Ходячее ЧП с дипломом мага

Марсела, завороженная, медленно прошлась между живыми, дышащими полками. Её пальцы в перчатке с дыркой почти благоговейно скользнули по потёртым корешкам книг, которые теснились на единственной неподвижной, но от того не менее величественной полке за прилавком. Один толстенный, в кожаном переплёте фолиант по истории магических законов и уложений ворчливо дёрнулся, когда она коснулась его, а тоненький, в шёлковой обложке сборник старинных любовных заговоров застенчиво, как девушка, приоткрыл обложку и тут же, смутившись, захлопнул её снова. Казалось, всё здесь было наделено не просто магией, а характером. Своенравием. Историей.

Она подошла к котлу, этому бронзовому владыке её новой жизни. Металл был прохладным, но не ледяным, в нём чувствовалась скрытая, дремлющая энергия, как в спящем вулкане. Она осторожно протянула руку, но не коснулась, давая ему возможность привыкнуть к её присутствию.

– Привет, – тихо, почти по-детски сказала она. – Я Марсела. Марсела Вейн. Кажется, теперь я твоя хозяйка. Или, может быть, твой новый… партнёр. Надеюсь, мы поладим. Мне есть чему поучиться. И, кажется, тебе тоже есть что мне показать.

Котёл не ответил ей ни звуком. Ни гулом, ни звоном. Лишь одна из его ручек-змей снова едва заметно, лениво дёрнулась, а патина на боку в том месте, куда падал свет из окна, на миг отлила мягким золотом. Но ей показалось – или это действительно было так? – что общая, уютная вибрация в комнате на мгновение стала чуть теплее, ласковее, будто дом наконец-то выдохнул и расслабился, приняв неизбежное. Воздух потерял ту последнюю капку настороженности, которая ещё висела в нём.

И в этот самый миг последний луч уходящего солнца, пробившись сквозь пыльное, затуманенное окно, нашёл-таки свою цель. Он упал на вывеску снаружи, и та самая, почти угасшая светящаяся краска на светлячке вдруг вспыхнула ослепительно-ярким, тёплым, жёлтым светом, осветив на мгновение всю комнату изнутри через щели в ставнях, каждую склянку, каждую пылинку, каждый уголок этого дивного хаоса. Свет был живым, пульсирующим, он залил пол волнами, заиграл на медных боках Котла, заставил Тень прищуриться. Это длилось всего одно короткое мгновение, но Марсела успела это увидеть и навсегда запечатлеть в своей памяти. Это был знак. Приветствие. Или, может быть, вызов.

Она улыбнулась. Сквозь усталость, сквозь горечь разочарования, сквозь весь свой страх. Это было её место. Её сумасшедший, непредсказуемый, живой хаос. Её дом, который, пусть и нехотя, со скрипом, но всё-таки принял её. Принял не как победителя, а как того, кому тоже есть куда больше падать, и кто поэтому может оценить ценность любого, даже самого шаткого убежища.

Она повернулась к своей двери, которая медленно и торжественно сама закрылась, с тихим, но твёрдым стуком отсекая её от серого, пропахшего рыбой и всеобщим равнодушием Солемна. Снаружи доносились теперь лишь приглушённые, далёкие, не имеющие к ней больше никакого отношения звуки чужого города. Здесь же, внутри, начиналась её история. История, которая пахла старыми травами, тайной и безнадёжным оптимизмом.

– Ну что ж, – сказала она вслух, снимая наконец свою нарядную, но такую неуместную здесь мантию и с облегчением бросая её на ближайший стул, который тут же дружелюбно и услужливо пододвинулся к ней сам, приняв груз. – Похоже, мы дома. Настоящие хозяева. Со всеми вытекающими… и втекающими… последствиями.

И где-то в самых потаённых, тёмных и уютных глубинах дома, в ответ, кто-то старый и мудрый – может, сам Котёл, а может, и сам дух этого места – тихо, благосклонно и с оттенком любопытства вздохнул. Вздох этот растворился в гуле пробуждающейся магии, в шепоте полок и в биении того самого большого сердца. Начиналось.

ГЛАВА 2 Протокол о пляшущих яблоках

Следующее утро в Солемне не наступило – оно медленно просочилось в Кривой переулок сквозь завесу упругого, влажного тумана. Он висел в воздухе, оседая мельчайшей водяной пылью на стёклах, на вывеске «Горшка Светляка» и на душе Марселы, пытавшейся отыскать в себе остатки вчерашнего энтузиазма. Этот туман был иным, нежели вчерашний портовый смог. Он был тихим, интимным, обволакивающим, словно город накрыл свое новое, неудобное приобретение – молодую ведьму – ватным одеялом, чтобы та поскорее задохнулась или привыкла, не важно.

Проснулась она оттого, что подушка, на которой она лежала, внезапно уползла из-под головы, недовольно шлёпнувшись на пол. Марсела открыла глаза, мгновение пребывая в счастливом неведении, а потом реальность навалилась на неё всей тяжестью скрипучей кровати в мансарде и запахом плесени, смешанным с ароматами трав с первого этажа. Ароматы эти за ночь стали сложнее, многослойнее. К лаванде и полыни добавились ноты чего-то пряного, древесного и едва уловимого – словно дом начал потихоньку раскрывать перед ней свои запасовые комнаты, демонстрируя богатство, в котором она пока не умела ориентироваться.

Она лежала на матрасе, сброшенном с каркаса кровати, который, судя по всему, имел своё мнение о том, как следует спать. Одеяло, обещанное в описании как «самоукрывающееся», скомкалось в углу и подрагивало, словно обидевшись на её беспокойный сон. Свет, пробивавшийся сквозь пыльное слуховое окно, был серым и безнадёжным, но в этом сером свете кружились миллионы пылинок, превращая комнату в аквариум с застывшей, таинственной жизнью.

«Доброе утро, Солнечный Светоч, – раздался в голове язвительный мысленный голос. – Твоя кровать пыталась тебя съесть. Я почти надеялся, что у неё получится. Был бы интересный эксперимент: пищеварение мага. Ведёт ли к просветлению или просто к несварению?»

Тень, приняв форму аморфного пятна на самой тёмной стене, медленно перетекала, наблюдая за ней. Сегодня она казалась более плотной, более «присутствующей». Возможно, дому нравилось её общество. Или наоборот.

– Она не пыталась меня съесть, – хрипло проговорила Марсела, садясь и потирая затекшую шею. – Она… выражала недовольство. Я, наверное, ворочалась.

«Ты храпела. Как спящий тролль. Дом вздрагивал от каждого твоего выдоха. Даже котел внизу пару раз фыркнул. Кажется, ты нарушила его эстетическое восприятие тишины. Он ценит покой. А ты – ты как метеорит, врезавшийся в его размеренную, вековую жизнь. Со свистом и вонью».

Марсела промолчала, поднялась и подошла к окну. Туман был настолько густым, что противоположную сторону переулка можно было лишь угадать. Весь Солемн утонул в молочной, неподвижной взвеси. Воздух был холодным и влажным, он заставлял ёжиться. Где-то вдали глухо прозвучал рог корабля – унылый, протяжный звук, словно предсмертный стон какого-то гигантского морского чудовища. Этот звук прорезал тишину, но не нарушал её, а лишь подчёркивал, как глубоко и прочно всё здесь пропиталось одиночеством.

Желудок Марселы предательски заурчал, напоминая, что вчера она, если не считать пары сухарей, съеденных на корабле, не ела ничего. Энтузиазм энтузиазмом, но завтракать надо. Мысль о необходимости выйти наружу, в этот молочный, враждебный мир, заставила её внутренне сжаться. Но другого выбора не было. Она не могла варить зелья из воздуха – нужны были базовые продукты, нужно было осмотреться, нужно было… начать жить. Как бы страшно это ни было.

– Ладно, – вздохнула она, обращаясь больше к себе, чем к Тени. – Первый поход за провизией. Освоение местности. Надо найти рынок.

«О, отлично! – Тень оживилась, и её пятно на стене стало более чётким, обретя подобие сидящего ворона с неестественно длинным клювом. – Пойти в это серое, вонючее месиво и пообщаться с местными, которые смотрят на тебя, как на навоз на своём пороге. Не вижу ничего, что могло бы пойти не так. Ах да, твоё присутствие. Оно, как обычно, всё испортит. Давай заключим пари: сколько минут пройдёт до первого магического инцидента? Я ставлю на двадцать. Если повезёт – на пятнадцать».

Марсела с силой отряхнула своё платье, с которого сыпались крошки вчерашнего ужина, и потянулась к лежавшему на стуле плащу. Тот съёжился от прикосновения, словно не желая покидать насиженное место, но она настояла, грубо натягивая ткань на плечи. Надевая его, она поймала себя на мысли, что даже одежда здесь живёт своей жизнью и не слишком-то её слушается. «Ничего, – мысленно подбодрила она себя. – Сначала рынок, потом чай, а там, глядишь, и до зелий доберусь». Но предвкушение от предстоящей работы слабо грело душу, то и дело натыкаясь на ледяные глыбы сомнений. А вдруг и зелья её не послушаются? Вдруг котел откажется варить? От этих мыслей на душе скреблись кошки, и Марсела снова почувствовала себя той самой первокурсницей, которая боится собственной тени. Впрочем, тень у неё и правда была своя собственная, и та как раз вела себя куда увереннее хозяйки, уже успевшей облюбовать тёмный угол под потолком.

Она проигнорировала её, натянула самую тёплую, хоть и помятую, шерстяную тунику поверх рубашки и спустилась вниз, в лавку.

Утро не изменило хаотичную суть «Горшка Светляка», но добавило в неё нотку утренней сонливости. Полки по-прежнему медленно дрейфовали, но делали это лениво, словно потягиваясь после долгого сна. Книги на них не переругивались, а ворчали себе под нос, перелистывая страницы с тихим шорохом. Котел стоял на своём месте, излучая ауру глубокой, бронзовой задумчивости. На прилавке лежал одинокий блестящий камушек – явный «подарок» Тени, сбегавшей ночью на разведку. Камушек был тёплым на ощупь и слегка вибрировал.

Марсела нашла плетёную корзинку для покупок в углу. Та была старой, но прочной. Когда она взяла её в руки, прутья тихо зашуршали, словно от нетерпения, а дно слегка прогнулось, принимая форму её ладони. Корзинка явно радовалась предстоящему путешествию.

– Я ненадолго, – сказала она в пространство, чувствуя себя немного глупо, но зная, что её услышат.

Котёл молчал. Но одна из его ручек-змей медленно повернулась в её сторону, следя за её движениями. Ей снова показалось, что в воздухе повис вопрос. Или предостережение.

Выйдя на улицу, она обнаружила, что дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что с карниза соседнего склада с шумом слетела стая воробьёв, возмущённо зачирикав в тумане. Видимо, дом выражал своё отношение к её уходу. Или просто демонстрировал характер. Марсела вздохнула, поправила корзинку на локте и ступила в молочную пелену.

Туман на улице был ещё гуще. Он закручивался причудливыми завитками, скрывая концы переулка, превращая знакомые (вчерашние) очертания в неясные, пугающие тени. Влажность моментально осела на её одежде и волосах, пробираясь под воротник. Двигаться приходилось почти на ощупь, и Марсела, сверяясь с наскоро нарисованной картой, брела по скользким булыжникам, стараясь не угодить в очередную грязную лужу, которая в тумане казалась бездонной пропастью. Ноги подворачивались на неровной мостовой, а из мрака то и дело выплывали очертания людей, которые растворялись в белесой пелене, даже не взглянув на нее, будто она была невидимкой. Казалось, сам город отворачивался от пришелицы, не желая признавать её право находиться здесь.

Она шла, кутаясь в плащ, и думала о том, как сильно отличался Солемн от шумной, яркой академической столицы. Там даже в самый пасмурный день чувствовалась жизнь – звонкие голоса студентов, пересуды наставников, смех, музыка из открытых окон таверн, даже ругань звучала сочно и эмоционально. Здесь же царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь утилитарными, рабочими звуками: стуком молотка, скрипом телеги, монотонным окриком. Не жизнь, а существование. И она, со своим взрывным, неуправляемым даром, чувствовала себя здесь диковинным уродцем, сорвавшимся с цепи. От этих мыслей становилось горько и одиноко, и она невольно ускорила шаг, словно пытаясь убежать от собственных размышлений, но они цеплялись за неё, как репейник, впиваясь в самое нутро.

Шум порта доносился приглушённо, словно из-под толстого одеяла. Голоса, скрип телег, крики чаек – всё это тонуло в молочно-белой мгле. Город казался ещё более отчуждённым, ещё более враждебным. Фигуры прохожих возникали из тумана внезапно, почти сталкиваясь с ней, и так же внезапно растворялись, не удостаивая её ни взглядом, ни словом. Она была призраком в царстве призраков, незваным гостем на пиру теней. И этот пир длился уже сотни лет, и у него были свои, чёткие, незыблемые правила, в которые она не вписывалась.

Рынок она нашла по нарастающему гулу. Он располагался на одной из чуть более широких площадей, вымощенной неровным камнем, который под туманом блестел, как мокрая кожа какого-то гигантского существа. И был он… живым. Гораздо более живым, чем безлюдные переулки. Здесь кипела своя, серая и практичная жизнь.

Лотки, больше похожие на развалы, стояли вплотную друг к другу, образуя узкие, вонючие коридоры. На них грудами лежала рыба – серебристая сельдь, скользкие угри, плоская камбала с выпученными глазами, смотрящими в небо с немым укором, устрицы в грудах мокрых, пахнущих тиной и тайнами глубин водорослей. Воздух дрожал от торга – не эмоционального, а уставшего, механического, как биение изношенного сердца. Торговцы, закутанные в плотные, пропитанные запахами одежды, монотонно выкрикивали цены, их лица были каменными масками усталости, на которых застыло одно-единственное выражение: терпение. Терпение к погоде, к жизни, к таким же серым покупателям.

Пахло, конечно, рыбой. Ещё резче и концентрированнее, чем в порту. Но также пахло и немытыми телами, влажной шерстью, едким дымом жаровен, на которых что-то жарилось – возможно, та же рыба, – и кислым запахом квашеной капусты, который пробивался сквозь все остальные ароматы, как настойчивое напоминание о скудном зимнем рационе.

Марсела остановилась на краю площади, сжимая в руках свою корзинку. Вид этого кипящего, но безрадостного муравейника вызывал в ней противоречивые чувства. С одной стороны, здесь была жизнь, пусть и серая, сведённая к базовым инстинктам: купить, продать, выжить. С другой – её собственное одиночество на этом фоне ощущалось ещё острее. Она была здесь не участником, а наблюдателем, и это наблюдение причиняло почти физическую боль. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и шагнула вперёд, в гущу событий, в этот поток, который мог её принять или вышвырнуть, как щепку.

Марсела, сжимая в потных пальцах ручку корзинки, пустилась в плавание по этому морю практицизма. Она чувствовала себя чужеземкой, занесённой с другой планеты. Её яркая, хоть и помятая, туника и неуместная академическая пряжка на плаще вызывали редкие, быстрые и безразличные взгляды. Люди смотрели на неё не с ненавистью или страхом, а с лёгким недоумением, как на предмет, случайно закатившийся не туда. Её присутствие нарушало монотонную гармонию их мира, и они хотели поскорее забыть о нём.

Она купила немного овсянки у хмурой женщины с лицом, как сморчок, та молча отсыпала крупу в её мешочек, не глядя, и протянула руку за монетами, ладонь была жёсткой, как наждак. Потом взяла кусок тёмного, плотного, как кирпич, ржаного хлеба у дюжего парня с обветренным лицом, на котором застыло выражение вечной борьбы с ветром и волнами. Тот что-то буркнул, но разобрать было невозможно, звук потонул в общем гудении площади.

Сердце её сжалось от тоски. Ей так хотелось хоть одного дружелюбного лица. Хоть одной улыбки. Хоть какого-то знака, что здесь вообще возможны человеческие эмоции, кроме апатии и усталости. Она вспомнила улыбки однокурсников – часто язвительные, снисходительные, но живые. Вспомнила строгие, но иногда теплеющие глаза наставников. Здесь же царила эмоциональная мерзлота, и она начинала коченеть в ней.

И вот её взгляд упал на лоток, который выделялся на общем сером фоне. Он ломился от цвета. Ярко-оранжевая морковь, зелёный, сочный лук, пучки какой-то зелени, похожей на укроп, но пахнущей иначе, острее, и, самое главное, румяные, налитые, идеальные яблоки. Они были так прекрасны, так полны жизни, так пахли летом, солнцем, яблоневым садом и детством, которого у неё не было, что Марсела не удержалась и потянулась к ним, забыв на мгновение обо всём: о тумане, о рыбе, о своём одиночестве. Это был островок нормальности в море серости. Островок, который, как выяснилось, охранял дракон.

Торговцем оказался коренастый мужчина с багровым от постоянного крика лицом и цепким, жадным взглядом маленьких глаз-щёлочек, которые сразу оценили её как лёгкую добычу. На нём был кожаный фартук, покрытый старыми пятнами, и он стоял, подбоченясь, словно хозяин не только своего лотка, но и всей этой части площади.

– Эй, красавица! – рявкнул он, и его голос прозвучал как удар топора по дереву, перекрыв на мгновение окружающий гул. – Бери, не пожалеешь! С горных склонов, самые сладкие! Сок – мёд! Три медяка за штуку!

Цена была завышена вдвое, Марсела это понимала даже с её скудным опытом. Но яблоки так манили… Они были символом чего-то хорошего, простого, чего-то, что могло согреть её изнутри в этом холодном доме. Она хотела купить их, отнести домой, поставить на прилавок и смотреть, как они светятся в полумраке. Это была глупая, детская мечта, но сейчас она казалась единственно важной.

– Можно… можно подешевле? – тихо спросила она, чувствуя, как краснеет, и ненавидя себя за эту слабость. – Я бы взяла несколько. На неделю.

Лицо торговца мгновенно изменилось. Багровость сменилась гримасой презрения, губы искривились в неприятной ухмылке. Маленькие глазки сузились ещё больше.

– Что? Торговаться пришла? – он фыркнул, и брызги слюны полетели на прилавок, на идеальные яблоки. – Видали, академическая крыса! Думаешь, с неба эти яблоки свалились? На гору тащил, потом спускал! Рисковал! Три медяка! Не нравится – проваливай, не задерживай очередь! Народ деловой, им некогда с твоими церемониями!

Он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. За её спиной, конечно же, никого не было, лишь туман клубился, вбирая в себя его грубые слова.

Укол стыда и обиды резко кольнул Марселу в грудь. Он был таким острым, таким жгучим, что у неё перехватило дыхание. Она просто хотела купить яблоки. Просто хотела немного нормальности, немного красоты в этом уродливом мире. А он… он обращался с ней, как с мусором. Она сжала губы, пытаясь сдержать навернувшиеся слёзы, но они уже подступали, горячие и предательские. Грубость продавца обожгла её, и она почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а в животе закрутился тугой, болезненный комок унижения. Она была никем. Её диплом, её магия, её мечты – всё это не имело никакого значения здесь, на этом рынке, где ценность имела только толщина кошелька и грубость голоса.

«Вот урод, – зашипел в её голове Тень, и его мысленный голос зазвенел от холодной, чистой ярости, такой острой, что она физически почувствовала её, как лезвие в висках. – Я бы ему устроил! Посмотрел бы он, как его драгоценные яблочки… как они…»

И тут что-то случилось. Не просто мысль, не просто эмоция. Это был разлом.

Марсела почувствовала знакомый, леденящий душу толчок где-то глубоко внутри, в той тёмной, бездонной шахте, куда она сбрасывала все свои страхи, обиды, весь свой неконтролируемый потенциал. Волна энергии, которая исходила не от неё сознательно, а от той части её существа, что была срощена с Тенью, с её собственным эмоциональным хаосом. Это была её обида, её горечь, её детская мечта о красоте, растоптанная грубым сапогом, помноженная на ярость её фамильяра. Она ничего не делала. Не жестикулировала, не произносила заклинаний. Она просто стояла, униженная, и её эмоциональный щит, та хлипкая перегородка, что отделяла её внутренний мир от внешнего, рухнула с тихим всхлипом. И магия хлынула наружу. Тихая, липкая, отчаянная магия обиженного ребёнка, который хочет, чтобы мир хоть на миг стал таким, каким он должен быть: справедливым, красивым, весёлым.

И яблоки на лотке… откликнулись.

Сначала одно, самое румяное, то самое, что лежало на самом виду, дёрнулось, как будто его ткнули невидимым пальцем. Потом другое, соседнее. И вот уже всё гордое сооружение из фруктов начало шевелиться, как муравейник, потревоженный палкой. Яблоки закачались, словно подчиняясь невидимому ритму, который бился в такт её собственному сердцу. А потом… они пустились в пляс.

Это не было хаотичным дёрганием. Это был самый настоящий, залихватский, бесшабашный танец. Яблоки подпрыгивали, кружились на месте, сталкивались боками и отскакивали друг от друга, выбивая чёткую, весёлую дробь по деревянному прилавку. Одно из них, особенно резвое, подпрыгнуло так высоко, что описало в воздухе идеальную дугу и шлёпнулось прямо в лоток с селёдкой у соседнего торговца, разбрызгав рассол и вызвав тихий, шокированный вздох у хозяина.

На площади воцарилась мёртвая тишина. На секунду. Словно весь шум рынка – крики, гул, скрип – всосала в себя огромная воронка. Даже туман, казалось, застыл, перестав клубиться. Все замерли: торговцы, покупатели, даже чайки на крышах. Десятки глаз уставились на лоток с пляшущими фруктами.

Торговец с яблоками стоял с открытым ртом, его багровое лицо побелело, стало цвета сырого теста. Он смотрел на пляшущие фрукты, не в силах издать ни звука. Его рука с растопыренными пальцами застыла в воздухе, как у плохого актёра, изображающего удивление. В его маленьких глазах отражалось непонимание, переходящее в животный ужас. Его мир – мир твёрдых цен, грубых слов и неподвижных товаров – трещал по швам.

А потом начался ад. Тишина лопнула.

Раздался женский визг, пронзительный и полный первобытного ужаса, как если бы она увидела, как открывается врата в преисподнюю. Кто-то крестился, тыча себя пальцем в лоб и грудь, шепча молитвы, глаза вылезали из орбит. Кто-то с криком «Нечистая сила! Нечистая!» шарахнулся прочь, опрокидывая лоток с луком, и зелёные головы покатились по камням. Рыбак, у которого яблоко приземлилось прямо на голову дохлого угря, с диким, нечеловеческим воплем швырнул свою ношу в воздух, как будто это была горячая картошка. Сельдь посыпалась на мостовую, как серебристый, скользкий дождь, шлёпаясь о камни. Люди, ещё секунду назад бывшие безразличными статуями, теперь метались, натыкаясь друг на друга, давя разбросанные товары, их лица исказились гримасами паники. Корзины летели на землю, по мостовой раскатывались овощи, хруст ломающегося дерева смешивался с нарастающим, оглушительным гулом десятков голосов, в котором нельзя было разобрать слов – только чистый, неразбавленный страх.

Началась паника. Не осмысленная, а животная, слепая, та, что сидит в каждом существе при виде непознанного, нарушающего все законы привычного мира. Люди метались, толкались, давили разбросанные товары, не видя ничего вокруг. Крики, ругань, плач детей, призывы к богу – всё смешалось в оглушительный хаос. Туман, казалось, впитывал эти звуки, делая их ещё более призрачными, жуткими и всепроникающими.

Марсела стояла как вкопанная, парализованная ужасом. Она чувствовала, как по её спине бегут ледяные мурашки, а ноги стали ватными. Внутри всё сжалось в ледяной, тяжёлый комок, который давил на лёгкие, не давая дышать. «Нет, нет, нет, только не это, только не сейчас…» – бессмысленно крутилось в голове. Она пыталась сделать шаг, отступить, раствориться в толпе, в тумане, исчезнуть, но ноги не слушались, будто вросли в камень. Она видела последствия своей слабости, своего неконтролируемого дара, разворачивающиеся перед ней в реальном времени, в масштабах целой площади. Это было в тысячу раз хуже, чем цветущие чернильницы. Это было публично, ужасно и необратимо.

«Ой, – прозвучал в голове голос Тени, но теперь в нём не было ярости, а лишь тихий, испуганный трепет, как у ребёнка, который случайно поджёг дом. – Кажется, я немного перестарался. Точнее, мы. Это… это получилось мощно. И эффектно. Жаль, оценят немногие».

А потом её взгляд упал на яблоки. Они всё ещё танцевали, веселые и беззаботные, будто не понимая, какой переполох устроили. Одно из них, отплясав на прилавке, скатилось на землю и продолжило танец уже на мостовой, подпрыгивая между ног мечущихся людей. И в этот миг, сквозь ледяной ужас и паралич, в Марселе шевельнулось что-то ещё – жгучий, всепоглощающий стыд. Стыд за свою неуправляемость, за свой дар, который снова вырвался на свободу и всё испортил. Стыд за то, что она, взрослая ведьма, выпускница Академии, не может контролировать свои эмоции, как последняя необученная деревенская девчонка. Она чувствовала себя маленькой девочкой, разбившей дорогую вазу, и одновременно грозной, неведающей своей силы колдуньей, наславшей порчу на целый рынок. Это противное, знакомое до тошноты чувство собственной неполноценности подкатило к горлу горячим комом, и она готова была расплакаться прямо здесь, на глазах у всех, добавив к магическому хаосу ещё и истерику.

И тут она увидела Его. Не сразу. Сначала почувствовала. Волна паники вокруг как-то странно рассеклась, уступив дорогу чему-то холодному, упорядоченному, неумолимому.

Он появился из тумана, словно материализовался из самой серой мглы, которую он, казалось, привёл с собой в качестве фона. Высокий, подтянутый мужчина в строгом тёмно-сером мундире с серебряными пуговицами, отполированными до слепящего блеска даже в этот бессолнечный день. Его осанка была безупречной, военной, движения – выверенными, экономными, лишёнными малейшего намёка на суету. На его лице с коротко стриженными тёмными волосами и холодными, цвета зимнего неба, серыми глазами не было ни тени эмоций. Лишь лёгкая, едва уловимая брезгливость, словно он наступил во что-то неприятное и теперь вынужден разбираться с последствиями.