Редут Жёлтый

– В ауле он, – стала отвечать на его вопрос Нуйруз. – Долго держали в яме, а сейчас, чтобы не замёрз до смерти, в юрту для рабов перевели.

– Это чего, эдак ему милость оказал Ирек проклятущий? – сузил глаза, задыхаясь от гнева, Пантелей Исаевич.

Женщина пожала плечами.

– Я бы это милостью не назвала, – сказала она. – Ирек «подщетинил» его, и потому, что Матвей не может на ногах ходить и тем более убежать из аула, его перевели из ямы в юрту.

Слова Нуйруз воздействовали на присутствующих угнетающе. Всем было известно, что такое «подщетинивание». Старый казак зажмурился, чтобы помешать слезам выкатиться из глаз, но… слёзы легко преодолели преграду из век и заструились по его щекам и бороде.

– Ирек ненавидит Матвея лютой ненавистью, – продолжила женщина. – Он мстит вашему сыну жестоко. Ирек не хочет умертвить его сразу и истязает его медленно, будто вурдалак, капля за каплей выпивая из него жизненные силы.

– А за что он обрекает его на такие адовы муки? – спросила Мария. – Или он так поступает со всеми пленниками?

Нуйруз задумалась, но через минуту заговорила:

– Все кайсаки очень жестоко обращаются со своими пленниками, особенно в первое время. Они калечат людей и доводят до скотского состояния. А через какое-то время теряют к ним интерес, как к престарелым собакам, которые отслужили своё и взять с них больше нечего.

– Ты полагаешь, что Ирек и с моим сыном эдак поступит? – справившись с душившими его чувствами, спросил Пантелей Исаевич.

– Нет, Ирек собирается поступить с ним по-другому, – вздохнула женщина. – Я случайно слышала его разговор с двоюродным братом Садыком. Так вот Ирек говорил брату, что сначала он изведёт Матвея до полусмерти пытками, а потом, когда ваш сын потеряет человеческий облик, он собирается надеть ему на голову шири, и…

– Замолчи, не говори, все мы знаем, что такое шири! – задрожал от ярости Пантелей Исаевич и обхватил голову руками.

Шири, так называемую верблюжью шапочку, широко применяли как азиатские, так и кавказские народы для превращения непокорных пленников в полулюдей, именуемых манкуртами. Пленнику брили голову, натягивали на неё свежую шкуру верблюда, на шею и ноги надевали колодки и оставляли одного. Шкура начинала просыхать и сжиматься, плотно обтягивая голову несчастного. Дотянуться руками до головы, чтобы сорвать шкуру или разбить голову о землю, не позволяла широкая колодка на шее. Ещё каким-то способом лишить себя жизни было невозможно. А потом начиналась пытка. Страшный зуд сводил несчастного страдальца с ума. Затем через время шкура просыхала окончательно и обтягивала голову стальным шлемом. Шкура не растягивалась, держа череп в тисках, и каждая попытка раскрыть в крике рот оборачивалась мучительной болью. Прорастающие на голове волосы не могли пробиться сквозь высохшую и затвердевшую шкуру, и в поисках выхода сотнями тысяч иголок впивались в кожу на черепе, врастая внутрь и раздражая нервные окончания под кожей. А потом несчастный пленник терял человеческий облик, превращаясь в преданного хозяину безгласного раба. Он уже ни к чему больше не стремился, ни о чём не мечтал и совсем ничего не помнил.

– За что Ирек собирается так поступить с Матвеем? – хриплым, сорванным от волнения голосом спросил Пантелей Исаевич. – За что он мстит ему эдак жестоко, скажи?

– Я слышала, как Ирек говорил Садыку, что мстит Матвею за смерть отца, за смерть ещё одного своего двоюродного брата Касымхана, за смерть нескольких воинов, которые пытались поймать Матвея в лесу у переправы и поплатились жизнью, – перечислила Нуйруз.

– А Тамара? Как она поживает в неволе? – спросила дрожащим от слёз голосом Мария. – Ирек так же изводит её пытками, как и моего несчастного брата?

Женщина пожала плечами.

– Нет, её не пытают и пальцем не трогают, – сказала она. – Девушку держат отдельно, в небольшом становище, затерянном в степи. Ирек не для того её похищал, чтобы подвергать пыткам, хотя… счастливой её жизнь назвать нельзя. Ирек, когда приезжает в становище, подвергает её жестоким изнасилованиям. Я её в последнее время не видела, но мне рассказывали, что сейчас Тамара тяжело больна и…

– Всё, достаточно, мочи нет тебя слухать! – закричал, потрясая кулаками над головой, Пантелей Исаевич. – Ты укажешь мне дорогу к моим детям, скажи?

Нуйруз растерялась. Она не ожидала от убитого горем старика такого вопроса.

– Я знаю, где находятся Матвей и Тамара, – сказала она. – Могу показать. Только…

– Чего «только»? – нахмурился Пантелей Исаевич. – Говори что «только»?

– Отсюда, из Жёлтого, до аула, где Матвей, ехать очень далеко, – сказала Нуйруз. – А до становища, где содержится Тамара, ехать ещё дольше.

– Много кайсаков в ауле и становище? – неожиданно для присутствующих, да и для самого себя, встрял в разговор Борис.

Женщина посмотрела на него.

– Много, очень много, – сказала она. – Вам с ними не справиться.

– Зрю, ты знаешь, что надо делать, чтобы справиться, – посмотрел на неё исподлобья Пантелей Исаевич.

Нуйруз вздохнула и пожала плечами:

– Да, я знаю, что надо делать, но не уверена, справитесь ли вы?

– Ты говори, а мы послухаем, – поморщился Пантелей Исаевич. – А опосля судить будем, справимся или нет.

Женщина снова обвела присутствующих внимательным, пытливым взглядом, словно решая, сказать или нет. Видимо, решив для себя, что сказать, она заговорила:

– Ирек в Хиву вчера уехал по приглашению хана Мухаммада Рахима. Путь туда не близок, и отсутствовать он будет недели две.

– И? Что нам это даст? – задумался Пантелей Исаевич. – Он же не забрал с собой всех своих кайсаков.

– Нет, с собой он взял только десяток воинов, – сказала Нуйруз. – Он уехал, а вместо себя оставил брата Садыка.

– И сколько киргизов осталось с ним? – заинтересовался Гордей Бабенко.

– Много, – морща лоб, ответила женщина. – Человек шестьдесят.

– Да, много, очень много, – согласился с ней старик. – Но-о-о… схожу-ка я утром к атаману и попрошу его круг кликнуть. Там я лично попрошу казаков подсобить выручить деток моих.

– Попросишь, соберутся казаки, а толку-то, – покачала головой Нуйруз. – До аула три дня пути. Пока вы скакать по степи будете, весть о вас быстрее птицы долетит. Садык успеет спрятать Матвея и Тамару, и вы больше никогда их не найдёте.

– Тогда делать что, ума не приложу, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Но что-то делать надо, по-другому никак не можно.

– Я очень долго ломала голову, как спасти Матвея, – заговорила женщина. – Думала-думала и надумала. Я не уверена, получится или нет, но-о-о…

– Давай говори! – опередив всех, воскликнул Борис. – Мы должны всё выслухать и взвесить.

– Будь по-вашему, – вздохнула Нуйруз. – Я буду говорить, а вы слушайте и решайте. Именно сейчас выпала редкая возможность спасти Матвея и Тамару. Больше такого случая не будет. А надо будет сделать вот что…

Она стала излагать свой план, а казаки… Затаив дыхание, они очень внимательно её слушали, удивляясь и поражаясь смекалке, сообразительности и предусмотрительности женщины.

18

Ехать или не ехать выручать Матвея и Тамару, стали решать сразу после ухода Нуйруз. Весь остаток ночи, до утра, обсуждали полученные от женщины сведения, пытаясь прийти к единому мнению, но… не получалось. Слишком много было моментов, которые вызывали сомнения в благополучном исходе затеваемого похода.

– Ну, не верю я кайсачке, не верю! – твердил время от времени Пантелей Исаевич. – Шибко уж мягко стелет, паскуда. Это она ведь дочку мою в западню заманила, а теперь вот, нате вам, спасти возжелала.

– Ты считаешь, что она и наших казаков в западню заманить замыслила? – спросила Мария. – Но для чего? Она ведь знает, что умрёт первой, если вдруг случится вооружённая стычка.

– А я полагаю, что сейчас она от чистого сердца помочь нам решила, – высказал своё мнение Борис. – Она ненавидит Ирека, от неё прямо веет ненавистью к нему. А ещё она сказала, что освободить Матвея крепкое обещание ему дала.

– Киргизам верить себя не уважать, – настаивал на своём Пантелей Исаевич. – Сейчас вот я по деткам своим извёлся весь, а ежели вы не вернётесь? Да я сам себя со свету сживу, виноватым себя считая.

– Нет, надо ехать и попытаться выручить Матвея с Тамарой, вот такое моё мнение, – хмуря лоб, сказал Гордей Бабенко. – Мы, пластуны, много чему обучены и много чего могём. И… ежели появилась хоть какая-то мало-мальская возможность освободить Матвея и Тамару из кайсацкой неволи, мы должны ею воспользоваться. – Он обвёл вопросительным взглядом товарищей: – Или я не прав, казаки?

– Прав, прав, – ответили Кузьма, Маркел и Борис чуть ли не в один голос. – Наши кавказские абреки хорошо осведомлены, как мы, пластуны, воевать могём, вот и кайсаков степных познакомим с нашим умением.

– Ну что ж, перечить больше не могу, – развёл руками растроганный старик. – Раз вы эдак решили, то я… я кланяюсь вам в ноги.

Неожиданно для всех старый казак встал с табурета и упал перед гостями на колени. Опешившие казаки быстро поставили его на ноги, и, больше не тратя времени на разговоры, все улеглись спать.

Весь следующий день посвятили сборам. Пригодилась и провизия, которую они закупили в дорогу, собираясь возвращаться домой, на Кубань. А вот одежда… Они не могли ехать в логово кайсаков в бурках, черкесках и папахах. Киргизы сразу же почувствовали бы опасность и провал похода был бы неизбежен.

– Нуйруз права, – сказал Гордей во время завтрака. – Удача будет на нашей стороне, ежели мы усыпим бдительность кайсаков и вдарим по ним внезапно. А мы это делать могём, или я не прав, браты?

– Могём, могём, – закивали казаки. – Так вдарим, что всем чертям тошно станет. Тем более что киргизов в ауле и в становище мало будет. Нуйруз уверяла, что Ирек, уезжая в Хиву, наказал Садыку, чтобы подданные в его отсутствие не бездельничали, а дрова заготавливали в лесу.

– А вот тута что-то не ладится, – снова засумлевался Пантелей Исаевич. – Киргизы дрова в лесу не заготавливают, это мне доподлинно известно. Они зимой юрты свои всё больше кизяками отапливают, а не утруждаются заготовками лесных дров.

– Ежели Ирек приказал заготовить дров в лесу, значит, посчитал, что кизяков заготовили недостаточно и на зиму им не хватит, – высказал своё мнение Борис. – По мне, так пусть они хоть воду из реки в аул в вёдрах носят, лишь бы их было не так много, когда мы заявимся в аул.

– Всё, готовимся, браты, – завершая разговор, объявил Гордей. – Ужо обговорено всё, решено и прочь сомнения. Ежели мы порешили довериться Нуйруз, значит, и быть посему. Нынче пораньше дрыхнуть завалимся, а как только на небесах проклюнется заря, мы отправляемся в путь.

– В путь так в путь, – пожимая плечами, сказал Маркел. – А вот с одёжкой мы так и не порешали. Ежели мы к киргизам явимся в том, в чём есть, то…

– Одёжку я для вас соберу, не морочьтесь, – не дав ему договорить, перебил его Пантелей Исаевич. – Так выряжу, что ни один поганый кайсак не признает в вас казаков.

* * *

После пережитого сильнейшего потрясения Матвей стал неузнаваем, и его поведение менялось прямо на глазах. Он осунулся, щёки впали, глаза потускнели. Снизилась концентрация внимания, появилась физическая слабость, пропало желание что-то делать и появились проблемы с памятью. Его грызло обострившееся чувство вины, угнетала тревога. Пленник почти ничего не ел. Хоть он и не сошёл с ума, но депрессия и апатия надёжно укрепились у него внутри. Всё ему стало казаться бессмысленным и собственная жизнь в том числе. Своё будущее он видел исключительно в серых тонах. Сны снились о пережитом, и, проснувшись, он впадал в оцепенение. Он ужасно страдал от воспоминаний и изо всех сил пытался выбросить их из головы, но… с каждым днём ему становилось только хуже и хуже.

И вот неделю спустя Матвей очнулся после очередного кошмара и сел на нарах, протирая пальцами глаза.

Сидевший на корточках у печурки Иван Лоскутов обернулся, увидел его и покачал головой.

– Как ты, Матюха, очухался? – спросил он.

– Не знаю, – нехотя отозвался Матвей. – Башка трещит и в горле сохнет, а так…

Он махнул рукой и опустил голову.

Безнадёжность его позы, безразличие в глазах острой болью отозвались в сердце Лоскутова. Он выпрямился на ногах, отошёл от печурки и присел на нары рядом с Матвеем.

– Ты должен встряхнуться, – сказал он. – Вспомни, каким удалым казаком ты был, когда попал в плен к кайсакам. А что теперь, Ирек добился своего и сломал тебя?

Матвей промолчал и поморщился. Упрёк Лоскутова резанул как бритвой, по его сердцу, но ему нечего было что-то сказать в своё оправдание.

– Ты выйди на улицу и прогуляйся, – предложил Иван. – Сейчас в ауле всё тихо. Ирек куда-то уехал, киргизы говорят, что далеко и надолго. К его возвращению ты снова должен выглядеть бравым молодцом ему назло.

Матвей снова промолчал, не находя слов.

Лоскутов извлёк откуда-то осколок зеркала и передал его ему.

– На-ка вот, погляди на себя, – сказал он, и живое сострадание мелькнуло на его лице. – Может, ты, увидев своё мурло, встряхнёшься и станешь прежним?

Глядя на отражение, Матвей не мог не заметить, как изменилось и постарело его лицо. Под глазами легли тени, в усах и уже давно не чёсанной бороде появилась седина. Несмотря на душевное оцепенение, перемена в облике дошла до его сознания и встряхнула его.

– Прогуляться бы, – сказал Матвей. – На душе муторно, постыло, и жить, как живу, желанья нет. Наложил бы на себя руки, но не могу. Это страшный грех, не подлежащий прощению.

Лоскутов смотрел на него, морща лоб. Он не узнавал казака. Его поражала сосредоточенная грусть лица Матвея. Умудрённый опытом, рожденным собственными страданиями, он видел под маской равнодушия глубоко раненную душу, переполненную муками и страданиями.

– Выйди, прогуляйся, Матвей, – сказал он. – Не могу я тебя таким видеть. Подыши свежим воздухом и вспомни, кто ты есть. Ты же казак, Матвей, и, как я наслышан, твёрже камня, твёрже железа порода ваша!

– Наверное, ты прав, – вздохнул Матвей. – Пойду освежусь на морозце, пожалуй… Кто знает, может, и впрямь полегчает.

Он на корточках вышел из юрты, поднял вверх голову, закрыл глаза и втянул ноздрями свежий морозный воздух. Был серый пасмурный день, но Матвею показалось, что вокруг очень много света и простора. Но скоро апатия вновь вернулась к нему. Казак покрутил туда-сюда головой, обводя аул полным безразличия взглядом. Он был слаб, вымотан физически как человек, перенесший тяжёлую болезнь.

Потеряв интерес к прогулке, Матвей развернулся с намерением вернуться в юрту, и вдруг… откуда-то прилетевший камень ударил его в затылок. Он обернулся и увидел детвору. Несколько мальчиков и девочек стояли кучкой, и у каждого в руке был зажат крупный камень.

«Вот оно, – подумал Матвей озлобленно. – Даже кайсацкие детишки считают себя выше меня. А кто я в их глазах? Мерзкое жалкое существо, в которое позволительно швырнуть камень?»

Ещё один камень, брошенный мальчишкой, едва не угодил ему в лоб, и это ещё больше разозлило Матвея.

– Эй вы, мелюзга раскосая! – крикнул он, подбирая с земли увесистый булыжник. – Если ещё кто-то из вас посмеет бросить в меня камень, получит в ответ такой же! А я бросаю метко, никогда не промахиваюсь!

Поняли дети его словесную угрозу или нет, определить было невозможно. Киргизята едва ли владели русским языком. Но полный угрозы окрик Матвея и большой камень в его руке подействовали на них впечатляюще. Детвора тут же разбежалась в разные стороны, а Матвей с чувством победителя вернулся обратно в юрту.

* * *

Рано утром, собираясь в дорогу, кубанцы оделись в собранную Пантелеем Исаевичем по посёлку одежду и не узнали себя.

– Ого! – восхищался Борис, рассматривая Гордея, Кузьму и Маркела. – Да вас и не узнать, братцы! Вы совсем на казаков не похожи, а на пластунов тем паче!

– А ты подойди вон к зеркалу и на себя глянь, – усмехнулся Гордей. – Ты сейчас на базарного торговца похож, коробейника. И шубейка, и шапка на башке… Всё чин чинарём, душа торговая.

– Ну, а ты краше всех выглядишь, – ухмыльнулся юноша. – Что ни на есть купчина! Только вот пузо бы побольше, да и морду пошире…

– Ладно, будя, все хороши и сами на себя не похожие, – буркнул недовольно Пантелей Исаевич. – В даль далёкую, на землю враждебную ехать собираетесь, а сами скалитесь, будто на прогулку праздную.

– А чего нам гореваться, – глядя на себя в большое зеркало, сказал Кузьма Ремнёв. – Для нас боевые вылазки дело знакомое и с праздниками сравнимое. Мы эдак живём и ко всему привычные.

– А кайсаки, по моему разумению, люди подлые и не столь в войне искусные, как народы горские, – добавил Маркел Баранов. – И мы смогём их урезонить. Для того у нас много способов всяческих про запас имеется.

Наспех перекусив, кубанцы расселись в две крытые повозки, по два человека в каждую и, прочтя охранительную молитву, выехали со двора.

– О Хосподи, пошли им помощь свою, ведь на благое дело едут, – прошептал Пантелей Исаевич, крестя вслед отъезжающие повозки. – Токо на них и на тебя, Хосподи, все надежды мои. Будь я помоложе, сам бы с ними поехал…

– Ничего, справятся они, папа, – сказала стоявшая рядом Мария. – Каждый из них не одного десятка кайсаков стоит. Пластуны – это не просто казаки. Это самые умелые, отважные и непобедимые воины.

Поджидавшую их Нуйруз казаки подобрали при выезде из села, у околицы. Её посадили в первую повозку к Борису и Гордею Бабенко.

– Ну, сказывай, ничего нового в голову не пришло? – поинтересовался Гордей, полуобернувшись. – Или как уговаривались, так и делаем?

– А чего забор городить, – вздохнула женщина. – Всё одно всего не предусмотришь.

– Это верно, – согласился, погоняя коня, Борис. – Начнём, как обмусолили, а там, как пойдёт.

– А там будем действовать, как Господь нам подскажет, – вздохнул Гордей. – А Царь Небесный нам худого не посоветует.

* * *

С самого утра, как только проснулся и открыл глаза, Садык почувствовал внутри себя ноющую, как зубная боль, смутную тревогу.

«О Всевышний, что это со мной? – подумал он, одеваясь. – Никогда я не чувствовал ничего подобного. А что может тревожить меня, когда в ауле всё спокойно?»

В ауле действительно было всё спокойно. Обычная размеренная жизнь, каждый занимался своим делом, никто не бездельничал. Садык почти всех мужчин отправил в лес на заготовку дров, как приказал Ирек, уезжая в Хиву. Для чего это нужно, он не поинтересовался. Бий не любил, когда ему задавали вопросы, особенно такие, какие он мог посчитать неуместными и глупыми.

«Наш народ всегда отапливал зимой юрты кизяками или кустарниками, – думал он. – Дрова, это, конечно, хорошо, но для чего их нам так много? Вполне обошлись бы кизяками. Пришлось всё мужское население аула за дровами отправить. Оставил только десять человек. Но их вполне хватит для охраны аула, тем более со всеми соседями мы сейчас в мире, а казаки не суются…»

Так размышлял Садык, успокаивая самого себя, но тревога не уходила. Она только росла и ширилась.

От обеда он отказался. Не было аппетита. Он выпил пару пиал чая, да и то с трудом, чтобы не урчал желудок. Желая отогнать угнетающую его тревогу, Садык решил подумать о чём-нибудь другом. О чём? О пленнице Ирека Тамаре, вот о ком! Мелькнувшая в голове блестящая мысль приподняла настроение, и на душе полегчало.

«Красивая она, очень красивая! – с восхищением подумал о девушке Садык, закрывая глаза и видя перед собой образ юной казачки. – Не зря брат похитил её, ох, не зря… А теперь она его наложница, и он…»

Представив, как Ирек насилует девушку и всячески издевается над ней, Садык поморщился.

«Нет, когда брат отдаст её мне, я не буду избивать эту красавицу, – подумал он и почувствовал, как тревога в душе затихает совсем, выдавливаемая благостными мечтами. – Вот только отдаст ли мне её Ирек? Он мне не обещал, а сказал, что подумает. Хотя он и сказал, что она начинает ему надоедать, но… вряд ли Ирек откажется от такого лакомого кусочка…»

От такого «откровения» настроение снова испортилось. Садык поморщился, и… его взгляд невольно остановился на кинжале, который лежал на нарах в кожаных ножнах.

«А не убить ли мне его?» – мелькнула в голове ужасная мысль, и кайсак содрогнулся от её возникновения.

О том, чтобы убить своего двоюродного, очень влиятельного брата, он никогда раньше не помышлял и не думал. Они росли вместе, Ирек, он и Касымхан, но… Садык и Касымхан были двоюродными братьями Ирека, в то время как тот был сыном бия. В то время Ирек тоже не помышлял возглавить род после смерти отца. У него был старший, родной брат, наследник всего. Но случилось так, что он погиб и наследником стал Ирек. А если он умрёт, то наследником станет Садык, так как Касымхана, который смог бы поспорить с ним за права главы рода, тоже в живых нету.

«В случае смерти Ирека только я возглавлю род, – затрепетал Садык от возбуждения. – У него нет сыновей, и мне быть бием, так как больше некому. А там не только девушка будет моя, но и всё то, чем сейчас владеет Ирек. А он богат… богат несметно!»

Мысль об убийстве Ирека и перспектива возглавить род оказалась настолько въедливой, что засела в голове Садыка острой занозой. Он сделал несколько неудачных попыток вытеснить её из головы, но… она всё глубже и глубже вгрызалась в мозг.

«А что, убить Ирека большого труда не составит, – думал кайсак, даже не заметив, как вспотела спина и увлажнился лоб. – Надо только придумать, как это сделать. Зарубить не получится. Ирек очень силён, ловок и вперёд зарубит меня. Застрелить? Тоже чревато. Если в ауле узнают, что я убил брата, тем более главу рода, то меня казнят и не помогут никакие оправдания. А может быть, его…»

Ещё одна удачная мысль внезапно пришла в голову и взбудоражила его.

«Пленный казак! – подумал он. – Матвей явно ненавидит Ирека за издевательства, которые брат чинит над ним. Да ещё он сестру казака похитил, насилует и совсем недавно насиловал её больную, приказав привязать Матвея к столбу за юртой. Слаб он ещё, очень слаб, а это плохо и никуда не годится. Надо поспособствовать, чтобы он побыстрее восстановился, а потом…»

Поток будораживших его мыслей вдруг прервал лай собак на улице. Затем послышались звуки бубенцов и…

Полог, закрывавший вход, откинулся в сторону, и в юрту вошёл кайсак с вытянувшимся лицом и широко раскрытыми глазами.

– Там какие-то люди на двух крытых повозках приехали в аул, – сказал он. – Не знаю кто, но на купцов очень похожие.

– Что? – опешил Садык. – К нам в аул в такую пору приехали купцы?

– А может, и не купцы, это я так про них подумал, – пожал плечами кайсак.

– А ну, идём поглядим, – сказал Садык, надевая тёплый широкий халат – кементай. – Собери всех воинов, кто в ауле. Мы должны встретить «гостей» во всеоружии, с оказанием «почестей».

19

Как и говорила Нуйруз, кубанские казаки, преобразившись в купцов, ехали по степи к аулу три дня и две ночи. В пути они делали короткие остановки для перекуса и отдыха с кормёжкой лошадей, а затем снова ехали вперёд по бездорожью в направлении, которое указывала женщина. Ночами они делали более длительные остановки, ставили небольшую, но вместительную юрту, разводили в ней очаг и дремали, прислонясь друг к другу. И вот, когда третий день заканчивался и время близилось к вечеру, вдалеке показались юрты аула.

– Тпру-у-у, – потянул за вожжи Борис, останавливая коня и глядя на Гордея. – Ну вот, кажись, добрались. Как дальше поступим? На всём скаку в логово киргизов заедем или степенно вползём, как поступают торговые люди?

– Забудь на время, что ты казак, – сказал Бабенко. – Ты сейчас ездовой купца, то есть меня, и приехали мы по делам выкупным и торговым.

Сидевшая в повозке Нуйруз откинула полог.

– Ну, чего остановились? – спросила она взволнованно. – Надо ехать, а не стоять. Нас уже заметили, и эта остановка может вызвать любопытство и настороженность.

– Она права, – согласился Гордей. – Давай погоняй, Борис. Подозрения врагов не принесут нашей затее пользы.

Юноша подстегнул коня. Подаренный стариком Чернобровиным рысак, побрякивая бубенцами, рванул с места и пошёл во весь опор, держа голову в овале дуги, не шелохнув ею, точно она была влита.

– Хорош коняга, – вздохнул Гордей. – Ты опосля не порть его, впрягая в повозки, Боря. Он сто сот стоит и рождён под седлом ходить, а не таскать за собой сани и телеги.

Жеребец вынес их на изволок, идя чётко, не тряхнув головой, так же, как и в степи, только чуть всхрапывая.

– Красавец, а не конь, – продолжил восхищаться Гордей, не думая о подстерегающей впереди опасности. – Повезло тебе, Борис, очень повезло. Я бы за такого коня ничего бы не пожалел. Отдал бы всё, что имею у себя дома.

Аул расположился на берегу небольшой степной реки. Юрты казались издалека незатейливыми холмиками. Кубанские казаки не раз видели аулы горцев, и ни разу им не приходило на ум такое сравнение, какое пришло теперь.