УНГКУ

Айан скептически усмехнулся уголком губ. Страх. Вечный спутник и орудие суеверий. Они боялись озера, как он в детстве боялся темноты. Но он вырос и перестал верить в чудовищ, прячущихся в тенях. А они – нет. Они остались в плену у своих страхов, передавая их из поколения в поколение, как самое ценное наследство.

Его взгляд упал на знакомую коренастую фигуру у кузницы – приземистой постройки из плах и земли, откуда валил густой, черный дым, пахнущий гарью и раскаленным металлом. Хома. Его друг детства. Бывший друг. В памяти всплыли картины их мальчишечьих игр – погони за ящерицами, строительство шалашей в лесу, первые, неумелые попытки стрельбы из лука. Тогда между ними не было ни страхов, ни предубеждений. Тогда они были просто двумя мальчишками, объединенными жаждой приключений. Теперь между ними лежала пропасть, вырытая смертью Айты и неверием Айана.

Хома, не замечая Айана или делая вид, что не замечает, с силой опускал тяжелый молот на заготовку, зажатую в клещах. Каждый удар отдавался глухим, чистым звоном, разносимым по всему стойбищу. Рыжие волосы Хомы, вечно растрепанные, слиплись от пота на лбу. Мускулы на его плечах и спине играли под кожей, демонстрируя грубую, животную силу. Он был рожден для этого – для силы, для простого, понятного дела. Охота, кузня, борьба. Никаких духов, никаких бубнов, никаких сложных вопросов, на которые нет ответа. В его мире все было ясно: друг – это друг, враг – это враг, а металл нужно ковать, пока он горяч. Простота Хомы когда-то притягивала Айана, а теперь раздражала. Она казалась ему формой духовной слепоты.

Айан хотел было подойти, найти повод заговорить, вернуть хотя бы подобие того, что было, как вдруг из-за угла кузницы появилась Ина, младшая сестра Хомы. Она несла в руках берестяной туес с водой, и ее походка была такой же легкой и упругой, как бег молодой ланки. Увидев Айана, она замедлила шаг, и на ее смуглых скулах выступил легкий, чуть заметный румянец. Ее глаза, большие и темные, как спелые морошки, встретились с его взглядом на мгновение – и тут же опустились. Но в этом мгновенном контакте было столько тепла, столько немого вопроса и непрошеной надежды, что Айан почувствовал неловкость, смешанную с какой-то щемящей нежностью, которую он тут же подавил.

Он знал о ее симпатии. Знать-то знал, но что он мог ей предложить? Себя – отщепенца, сына проклятой шаманки, человека с «порченной» кровью? Ее брат, Хома, и без того смотрел на него как на прокаженного, и Айан не мог его винить. Отдать сестру в род, на котором лежит тень? Это было бы безумием с точки зрения любого здравомыслящего человека.

– Ина! – грубо окликнул ее Хома, отложив молот. – Не зевай! Вода в котле выкипает.

Его тон был не просто братским, он был оберегающим, почти властным. Хома бросил быстрый, колючий взгляд на Айана, словно предупреждая: держись от моей сестры подальше. В этом взгляде не было ненависти – была твердая, непоколебимая уверенность в том, что он поступает правильно, защищая свою сестру от дурного влияния.

Ина, смущенно кивнув, поспешила к своему чуму, не оглядываясь, но Айан видел, как напряглась ее спина, почувствовал ее смущение и досаду.

Хома вытер лицо засаленной тряпицей и, наконец, прямо посмотрел на Айана. В его глазах не было прежней товарищеской теплоты, того огня, что зажигался в них, когда они вдвоем преследовали раненого лося или соревновались в метании топора. Была настороженность, смешанная с неловкостью и разочарованием, как будто Айан предал не только память его матери, но и их дружбу.

– Слышал, добыча есть, – произнес Хома, его голос прозвучал глухо, как удар молота по остывшему металлу. – Молодец.

– Такая же, как всегда, – отозвался Айан, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и бесстрастно. – Мясо есть мясо. Шкура есть шкура.

– Не всегда, – многозначительно бросил Хома и повернулся спиной, принимаясь снова за работу, всем своим видом показывая, что разговор исчерпан.

Фраза повисла в воздухе, тяжелая и недобрая, как предгрозовая туча. «Не всегда». Что это значило? Что олень был не простой? Что выстрел был не таким, как надо? Что сама охота была чем-то оскверненной? Айан сжал кулаки, чувствуя, как знакомое, едкое чувство гнева поднимается из глубины. Эти постоянные полунамеки, эти взгляды исподтишка, это молчаливое осуждение – они изматывали хуже, чем долгая погоня по глубокому снегу. Он предпочел бы открытый конфликт, удар, даже нож в грудь – все, что угодно, кроме этой тягучей, ядовитой паутины недомолвок.

В это время из кузницы вышел сам Дархан. Кузнец был похож на медведя, вышедшего из берлоги, – огромный, широкоплечий, с руками, покрытыми старыми ожогами и следами от искр, которые сливались в причудливый узор, рассказывающий историю его труда. Его лицо, обезображенное оспой, было неподвижным, как каменная глыба, и так же бесстрастным. Он редко говорил, предпочитая язык огня и металла – язык, который был ему понятен и не допускал двусмысленностей. Его темные, глубоко сидящие глаза, похожие на два уголька, медленно обвели стойбище и на мгновение остановились на Айане. В них не было ни осуждения, ни одобрения, ни страха. Был лишь холодный, отстраненный интерес, словно он рассматривал не человека, а кусок руды, в котором еще предстоит разглядеть будущий клинок, или, наоборот, брак, который стоит выбросить. Дархан кивнул Айану – коротко, почти незаметно. Это был высший знак внимания от молчаливого великана. Возможно, единственный в стойбище, кто видел в Айане не «порченного» шаманским даром, а просто человека. Или материал, чьи свойства еще предстояло проверить.

Айан кивнул в ответ, чувствуя странное облегчение от этого безмолвного обмена. Он отвернулся и отошел прочь, к краю стойбища, чувствуя, как на него снова смотрят. Со стороны женщин, чьи скребки на мгновение замерли. Со стороны стариков, чьи старческие голоса понизились до неразборчивого шепота. Шепотков не было слышно, но он чувствовал их кожей – они витали в воздухе, как мошкара в летний вечер, проникая повсюду и не давая забыть о своем месте.

Он подошел к тому месту, где начинался короткий спуск к воде. Серое Озеро лежало перед ним, огромное и неподвижное, как гигантская туша спящего зверя. Его вода и впрямь была серой – не цвета грозовой тучи, а матовой, глухой, словно поверхность была покрыта тончайшей, непроницаемой пленкой пепла. Оно не отражало ни угасающий закат, ни первые робкие звезды, проступающие на востоке. Оно поглощало свет, вбирая его в свою бездонную, холодную толщу, не оставляя ничего взамен. От него веяло тишиной, но не мирной, а зловещей, выжидающей, как тишина в засаде. Казалось, само озеро дышало, и его дыхание было ледяным и медленным.

У самого берега, на большом плоском камне, отполированном бесчисленными прибоями и ступнями, сидела группа детей, подобрав под себя ноги и обхватив колени руками. Перед ними, жестикулируя высохшей, как прошлогодний стебель, рукой, стоял самый древний из стариков – Эльвек. Его спина сгорбилась почти под прямым углом, а кожа на лице была похожа на высохшую бересту, испещренную глубокими трещинами-морщинами. Его голос, хриплый и прерывистый, долетал до Айана обрывками, но каждое слово было отчеканено, выверено временем.

– …а вы слушайте, детки, и не забывайте! – бормотал старик, и его мутные, почти слепые глаза, казалось, видели не собравшихся перед ним детей, а что-то далекое, скрытое в глубине времен. – Не шумите у воды, не плюйте в нее, камнями не кидайтесь. Не смейтесь над тишиной озера. А то Хозяин Вод, рассердится. Он мудрый, он все тайны знает, все помнит, но и мстительный. Гордецов не любит. Вот как ту сопку…

И Эльвек начал рассказывать. И Айан, сам того не желая, заслушался. Не потому, что верил в эту сказку, а потому, что сам ритм рассказа, сама манера старика говорить, низким, скрипучим голосом, завораживали. Этот миф был частью пейзажа, частью самого озера, что лежало перед ним, частью Договора, который он так яро отрицал.

«Как появилось Серое Озеро»

«Давным-давно, на заре времен, когда духи ходили по земле видимыми, а люди понимали их язык и говорили с ними, стояла на этом месте высокая-высокая сопка. Не простая сопка, а гордая, надменная. Так она вознеслась к самому небу, что затмила собой солнце, и свет его не достигал земли, и наступила на равнине холодная тень. Никто не мог взглянуть на ее вершину, не ослепнув от горделивого блеска ее камней. Она смеялась над ветрами, что пытались ее обтесать, и над дождями, что стекали по ее склонам, не оставляя и следа. Она говорила скалам вокруг: «Я – царица мира! Никто не выше меня! Я вечна!»

Духи Ветра и Воды долго терпели ее надменность. Они шептали ей предостережения, посылали ей вещие сны, но она была глуха. Но всему есть предел. Разгневались они, собрали всю свою мощь, всю свою ярость. И обрушили ее на гордую сопку.

Тридцать дней и тридцать ночей Дух Ветра выл и кружил над ней, вырывая с корнем целые пласты камня и швыряя их в небо, пока небо не почернело от пыли. Тридцать дней и тридцать ночей Дух Воды лил на нее нескончаемые потоки, подтачивая ее основание, размывая устои, пока земля вокруг не превратилась в болото. Не было слышно ничего, кроме рева стихий и треска ломающихся скал, грома обвалов и шипения воды, испаряющейся от раскаленного камня.

На тридцать первую ночь стихии смолкли. Словно по команде. И наступила тишина, страшнее любого грома. На месте высокой сопки лежала груда щебня, сравненная с землей. Не осталось ни вершины, ни склонов – лишь плоская, развороченная равнина. И из-под этих камней, из самых недр, проступили слёзы самой Земли. Она плакала о своей дочери-сопке, сраженной не врагом, а собственной гордыней. Слёзы эти были горькими и холодными, как сама вечная мерзлота. Они заполнили впадину, и образовалось озеро. А пепел от той великой битвы, пепел сожженной молниями и стертой в пыль гордыни, покрыл его воды серой, непроницаемой пеленой, потому и назвали его Серым.

С тех пор вода в озере знает все тайны мира. Она помнит и гордыню, и падение. Она мудра. Но и мстительна. Она не терпит тех, кто возносится, кто считает себя выше других, кто забывает, что он – лишь часть мира, а не его владыка. Она тянет их на дно, в свою холодную, безмолвную память, где нет ни света, ни времени. Так что берегитесь, детки. У воды долгая память и холодное сердце. И она всегда ждет».

Старик замолк, и дети, завороженные, смотрели на озеро с новым, суеверным страхом, смешанным с благоговением. Они сидели неподвижно, впитывая в себя урок, который, возможно, сохранит им жизнь когда-нибудь в будущем.

Айан, стоявший в тени чума, не удержался и громко, с вызовом хмыкнул. Звук был грубым, как удар камня о лед, и прозвучал кощунственно громко в наступившей после рассказа тишине.

Старик Эльвек медленно, с трудом повернул свою древнюю голову. Его мутные, почти слепые глаза, казалось, увидели Айана сквозь сумрак, сквозь время, сквозь стену его неверия.

– Ты что, парень, не веришь? – проскрипел он, и в его голосе не было гнева, лишь усталая печаль. – Думаешь, старый Эльвек детям страшилки на ночь рассказывает? Вода все слышит. И все помнит. Особенно тех, кто смеется над памятью предков, над мудростью, что прошла через сотни зим. Она записывает их имена на своем дне, и когда-нибудь прочтет этот свиток.

– Я верю в то, что вижу, дед, – холодно, отчеканивая каждое слово, ответил Айан. – Вижу воду. Вижу рыбу в ней. Вижу камни на берегу. Больше ничего. Никаких хозяев, никаких духов. Сказки – для детей.

– Слепой больше ничего и не видит, – покачал головой Эльвек, и его высохшие губы скривились в подобие улыбки. – Он тычет палкой в мир и думает, что нащупал его границы. Жаль. – Он снова повернулся к детям, всем своим видом показывая, что разговор с глухим окончен.

Айан почувствовал, как десятки глаз снова впились в него. Взгляд Хомы из-за кузницы был особенно тяжелым, напитанным немым упреком. Взгляд Ины, выглянувшей из чума, – полным тревоги и какого-то мольбы. И еще чей-то взгляд – пристальный, изучающий, тяжелый, как свинец. Он обернулся. Из своего большого, богато украшенного резьбой и орнаментом чума вышел старейшина Тумат. Он не смотрел на Айана. Он стоял у входа в свое жилище, опираясь на посох с набалдашником из медвежьего клыка, и смотрел на озеро. Его могучее тело, еще не согнутое годами, но уже отяжелевшее, было неподвижно. Но Айан знал – Тумат все слышал. Каждое слово. И все запомнил. Он был живым воплощением тех традиций, против которых восставал Айан, и его молчаливое присутствие было весомее любых слов.

Вечер окончательно победил день. Небо почернело, как смоль, и в его бархатной, холодной толще зажглись редкие, ледяные звезды, не дававшие ни света, ни тепла, лишь подчеркивающие безжалостную бесконечность ночи. В стойбище зажглись первые жировые лампы – жирники, отбрасывающие трепетные, пугливые тени на стены чумов. Эти крошечные островки света лишь усиливали ощущение непроглядной тьмы, сгущавшейся за пределами стойбища, тьмы, в которой таилось озеро.

Издали, с озера, донесся странный звук – тихий, протяжный, будто чей-то вздох, полный тоски и упрека. Все в стойбище замерли на мгновение. Даже дети притихли, инстинктивно прижимаясь друг к другу. Даже старик Эльвек замолк и насторожился, повернув голову к воде.

«Ветер в камышах», – автоматически, с привычным упрямством, подумал Айан, отворачиваясь и направляясь к своему одинокому чуму, где его ждали лишь холодные шкуры и тягостные мысли.

Но в глубине души, куда он сам боялся заглядывать, в том самом месте, где жила память о теплых руках матери и звуке ее голоса, что-то шевельнулось. Крошечная, холодная капля сомнения, упавшая в тихую воду его уверенности и пошедшая кругами. А что, если старик прав? Что если у воды и впрямь есть память? Что если все эти сказки – не выдумки, а другая правда, правда, которую он отказывается видеть? И что, если озеро уже записало его имя в свой свиток – в список гордецов, которым суждено пасть? Его имя и имя его матери.

Он отогнал эту мысль, как назойливого комара, с силой, граничащей с яростью. Чушь. Все это чушь и бредни стариков. Его мир был построен на фактах. Факт – он добыл мясо. Факт – его не принимают. Факт – он одинок. Все остальное – слабость.

Но тихий, мстительный шепот Серого Озера, казалось, преследовал его, просачиваясь сквозь стены чума, смешиваясь с треском огня в очаге и стуком его собственного сердца, пока он пытался заснуть. И этой ночью сон не шел к нему очень долго.

Глава 3. Вечевой совет

Воздух в общем балке был густым, тяжелым и обжигающе горячим, словно само дыхание гигантского зверя, в чреве которого собралось все стойбище. Он состоял из множества дыханий – коротких и прерывистых у стариков, тяжелых и усталых у мужчин, тихих и тревожных у женщин. К ним примешивались запахи пота, оленьей шерсти, дыма от жирников и тления березовой губки в камельке, стоящем в центре. Дым стелился по земле, цепляясь за ноги сидящих людей, обволакивая их сизыми, беспокойными клубами, которые мешали дышать и застилали зрение. Казалось, дышит не каждый в отдельности, а само стойбище – огромное, темное, единое существо, собравшееся в этом тесном, наполненном тенями пространстве, чтобы обсудить свою больную, надтреснутую душу, свою общую судьбу, висящую на волоске.

Айан сидел у самого входа, отгороженный от остальных невидимой, но прочной стеной отчуждения. Он втянул голову в плечи, стараясь занять как можно меньше места, стать незаметным, раствориться в полумраке. Его спина упиралась в упругую стенку из шкур, и он чувствовал сквозь них холод ночи, тянувшийся от Серого Озера – холод четкий, ясный, недвусмысленный. Он был предпочтительнее этого удушливого, насыщенного человеческими страхами и предрассудками тепла.

Весь народ собрался. Мужчины – охотники и оленеводы, чьи жизни зависели от милости тундры и остроты их глаз, – сидели в первом кругу, их лица, испещренные морщинами и шрамами – отметинами суровой жизни, были серьезны и непроницаемы, как каменные изваяния. За ними, во втором, теснились женщины, их глаза блестели в полумраке, полные немой тревоги за детей, за запасы, за хрупкое благополучие своих семей. Даже дети, обычно непоседливые, притихли, прижавшись к матерям, инстинктивно чувствуя необычность и важность момента, тяжесть, висевшую в дымном воздухе.

В центре, у камелька, на почетном месте на разостланной шкуре белого медведя – символа мощи и удачи, восседал старейшина Тумат. Он не суетился, не торопился, не показывал ни малейшего признака волнения. Его могучее тело, еще не сдавшееся возрасту, было неподвижно, как скала, выдержавшая тысячи бурь. Седая борода, заплетенная в две тонкие, тщательно ухоженные косы, лежала на его широкой груди, словно вырезанная изо льда. Его руки с толстыми, узловатыми пальцами, помнившими и вес топора, и мягкость новорожденного теленка, покоились на коленях. Но его глаза, маленькие, глубоко посаженные, как у старого, мудрого и безжалостного песца, медленно обводили собравшихся, и в их темной, почти черной глубине горел холодный, неумолимый огонь убежденности. Он был не просто вождем, решающим сиюминутные проблемы. Он был воплощением Воли. Воли предков, воли традиции, воли выживания любой ценой, даже ценой отбрасывания всего непонятного и чужеродного. Он был стержнем, вокруг которого вращался мир стойбища, и сейчас этот стержень был непоколебим.

Айан чувствовал, как этот тяжелый, испытующий взгляд скользит по нему, задерживается на мгновение дольше, чем на других, и отводится. Будто проверяя прочность тетивы перед решающим выстрелом. Он знал, что будет этот взгляд. Ждал его. И от этого ожидания внутри все сжималось в тугой, болезненный комок.

Наконец, Тумат медленно, с чувством собственного достоинства поднял руку. Шепотки, перешептывания, покашливания – все разом смолкло, поглощенное его волей. Тишина стала абсолютной, звенящей, ее нарушал лишь треск горящей бересты в камельке и тяжелое, хриплое дыхание самого старого из стариков, сидевшего рядом с Туматом.

– Народ мой, – начал Тумат. Его голос был низким, раскатистым, но без лишней громкости, будто он не старался перекричать шум, а сам являлся его источником. Он заполнял собой все пространство балка, входил в уши, впитывался в кожу, в сами кости. – Пришло время. Время вспомнить о долге. О Договоре, что связывает нас с миром, в котором мы живем. О нитях, что соединяют нас с духами земли, воды и неба.

Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание, осесть в нем, как осадок на дне чаши.

– Холод, что пришел до срока, – не просто непогода. Рыба уходит из сетей, будто ее кто-то отзывает. Олени теряют шерсть и смотрят в пустоту, не видя нас. Ветер воет не своим голосом – в нем слышны обида и укор. Это знаки. Ясные, как след на утреннем снегу. Духи недовольны. Они гневаются. И первым среди них – Хозяин Озера, что дает нам рыбу и воду, что охраняет наши берега от злых ветров.

Айан сжал кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Опять это. Всегда духи. Никогда – простое стечение обстоятельств, смена течений, болезнь, которую можно вылечить, причину, которую можно найти и устранить. Нет, всегда нужно искать виноватого среди невидимых сил и ползать перед ними на брюхе.

– Мы забыли о должном уважении! – голос Тумата зазвенел сталью, в нем появились острые, режущие грани. – Мы берем его рыбу, но скупимся на искреннюю благодарность! Мы шумим на его берегах, нарушая его древний покой! Мы стали слепы и глухи к его знакам. Пришла пора принести дань. Великую дань. Не как в прошлые годы – горсть табаку да пучок бисера. Нет. Хозяин Вод требует большего. Он требует доказательства нашей верности, нашего смирения и нашей памяти.

Тумат обвел взглядом замерших людей, и его взгляд был полон суровой, не терпящей возражений правоты. Он видел не отдельных людей, а единый организм, который нужно исцелить, отрубив больную часть.

– Завтра, с первым лучом солнца, мы начнем сбор. Каждая семья отдаст меру сушеной рыбы из прошлого улова, не ту, что уже начала портиться, а лучшую, жирную. Каждая женщина соткет за неделю красную нить из крапивы – не короче своего роста, вложив в нее свои молитвы о благополучии. Каждый охотник принесет лучший наконечник стрелы, что есть в его колчане, тот, что не подвел в решающей охоте. Мы сложим это все у камня Хозяина. И я сам, как старейшина и голос предков, проведу обряд. Мы вернем его благосклонность. Мы растопим лед в его сердце! Мы напомним ему, что мы – его народ, народ Светлого Оленя, и мы помним Договор!

По толпе прошел одобрительный, облегченный гул. Люди кивали, некоторые даже крепче обнимали детей. В их глазах читалось облегчение – им дали простое объяснение и простой, понятный выход. Принеси дары, соверши обряд, и все наладится. Так было всегда. Так должно быть и теперь. Логика, проверенная поколениями, была утешительна в своей простоте.

Айан не выдержал. Он поднялся. Ноги его были ватными, подкашивались, но голос, к его собственному удивлению, прозвучал твердо и громко, режа звенящую тишину, как нож режет натянутую кожу.

– А если не наладится?

Гул смолк, оборвался на полуслове. Все головы повернулись к нему. Он стоял один у входа, отступник на пороге, и чувствовал на себе тяжесть десятков взглядов – откровенно враждебных со стороны мужчин его возраста, испуганных и осуждающих со стороны женщин, любопытных – со стороны детей, и холодных, оценивающих – со стороны старейшин.

Тумат медленно, с преувеличенной терпеливостью повернул к нему голову. Его лицо не выражало ни гнева, ни удивления. Лишь холодное, почти научное любопытство, с которым смотрят на редкое, непонятное насекомое.

– Ты что-то хочешь сказать, Айан? Говори. На вечевом совете каждый волен высказаться. Пока не перешел границы разумного и уважения к предкам.

– Я говорю, что мы отдаем последнее, – сказал Айан, глядя прямо в глаза Тумату, стараясь не моргнуть, не выказать слабости. – Зимние запасы и так скудны. Лучшие наконечники – это то, что стоит между нами и голодной смертью в долгой зимней охоте. Это наша уверенность, наша защита. Мы отдаем это… призраку. Духу, которого никто не видел, не слышал, не касался. А если завтра рыба не вернется? Если олени не поправятся? Что тогда? Будем винить друг друга в том, что нитка была на палец короче или рыба недостаточно сухой? Будем искать нового виноватого? Может, того, у кого наконечник был не достаточно острым?

– Ты не видел ветра, но ты видел, как он валит деревья и сносит чумы, – парировал Тумат, и в его спокойном до этого голосе зазвенела опасная, острая сталь. – Ты не видел духа голода, но ты видел, как пустеют глаза умирающих от него детей и как кости проступают под кожей у ослабевших оленей. Мы не можем видеть суть вещей, Айан. Мы, люди, слишком малы для этого. Мы можем видеть лишь их проявления, их следы в нашем мире. И проявления гнева Хозяина Озера – налицо. Ты сам не можешь этого отрицать. Рыбы нет. Олени болеют. Холод пришел рано. Это – факты. А твои слова – это лишь ветер, который не может сдвинуть и камень с места.

– Или это просто болезнь, которую несут воды из верховий? Или нехватка корма для оленей из-за ранних заморозков? – настаивал Айан, чувствуя, как гнев, горячий и беспомощный, поднимается в нем комом к горлу. – Мы должны искать причину здесь, в Среднем мире, среди того, что можем пощупать и проверить! Мы должны послать гонцов к другим стойбищам, спросить, не болеет ли там рыба, не пал ли там скот! А не ползать на коленях перед тем, чего не можем понять, отдавая ему наше последнее!

– «Не можем понять»? – Тумат улыбнулся, и это была страшная, беззубая, старческая улыбка, полная презрения к юной глупости. – Наш род понимал язык духов тысячу зим. Мы жили с ними в мире и согласии, пока не появились такие, как ты. Те, кто решил, что они умнее предков, мудрее векового опыта. Пока не появились те, в ком чистая кровь Светлого Оленя смешалась с… иным, темным началом. С началом, что вносит смуту и отрицает сами основы нашего бытия.

Слова повисли в воздухе, отравленные, как испорченное мясо, от которого вянут губы. Все поняли, что он имеет в виду. Кровь шаманки Айты. «Порченная» кровь. Наследие, которое Айан нес в себе, как клеймо.

– Мой отец был охотником! – резко, почти крикнул Айан, чувствуя, как предательская дрожь подбирается к его голосу. – Великим охотником! Его уважали все от мала до велика! Он не бредил духами! Он верил в свой лук, в свои руки, в свои глаза! Он учил меня читать следы, а не слушать шепот в ветре!

– Да, – тихо, но очень четко, отчеканивая каждое слово, произнес Тумат. И в наступившей гробовой тишине его слова прозвучали как обвал, сметающий все на своем пути. – Твой отец был великим охотником. Он чтил законы тайги, знал повадки зверя и уважал невидимые границы, установленные духами. Он знал свое место в мире. А твоя мать… – он сделал театральную, тягучую паузу, наслаждаясь моментом, видя, как бледнеет Айан, – …о твоей матери мы не говорим. Ее путь, путь отрицания здравого смысла и ухода в миры иллюзий, привел ее к гибели. И чуть не привел к гибели все стойбище. Ты хочешь повторить ее путь, Айан? Ты хочешь, чтобы мы все, старики, женщины, дети, заплатили за твое неверие, за твое упрямство? Чтобы наши кости белели на берегу этого озера, пока ты будешь искать свои «реальные причины»?