Ходячее ЧП с дипломом мага

Чулпан Тамга

Ходячее ЧП с дипломом мага

ПРОЛОГ

Последний луч заходящего солнца играл в витражах Большого зала Академии «Валькирия», окрашивая древние каменные стены в цвета меда и крови. В пыльном, танцующем в свете воздухе гудело от сдерживаемых эмоций – гордости, облегчения, предвкушения. Выпускной.

Величественный директор Аргус Вейнмар стоял на подиуме, сжимая в потных ладонях заветный свиток с дипломом. Его взгляд, скользнув по рядам нарядных выпускников, выхватил из толпы одну-единственную фигуру, и левая бровь директора непроизвольно дрогнула, словно пытаясь предупредить его о надвигающемся хаосе.

– Марсела Вейн, – его голос прозвучал чуть хриплее, чем требовалось, выдавая напряжение.

Из рядов сорвалась худая, высокая девушка, чья причёска напоминала гнездо испуганной птицы: из соломенного пучка во все стороны торчали непослушные пряди, искрящиеся на закате. Она попыталась грациозно взлететь по ступенькам, но её ботинок с вечно развязанным шнурком зацепился за бархат ковровой дорожки. Отчаянно взмахнув руками, словно пытаясь взлететь, она чудом сохранила равновесие, не уронив при этом собственную тень, которая в панике отпрянула от неё и забилась под скамью, приняв форму перепуганного котёнка.

Директор Вейнмар на мгновение замер, инстинктивно прикрыв лицо свитком, словно ожидая, что сейчас с потолка рухнет люстра или его мантия внезапно запоёт героическую арию. Но ничего не произошло. Только тихий, счастливый вздох облегчения, похожий на шум прибоя, пронёсся по рядам преподавателей.

– Примите наши… поздравления, – произнёс он, протягивая диплом так, будто передавал зажжённую гранату.

В тот миг, когда пальцы Марселы коснулись пергамента, алые каллиграфические буквы на нём вздохнули и ожили. Словно стайка пьяных светлячков, они сорвались с места и, весело подпрыгивая, отбили залихватскую джигу прямо в воздухе, рассыпая искры малинового света. Надпись «С отличием» при этом скромно свернулась калачиком в углу свитка и заснула, тихо посапывая.

Марсела, пунцовея до корней своих соломенных волос, судорожно сжала диплом, пытаясь усмирить непослушные литеры, которые упрямо выписывали в воздухе пируэты. Из-за её спины донёсся приглушённый хлопок – это старший маг Теургии, не выдержав, открыл-таки первую бутылку шампанского. За ним последовали другие, словно по команде. Пробка со звонком ударилась о герб академии, и вот уже вся профессура, забыв о солидности, с бокалами в руках тихо, но искренне праздновала. Праздновала конец. Конец пяти годам постоянного напряжения, спонтанных метаморфоз учебников в лягушек, необъяснимых цветных дождей в аудиториях и прочих «нештатных магических ситуаций», виновницей которых была эта, казалось бы, безобидная девушка.

– Ходячее ЧП, – прошептал кто-то из деканов, чокаясь с коллегой. – Наконец-то.

Марсела этого не слышала. Прижимая к груди диплом, где буквы наконец успокоились, притихшие и уставшие от собственного буйства, она смотрела в огромное окно, за которым раскинулся мир. Её мир. Полный наивных, несбыточных и таких же ослепительно-ярких надежд, как и её магия.

Она не знала, что её ждёт в захолустном портовом городке Солемн, куда она ехала по распределению. Не знала, что её лавка «Горшок Светляка» находится в самом кривом переулке, пропахшем рыбой, солёным ветром и чужими секретами. Не знала, что её уже поджидает инквизитор с блокнотом, полным протоколов, и что её хаос – это единственное, что сможет противостоять настоящей, бездушной тьме.

Она просто улыбалась, и в уголках её глаз танцевали золотые искорки. Потому что всё только начинается.

ГЛАВА 1. Горшок Светляка и запах отчаяния

Первый же взгляд на Солемн выдавил из лёгких Марселы весь воздух, который она до последнего тащила с собой из благословенной академической долины. Он не просто ушёл – его вырвал из горла резкий, солёно-тухлый кулак ветра, обрушившийся на неё, едва она ступила на шаткие, прогибающиеся под ногами доски причала. Этот ветер был полной противоположностью нежным, напоённым травами и знанием ветеркам её Альма-Матер. Он нёс в себе историю этого места – историю рыбьей чешуи, выброшенных за борт отходов, потов и слёз, впитавшихся в древесину набережной за столетия.

Город не просто пах рыбой. Он был ею пропитан насквозь, до костяного мозга. Этот въедливый, липкий дух впитался в потемневшие от времени и вечной сырости брёвна домов, в булыжники мостовой, отполированные до слепящего блеска тысячами ног, в самые низкие и тяжёлые свинцовые облака, нависшие над головой. Он был повсюду – неумолимый и всепоглощающий. К нему примешивался терпкий запах мокрой овечьей шерсти, едкая смола дёгтя, древесный дым из тысяч труб и ещё что-то кислое, и затхлое – отбросы, прокисшее варево и медленное разложение всего, что этот город не мог или не хотел переварить. Воздух был влажным и ледяным, он забирался под одежду, цеплялся за кожу мелкими солёными колючими кристалликами и шептал на ушко одно и то же, настойчиво и безжалостно: «Ты далеко от дома. Ты здесь чужая. Ты совсем одна».

Марсела непроизвольно сморщила нос и попыталась вдохнуть глубже, силой заставить себя привыкнуть, но её тут же затошнило. Она отставила свой единственный, видавший виды сундук на колёсиках, который отчаянно скрипел и хрипел, будто умоляя вернуть его назад, в цивилизацию, и обеими руками вцепилась в его шершавую ручку. Её пальцы в вязаных перчатках с дыркой на большом пальце нервно перебирали потрескавшееся дерево. Она стояла, островок ярко-жёлтой ткани в серо-коричневой мути мира, и чувствовала, как подкатывает паника – холодная, рациональная, как счёт в долговой книге. Ты сама этого хотела. Ты сама выбрала. Независимость. Собственное дело. Вдали от снисходительных взглядов наставников. Теперь эта независимость пахла гниющим планктоном и смотрела на неё слепыми окнами домов-скелетов.

Она заставила себя оглядеться. Причал был огромным, грязным и оглушительно шумным. Вокруг сновали, не глядя по сторонам, сгорбленные грузчики с тюками и бочками на спинах. Их лица под тёмными капюшонами и простроченными шапками были пусты и сосредоточенны, будто вырублены из того же морёного дуба, что и причал. Надрывно и гортанно кричали на своём грубом наречии торговцы, пытаясь сбыть с лодок свой улов – серебристую, ещё дёргающуюся в предсмертных судорогах рыбу, гроздья скользких устриц, мидии в грудах мокрых, пахнущих тиной водорослей. Над головой с визгом и хриплыми криками носились стаи чаек, беззастенчиво выхватывая из рук зазевавшихся прохожих вчерашние хлебные корки. Оглушительный грохот телег, скрежет и скрип блоков, поднимающих тяжёлые грузы на корабли, отборная, хлёсткая ругань, смешанная с однообразным плеском волн – всё это сливалось в один сплошной, давящий хаотичный гул, от которого закладывало уши.

И сквозь этот физический гул пробивалось, острее запаха гниющей на солнце рыбы, ледяное, тотальное равнодушие. Оно витало в самом воздухе, читалось в опущенных взглядах, в быстрых, не задерживающихся на тебе движениях. Никто не смотрел на неё. Никто не заметил её ярко-жёлтой, такой нарядной мантии выпускницы, которая кричаще выделялась на фоне всеобщей серости, грязи и уныния. Никто не улыбнулся, не кивнул, не предложил помощи. Она была для них всего лишь ещё одним препятствием на пути, пятном на и без того замызганной мостовой. Её тень, прильнувшая к её ногам, сжалась в плотный, испуганный комок, став почти невидимой.

«Ну что, Тень, прибыли. Наше новое царство», – мысленно произнесла Марсела, пытаясь влить в эти слова хоть каплю бодрости, но получился лишь унылый, внутренний вздох.

Из самой глубины её сознания, из того уголка, где жил вечный страх и сарказм, донёсся едва уловимый, язвительный шёпот, похожий на скрип несмазанной дверной петли: «Поздравляю. Нашли, значит, райский уголок. Пахнет, будто тут целая тысяча морских дев одновременно решила отойти в мир иной. И разлагаться. С истинно морским размахом. Чувствуется рука мастера. Ты уверена, что в конверте был именно адрес, а не смертный приговор с отсрочкой?»

Марсела горько вздохнула. С Тенью, её личным фамильяром, рождённым из гремучей смеси нереализованного магического потенциала и хронического страха перед экзаменами, было бесполезно спорить. Он всегда был прав в своих самых мрачных и уничижительных прогнозах. Он был её личным пророком апокалипсиса, и Солемн, казалось, лишь подтверждал его правоту.

Достав из кармана мантии смятый, помятый в дороге листок пергамента, она вновь перечитала адрес, выведенный каллиграфическим почерком какого-нибудь равнодушного канцеляриста. Кривой переулок, дом 13. Лавка «Горшок Светляка». Сопроводительное письмо от Академии, которое она теперь мысленно проклинала, гласило, что это «прекрасная и уникальная возможность для молодого, перспективного специалиста проявить себя в уютной, камерной, провинциальной атмосфере, вдали от суеты столицы». Марсела уже начинала понимать, что под высокопарным «уютом» академические чинуши подразумевали банальную «заброшенность на отшибе», а под «провинциальной атмосферой» – «тотальное, всепоглощающее безразличие, граничащее с глухой стеной неприятия всего живого и, уж тем более, магического».

Она сделала робкую попытку спросить дорогу у коренастого, как бык, грузчика, с трудом вкатывавшего на телегу огромную бочку с солёной селёдкой. Тот, не поднимая глаз, мотнул головой куда-то вглубь города, в лабиринт узких улочек, и что-то неразборчивое и недоброе буркнул себе под нос. Следующий, старый рыбак с лицом, как будто вырезанным ножом из старого, потрескавшегося башмака, просто флегматично, с привычным отвращением плюнул себе под ноги, едва не попав на её промокший ботинок, и демонстративно отвернулся, принявшись чинить свою сеть толстыми, неуклюжими пальцами.

Сердце Марселы сжалось от колючей обиды. Она привыкла к тому, что её замечали. Пусть как «ходячее чрезвычайное происшествие», пусть со вздохами, закатыванием глаз и предупредительными выкриками «Берегись, Вейн идёт!», но замечали. Её присутствие вызывало реакцию – пусть и негативную, но живую. Здесь же она была пустым местом. Невидимой, прозрачной, не стоящей даже мимолётного взгляда. Её магия, её диплом, её амбиции – всё это не имело никакого веса в мире, где единственной ценностью была способность тащить тяжесть, не сгибаясь, день за днём.

Собравшись с духом, она подобрала подол мантии, чтобы не волочить его по липкой, отвратительной грязи, и с трудом потащила свой предательски скрипящий и хлюпающий по лужам сундук, двинувшись вглубь этого каменного чрева, в сердце Солемна.

Улицы, отходившие от порта, были уже, темнее и ещё грязнее, если такое было возможно. Фахверковые дома с тёмными, почерневшими от времени деревянными балками стояли так тесно друг к другу, что их остроконечные, черепичные крыши почти смыкались наверху, создавая давящее, гнетущее ощущение, что ты идёшь по самому дну глубокого каменного ущелья, куда никогда не заглядывает солнце. Кривые, покосившиеся, будто пьяные, здания давили на психику, нависая с обеих сторон. Окна, маленькие и замутнённые, с редкими стёклами, смотрели на неё слепыми, недобрыми глазами. Изредка в их глубине мелькали чьи-то неясные силуэты, но стоило Марселе попытаться встретиться с кем-то взглядом, как ставни тут же с грохотом, полным нежелания идущего снизу контакта, захлопывались. Жизнь здесь пряталась, сжималась, затаивала дыхание. Она не била ключом – она сочилась, как гной из плохо заживающей раны.

Под ногами мерзко хлюпала и чавкала густая, тёмная грязь, перемешанная с чем-то откровенно подозрительным и неаппетитным. Она старалась обходить самые зловонные лужи, но её ботинки, не предназначенные для таких испытаний, всё равно промокли насквозь, и ледяная, липкая влага неприятно забиралась между пальцев ног. Её сундук, её верный и единственный спутник, то и дело с жалобным визгом застревал колёсами в глубоких щелях между булыжниками, и ей приходилось с силой его дёргать, вызывая новые звуки протеста и надрыва. Казалось, сам город сопротивляется её вторжению, цепляется за её имущество своими каменными зубами.

Она шла, сверяясь с нарисованной от руки картой, которую в спешке намалевала себе на обороте старого конспекта по зельеварению. Поворот налево, потом направо, мимо зловеще подмигивающей вывески таверны «Пьяный краб», от которой несло кислым перегаром, дешёвым хмельным варевом и ещё чем-то отдающим рвотой, дальше, мимо открытой мастерской бондаря, где монотонно и безостановочно стучали молотки, сдавливая обручи, и где воздух был густ от запаха свежего дуба и пота… И вот, наконец, она упёрлась в тупик. Вернее, не в тупик, а в узкий, изогнутый, как спина насторожившейся кошки, переулок, который так и назывался – Кривой.

Он был ещё уже, темнее и безлюднее всех предыдущих. Сюда, казалось, не доносился даже приглушённый гул порта, будто кто-то поставил здесь невидимую стену, отсекающую все звуки жизни. Воздух стоял неподвижный, спёртый, мёртвый, пахнущий старой, многовековой пылью, сырой плесенью, прогорклым деревом и, конечно же, всё той же вездесущей, въедливой рыбой. По обеим сторонам ютились какие-то низкие, приземистые склады и закрытые мастерские с наглухо заколоченными ставнями. И вот, между сапожной мастерской, откуда доносился ритмичный стук молотка и тянуло едким запахом кожи и краски, и каким-то тёмным, слепым складом с огромным заржавевшим висячим замком, она увидела его.

Дом. Её дом. И её лавка.

Сердце её ёкнуло, но на сей раз не от восторга, а от сдавленной, холодной тоски. Трёхэтажное фахверковое здание заметно и небезопасно накренилось набок, будто решив прилечь отдохнуть после долгих столетий утомительного стояния. Деревянные балки, тёмные от времени, вечной влаги и городской копоти, складывались в причудливый, местами разрушенный узор, напоминающий рёбра какого-то древнего, уставшего от жизни великана. Штукатурка между ними давно осыпалась, обнажая серую, комковатую глиняную набивку. На втором этаже было одно-единственное крошечное, словно подслушивающее, окошко, густо затянутое слоями паутины, в которой застряли пыль и былые надежды.

А над низким, приземистым входом висела вывеска. Деревянная, когда-то, видимо, даже красивая и нарядная. На ней был старательно выведен горшок, а из него вылетал светлячок, испускающий лучики золотистого, приветливого света. Но краски почти полностью выцвели от палящего солнца, бесконечных дождей и неумолимого времени. Светлячок был едва различим, размыт, а сам горшок больше походил на невнятное чёрное пятно. Марсела всмотрелась и поняла, что кто-то – вероятно, прежний хозяин, уже отчаявшийся или ушедший – пытался подновить изображение, с любовью подправляя светлячка специальной светящейся краской. Но и та почти выгорела, лишь слабая, едва заметная в полумраке желтизна по контуру напоминала о былом, возможно, и впрямь существовавшем великолепии. Она почему-то была абсолютно уверена, что эта краска когда-то вспыхивала и гасла в такт чьему-то дыханию, чьему-то настроению. Возможно, её собственному. Прямо сейчас она была тусклой и мёртвой, как и всё вокруг.

«Горшок Светляка». Так и есть. Больше похоже на «Горшок с Пеплом».

«Ну что, – процедил Тень, вытянувшись у неё за спиной в длинную, тощую полосу, похожую на трещину в реальности. – Занесло тебя, родимую. Или это и есть твой свет в конце тоннеля? Похоже на свет гнилушки в болоте. Приветственное сияние».

Марсела промолчала. Ей было не до сарказма. Она медленно, с тяжёлым чувством подошла ближе. Дверь была дубовая, тяжеленная, почерневшая от времени, непогоды и людского невнимания. На ней не было ни ручки, ни скобы. Лишь посредине висел массивный, увесистый бронзовый молоток в форме совы. Его большие, круглые, пустые глаза смотрели на Марселу с немым, испытующим укором. Казалось, он спрашивал: «И ты думаешь, что тебе тут место?»

«Ну что ж, – подумала она, пытаясь отогнать накатившую горькую волну разочарования и страха. – Это моё. Моё собственное, выстраданное дело. Мой единственный шанс не пропасть, не вернуться с позором, не услышать снова: «Вейн, ты гениальна в своём роде, но твой род – это катастрофа».»

Она сглотнула тяжёлый, горячий комок в горле, который предательски подкатил к самым глазам, и решительно шагнула вперёд, упёршись плечом в массивную древесину. Но дверь не поддалась. Она не была заперта на замок, она просто не двигалась с места, будто вросла в каменный косяк или сама решила стать частью стены. Дерево было тёплым – не от солнца, а от какой-то внутренней, едва уловимой жизни, – но неподатливым, как скала.

– Э-э-э… – пролепетала Марсела, снова толкая её изо всех сил, чувствуя, как подошвы скользят по мокрому камню. – Откройся? Пожалуйста?

Ничего не произошло. Дверь хранила каменное, древесное безмолвие. В тишине переулка её собственное дыхание звучало неприлично громко.

«Великолепно, – прозвучал в голове знакомый саркастический голос Тени. – Превосходный старт. Даже твоё собственное, дарованное свыше жилище тебя не признаёт. Отвергает с порога. Может, уже пойдём обратно? Скажем, что последний корабль уплыл, а следующий будет только через год? Или просто ляжем здесь и тихо скончаемся от вони и тоски? Я, кстати, за второй вариант. Здесь хоть драматично».

– Замолчи, – сердито буркнула она вслух, чувствуя, как слёзы подступают всё ближе. – Ты не помогаешь.

Она с досадой осмотрела молоток-сову. Может, нужно в него постучать? Но это же молоток, а не дверная ручка. Это было странно. Непрактично и очень, очень странно. Весь этот город, эта лавка… всё было пронизано какой-то унылой, отталкивающей, почти враждебной магией запустения. Магией, которая говорила: «Уходи. Тебе здесь не рады».

Собравшись с духом, она взяла холодный, шершавый от окиси металл. Он был ледяным, как сердце Солемна. Она негромко постучала. Глухой, невыразительный звук, словно она стучала не по дереву, а по толстому слою влажного войлока или по земле, утонул в спёртом, беззвучном воздухе переулка.

Она замерла в тщетном ожидании. Минуту. Две. Ничто не шелохнулось. Никто не открыл. Конечно, кто откроет? Она же здесь теперь единственная и полноправная хозяйка. Хозяйка ничего. Хозяйка двери, которая не хочет открываться, и вывески, которая не хочет светиться.

Отчаяние, холодное и липкое, начало подбираться к ней, тонкими щупальцами пробираясь сквозь ткань мантии, одежды, кожи прямо к самому сердцу. Она осталась совершенно одна в чужом, холодном, враждебном городе, перед своей собственной лавкой, которая наотрез отказывалась её впускать. Это было новое, невиданное ранее дно. Ниже, чем провалить выпускной экзамен по Теории магических потоков, заснув от перенапряжения прямо на учебнике. Ниже, чем случайно превратить пышную шевелюру строгого декана в розовые, кудрявые локоны, которые потом полгода не могли придать нормальный, человеческий цвет. Это была бездна, в которой не было даже эха её прежних неудач – только тихий, всепоглощающий морок Солемна.

Вся её напускная храбрость испарилась. Она прислонилась лбом к прохладной, шершавой, неприветливой поверхности двери. Она чувствовала себя такой несчастной, такой бесконечно уставшей и такой безнадёжно одинокой. Хуже того – ненужной. Никому, даже собственному дому. Слёзы, наконец, преодолели барьер и покатились по щекам, оставляя чистые дорожки на запылённой коже, смешиваясь с солёной влагой тумана.

– Пожалуйста, – прошептала она, и голос её дрогнул, сорвался на детскую, беспомощную нотку. – Мне больше некуда идти. Я знаю, я не идеальна. Я знаю, что у меня всё летит в тартарары. Но… я буду стараться. Я буду учиться. Просто… пожалуйста, впусти меня. Дай мне шанс. Дай мне дом.

Она не ожидала никакого ответа. Прижалась к двери, закрыв глаза, и готова была уже расплакаться от бессилия, признать полное поражение в первый же день. Но вдруг, под ладонью, она ощутила едва заметную, но отчётливую вибрацию. Словно где-то в самых глубинах дома, в его каменном основании, забилось одно-единственное, дремлющее, но живое сердце. Вибрация была слабой, робкой, будто само здание прислушивалось, оценивало искренность её слов. Дверь издала тихий, долгий, вопрошающий скрип – не противный и ржавый, а скорее, ленивый и полный старческой мудрости, как сустав, который давно не сгибался. И потом… она медленно, нехотя поддалась внутрь всего на пару сантиметров, словно не решаясь сделать этот шаг, выпустить наружу свои тайны.

Воздух, хлынувший из тёмной щели, был совершенно другим. Он всё ещё нёс в себе запахи старины и вековой пыли, но к этому примешивались теперь слабые, но отчётливые, живые ноты сушёных горных трав, пчелиного воска, сухих лепестков и чего-то неуловимого, сладковатого, по-настоящему волшебного. Это пахло… домом. Настоящим, магическим домом. Таким, каким он должен был быть. Таким, каким она себе его представляла в самых смелых, наивных мечтах, когда подписывала бумаги.

Надежда, слабая, как тот самый едва теплящийся светлячок на вывеске, дрогнула и затеплилась в её груди. Она толкнула дверь сильнее, уже с новой, робкой верой. На этот раз та поддалась, открывшись с тем же неторопливым, раздумчивым скрипом, словно старик, поднимающийся с кресла, чтобы встретить долгожданного – или, по крайней мере, ожидаемого – гостя.

Марсела переступила низкий, словно бы специально выросший порог, втащила за собой свой вечно недовольный, но теперь притихший сундук и оказалась в полном, почти осязаемом полумраке.

Она замерла на месте, позволяя глазам привыкнуть к тусклому, таинственному свету, и вдыхая полной грудью. Воздух внутри был плотным, густым, как сытный волшебный бульон, и состоял из мириад переплетающихся ароматов. Она уловила терпкий дух шалфея и свежесть мяты, горьковатую полынь, сладковатую, успокаивающую лаванду, древесную смолу, запах старой, мудрой бумаги, лёгкую пыль и тёплый воск. И под всем этим, как прочный фундамент, – тот самый неуловимый, живой, волшебный запах, который она не могла определить словами. Это был запах самой магии. Глубокой, древней, долго спавшей, но теперь пробуждающейся. Запах возможностей.

Она медленно обвела взглядом помещение, и сердце её забилось чаще. Это была её лавка. Та самая, «Горшок Светляка».

И это был самый восхитительный, самый одушевлённый и самый многообещающий хаос, который она когда-либо видела в своей жизни.

Полки, уходящие под самый тёмный, закопчённый потолок, не просто стояли – они жили своей собственной, неспешной жизнью. Они медленно, почти неуловимо для глаза, перемещались, перестраивались, как фигуры в сложном, вечном танце. Одна, вся уставленная склянками и колбами с жидкостями всех мыслимых и немыслимых цветов радуги, от нежно-лазоревого до густо-багрового, чуть отъехала в сторону, подставив ей другую, до верху заваленную сушёными грибами самых причудливых форм и пугающих расцветок. Другая, ломящаяся от аккуратных, перевязанных бечёвкой связок трав, тихо позванивала и шелестела, когда её веточки нежно касались друг дружки, словно перешёптываясь. Пыль на них лежала не мёртвым слоем, а лениво клубилась, поднимаемая невидимыми токами воздуха, и в этих микроскопических вихрях танцевали лучики света, пробивавшиеся сквозь пыльное окно.

В центре, как гордый властелин этого царства, стоял массивный, дубовый прилавок, весь исчерченный таинственными царапинами и покрытый пятнами славного, но неизвестного происхождения. Если бы она сейчас дотронулась до него ладонью, то почувствовала бы ту самую лёгкую, ритмичную вибрацию, что исходила от двери, – теперь она была яснее и увереннее. Будто под этим древним деревом билось то самое большое, доброе сердце всего дома.

А в самом дальнем углу, на массивной чугунной, похожей на лапы грифона подставке, стоял Он. Большой, величественный, бронзовый, покрытый благородной патиной и загадочными, полустёртыми рунами, которые изредка, в такт тому самому биению, вспыхивали сонным, медным светом. Котёл. Он был старым, мудрым, полным собственного достоинства и, без тени сомнения, капризным. От него так и веяло спокойной силой, тысячелетним знанием и благородной ленцой. Одна из его ручек, выполненная в форме извивающейся змеи, слегка пошевелилась, когда Марсела переступила порог, будто оценивая новую хозяйку с прищуром. Другая, вторая, оставалась неподвижной, но в её напряжённой неподвижности чувствовалась настороженность.

«О, смотри-ка, кто к нам пожаловал, – раздался в голове голос Тени, но на сей раз в нём проскользнула не привычная язвительность, а неподдельное, живое любопытство, почти уважение. – Кажется, тут есть с кем поговорить по-настоящему. Кроме тебя, разумеется, моя дорогая катастрофа. Это… это место. Оно дышит. Не так, как дышат вонючие люди на причале. Оно дышит знанием. И сарказмом. Чувствую родственную душу в том горшке с рожами».

Тень легко и плавно выскользнула из-за её ног и, приняв форму небольшой, бесшумной, грациозной кошки угольной масти, устроилась посреди комнаты на самом видном месте, слившись с общим полумраком, лишь её ярко-зелёные, раскосые глаза светились в темноте, как два отполированных до блеска изумруда. Она внимательно наблюдала за Котлом.