более и более тревожным. Чха убрал кисть, выдвинул стул и сел.

– Это плохо для вас обоих. Гён, оставь ты это обучение…

– Я лучше всех тут знаю ее способности. Если она все равно однажды сломается, пусть это произойдет из-за меня. Ты, Блошка! – крикнул он в сторону девушки. – Куда твои мысли опять плывут?! Интервалы все шире и шире! Даже не мечтай о чине с такими-то навыками!

– Прости, прости. Я постараюсь сконцентрироваться.

– Приучи руку так, чтобы она могла рисовать одинаковые волны даже без линейки и с закрытыми глазами. Ты сама на это пошла.

Его тон казался резким, но это было самое великое добродушие, на которое Чхве был способен в тот момент. Продолжая отрабатывать узор, Чхонги безэмоционально ответила:

– Да, знаю.

– Человек живет около шестидесяти лет. Но картины, которые люди оставляют после себя, живут гораздо дольше, и вместе со своим сроком они проживают и твой. Если бы я мог выбрать, продлить свою жизнь или жизнь своих картин, я бы предпочел второе.

– Я тоже такой была. Раньше. Но сейчас уже нет.

– Ты все еще не бросила живопись. Не тебе говорить.

– Да. Не мне говорить. Ха-ха, интересно, почему же я все никак не могу отделаться от этой кисти? Ха-ха! Ой, хо… хо-хо-хо!

– Эй! Я же говорил, что это жутчайший смех!

– Подожди немного! Мне нужно поднатореть не только в рисовании, смех ведь тоже требует тренировок! Хо-хо…

– Прекрати, пока я не закопал тебя где-нибудь в горах!

Чхве Гён кричал, но не убирал кончик пальца с листа, а Чхонги от души смеялась, не переставая раз за разом повторять узоры там, куда он указывал. Рядом сидел Чха Ёнук, прикрыв одно ухо, и не переставая демонстративно цокать.

Узор, который рисовала девица Хон, попал на глаза Ан Гёну. Это был тот лист, на котором вдруг оказались ненужные скалы и брызги. Чхве Гён стоял перед столом, скрестив руки на груди, и спросил:

– Можно так?

Когда Ан Гён увидел картину, его глаза дрогнули.

– Разве отец Блошки… то есть студентки Хон, не обучался в академии? – уточнил Чхве.

– Обучался. Интересно… Ее отец в свое время сделал то же самое, когда тренировал этот узор.

– Это пустая трата времени. Большинство работ в академии выполняются совместно, а она ни за что в жизни не сможет передать кому-то свою работу. Она будет отставать от других.

– Если она продолжит тренироваться, то станет лучше.

– Отец Блошки сошел с ума прямо тут. В академии. Разве это не значит, что причина его сумасшествия именно в этом месте?

Ан Гён оторвался от картины и посмотрел на Чхве.

– О чем ты? Вы там что, все… знаете?

Тот поставил обе руки на стол и опустил голову, а затем тихо заговорил:

– Она пришла в академию не только потому, что хотела чин. Девчонка простая и невежественная только снаружи, но на самом деле она очень умна. Я ее знаю. Ей есть какая-то выгода с того, что она учится здесь рисовать цветочки.

Художник подпер рукой подбородок и улыбнулся:

– Все говорят, что ты в последнее время выглядишь слишком обеспокоенным… Но знаешь, художница Хон снаружи не только простая и невежественная, но еще и нежная и изящная.

– Почему мы вообще об этом говорим?! – вскрикнул Чхве, выпрямившись. – Мы же не о ее внешности тут рассуждаем!

– Люби ее, а не картины. Тогда и лицо попроще станет.

– Ох… Нельзя мне долго со стариками разговаривать. Если бы она и ее картина стояли на краю обрыва, я бы спас картину, а не ее. Вы меня понимаете?

Пример он привел довольно категоричный, но и доля правды во всем этом была.

– Я и не хочу тебя понимать. Иначе стану таким же сумасшедшим, как и ты.

Чхве Гён распахнул дверь и вышел, не забыв захватить с собой рисунок волн. Когда он совсем пропал из поля зрения, Ан Гён, все еще подпирая подбородок руками, пробормотал:

– Не нравится человек, нравятся только картины – такие у них отношения, значит… Вонхо, чтоб тебя, я тебе даже немного сочувствую! Ха-ха…

На дороге, по которой шагала Чхонги, то и дело мелькали узоры волн. То же и на небе: куда бы она ни смотрела, как бы ни закрывала глаза, в глазах все продолжало рябить. У нее болели глаза, плечи, голова, а на висках взбухли вены. Девушка шла в сторону «Пэк Ю», пальцами растирая виски. Как и всегда, она выбрала маршрут, который пролегал через торговую улицу, где сидел ее отец.

Издалека послышался громкий шум, казалось, точно рядом с тем местом, где должен быть папа. Она не могла отделаться от неприятного предчувствия. Кажется, сегодня путь Чхонги выбрала неправильный: не стоит гулять в месте, где возникает такое странное ощущение. Подходя все ближе, она заметила, как люди показывали пальцем на ее отца с презрительными улыбками на губах. Другие прохожие обходили его подальше, словно чумного. Она увидела, как ее отец лежит на дороге и отбивается от приставших к нему прохожих.

Чхонги остановилась и закрыла глаза. Она слышала, как люди хихикали и гоготали в голос. Слышала оскорбления и ругательства. Слышала заикающийся голос отца и его невнятную речь. Мир, в котором она воспринимала все через звук, был слегка лучше, чем мир, в котором она видела его собственными глазами, но в целом ничем не отличался.

Девушка подошла и усадила отца. То ли из-за его сумасшествия, то ли из-за выпивки, но глаза его были расфокусированы даже тогда, когда он смотрел на свою дочь. Она закричала, проклиная кровь собственного отца, текущую по ее жилам:

– Умоляю! Пожалуйста, ну соберись ты уже, папа! Раз уж дал мне такое наследство, прошу, покажи мне своим примером достойное будущее! Чтобы я могла не бояться этого! Приди в себя, умоляю…

Ей не нужно было проходить здесь сегодня. Правда, не нужно было. Потому что в толпе Чхонги увидела человека, который не должен был там находиться. Потому что всю эту сцену видел тот, кто не должен был о ней узнать. Да, он слепой, но он мог слышать куда больше, чем можно было бы разглядеть. Тот, кого она никогда не избегала, встретился ей в такой неудачный момент. Чхонги хотелось сбежать отсюда.

Рам неумолимо приближался, как всегда ощупывая землю своей тростью. Пускай он пройдет мимо, не узнав ее. Даже если узнал, пускай сделает вид, что не заметил, и идет дальше. Притворится, что не знает того, кто живет всю жизнь так, будто барахтается в сточной канаве. Но, вопреки всем ее надеждам, Ха Рам опустился рядом с ней на колени:

– Госпожа, все в порядке?

– Зачем вы делаете вид, что знаете меня? Вы должны были притвориться, что мы не знакомы, и пройти мимо. Я терпеть такое не могу…

– Я не делаю вид, что знаю. Мы ведь и правда знакомы. Мы не просто притворяемся, мы действительно теперь общаемся.

– Я не хочу, чтобы вы видели меня такой…

– А я все равно ничего не вижу.

– Вы ведь понимаете, что я совсем не это имею в виду…

Чхонги, помогая отцу выпрямиться, встала и сама. Мансу и Дори, будучи неподалеку, попытались помочь, но она остановила их жестом ладони, а затем потянула за собой папу, невнятно ругающегося и трясущего ее за руку, и усадила его на прежнее место. Тогда рука отца ударила ее по щеке, но она не подала виду. Собрав разбросанные повсюду принадлежности для рисования, Чхонги аккуратно разложила их перед ним, надела накидку на голову и прижала ладонь к больной щеке. Она пылала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Дословно означает – «богиня-тигрица».

2

Корё – государство, существовавшее на территории Корейского полуострова с 935 по 1392 г. Предшествовало Чосону.