ЧП на третьей заставе

– Ты у своего друга не рассиживайся – тяжелый он.

Она прихватила полой синего бумазейного халата стекло и сняла его с керосиновой лампы. От коптящего фитилька зажгла свечку. Вошла в палату.

Там теснилось с десяток кроватей.

– А который? – шепотом спросил Аверьян, проникаясь уважением к той тишине, что жила в просторной комнате.

– Он один такой-то. Весь перевязан. Саданули его прикладом, как только голова осталась целой, – зашептала она в ответ.

– Прикладом? – не сумел скрыть изумления Сурмач.

Он был уверен, что Яроша ударили рукояткой пистолета. Не могло быть у контрабандистов винтовки: громоздкое, неудобное оружие, в карман не спрячешь.

– Милый, я фронтовая медсестра, – добродушно тараторила пожилая женщина, – по ране скажу, из чего в человека стреляли или чем ударили. А твоего чекиста – прикладом. И не с размаху, а ткнули, видать, размахнуться было не с руки – стоял близко.

«Прикладом!» Пылкое воображение Сурмача нарисовало картину короткого, но жестокого боя.

Секрет пограничников подпустил контрабандистов. Последовала команда: «Стой! Руки вверх!» Наверно, остановились, подняли руки, дали возможность подойти к себе, а потом… Аверьян знал, как это делается: шаг вперед, навстречу направленной на тебя винтовке. Схватил за дуло, отвел чуть в сторону от себя. В это же время – удар ногою в живот нерасторопному хозяину винтовки… Свалка. Наших – трое, контрабандистов – больше… Пятеро… Шестеро… Десяток… Короткий рукопашный бой. Опытный чекист Ярош успел кого-то застрелить, тут его и ударили прикладом… А справиться с молоденькими, растерявшимися пограничниками контрабандистам уже ничего не стоило…

У окна на двух куцых ватных подушках полусидел-полулежал человек, у которого голова была замотана бинтами. Видны лишь правый глаз да рот. Не голова, а тряпочный мячик. И уж такой удачно круглый. Мальчишки в шахтерском поселке гоняли по улицам такие, из тряпок.

«Да как это я о человеке думаю!» – обругал себя Сурмач и постарался придать лицу сочувственное выражение.

– Сурмач Аверьян, – представился он. – Ваш новый сотрудник по экономгруппе. Иван Спиридонович прислал разузнать, как и что с вами.

Ярошу трудно было говорить, мешал бинт.

– Голова гудит… Дай попить, – прохрипел он, делая попытку взобраться с помощью локтей на комкастую подушку.

Сурмач взял было с тумбочки жестяную кружку, хотел поднести ко рту Яроша, но хлопотливая медсестра отобрала питье.

– Ему с ложечки…

Она напоила раненого, взбила жесткие подушки, помогла умоститься поудобнее.

– Милый, – обратилась она к Сурмачу, – ты его поначалу долго-то не мучай, такому покой нужен.

Аверьян и сам понимал. Он заспешил, торопливо задавая вопросы.

– Сколько их было?

– Много. Голова трещит… Какие-то огненные круги перед глазами.

– Чего ж так близко подпустили?

– Не знаю… Я в секрете был младшим. Наверно, живыми хотели взять.

– А они хотели всех угрохать. И вышло по-ихнему: оба пограничника убиты… Вы один остались в живых. Да и то, считайте, счастливым родились.

Ярош прикрыл глаза, вздрогнул от внутренней боли, потом тяжело вздохнул: «Уф…»

– Жаль ребят… – после долгой паузы заключил он.

Аверьян помнил одно из предположений дежурного помощника начальника погранотряда: «Контрабандисты шли на уничтожение секрета…»

– Знакомых, случайно, среди прорывавшихся не встречали? – как бы между прочим поинтересовался он у Яроша.

– Окротдел контрабандистами только начинает заниматься… Это у меня с ними первое братание.

– А у пограничников… по части знакомых?.. – продолжал выпытывать Аверьян.

Ярош рассердился:

– У них и спроси! Весь эпизод – в секунды укладывается. А я лежал чуть в стороне, за соседним пеньком. Извини, не успел поинтересоваться…

Аверьяну стало неловко за свои неуместные вопросы.

– У меня еще никакого опыта по работе в экономгруппе.

– Опыт придет, – примирительно сказал Ярош, понимавший, что он излишне погорячился.

Аверьян знал, что с раненым надо бы поделикатнее… Словом, думать, прежде чем спрашивать.

– На погранзаставу-то как вы попали? Ехали ведь в погранотряд.

– Умный стороной обойдет, а дурной сам наскочит, – пояснил Ярош. Он явно был недоволен собой. – Я уже выборку по журналу сделал, кого задержали из нашего округа с контрабандой. Вдруг звонят с третьей заставы: есть свеженький – Грицько Серый из Белоярова. Привезли его в погранотряд, он и раскололся: мол, на ту сторону ходили вдвоем. По фамилии напарника не знает. Зовут Степаном. Он, Григорий, вернулся, а дружок на чьих-то именинах остался. Уговорил я замнача взять меня на заставу. А там уже и в секрет. – Ярош замотал головой, застонал: – У-у, голова… Мозги расплавились! Тетя Маша, льда!

– Нельзя, родимый, потерпи, а то застудишь голову – дурачком станешь, – ласково уговаривала раненого медсестра. – Вот что, милый, – потребовала она от Сурмача, – не мучай ты его вопросами-допросами, пусть отдыхает.

Но Аверьян не выведал еще самого главного:

– Тарас Семенович, как же вас-то угораздило?

Ярош долго мычал от боли. Аверьян уже решил было, что не услышит ответа, и намерился уходить, но раненый все же собрался с силами.

– Не помню, – прохрипел он. – Меня ударили, я выстрелил. Они шли мимо. Их окликнули. Они и бросились на секрет… А больше ничего не помню…

Сурмач расстался с Ярошем, пообещав проведать его после того, как побывает на заставе.

Той ниточки, с которой начинают разматывать клубок, Аверьян в больнице не нашел. И все же сказать, что ездил сюда напрасно, нельзя. Познакомился со своим сослуживцем. Это раз… И… появилось еще несколько «почему», на которые не было ответа, но найти их нужно было во что бы то ни стало.

Гвоздем в мозгу засело: «Григорий Серый… Контрабандист… Задержан на третьей заставе. Живет в Белоярове… Там же, где и Ольга… Серый?..»

Что-то неуловимо знакомое было в этой фамилии…

* * *

Возвращался в погранотряд – дремал в седле почти всю дорогу: все-таки укатали сивку крутые горки. Его мучил тревожный сон: то на него замахивается прикладом – борода лопатой – контрабандист, то кто-то убегает, оставляя на рыхлом снегу глубокие, словно колодцы, следы…

Но каким бы коротким сон в седле ни был, он согнал острую усталость: в погранотряд Сурмач вернулся собранным, подтянутым. Такое состояние его охватывало каждый раз перед трудной операцией. Он теперь может забыть о еде, об отдыхе и будет всюду думать только о том, что предстоит.

Воскобойников «расчихвостил» окротделовца, как суровый отец блудного сына:

– Я ему завтрак держу, а он – исчез. А ты тут думай разную чертовщину: уехал – сгинул. И коня увел.

Оставив свой пост возле телефона, он отвел Сурмача в столовую и проследил, чтобы тот поел.

– Там, на заставе, тебе окочуриться с голоду тоже не позволят. Я уже позвонил заму по оперработе. Мужик надежный.

Аверьян с благодарностью пожал руку дежурному помощнику.

– «Воскобойников сказал – считай, что сделано!» – процитировал он любимое изречение головастого парня.

Тот удивился:

– А похоже! Посадил бы тебя за аппарат, и там, на заставах, поверили бы: говорит Воскобойников. Голос мой.

На заставу Сурмач с сопровождающим выехали около десяти часов.

Лошади шли шагом, у них под ногами фонтанами взрывалась грязь. Она забрызгивала Аверьяна до самых ушей. Вначале он еще стирал лепки с лица, но вскоре понял, что это бесполезно. Отпустил поводья и ехал, думая все об одном и том же. Прорыв границы… Ярош и погибшие пограничники.

Вдоль узкой лесной дороги – два конника рядом не проедут, – упираясь острыми макушками в низкое ватное небо, стояли сосны. Могучие, степенные, они со снисходительностью мудреца посматривали на все, что делалось у их ног, под их негустой кроной. Время подпалило их бока, а осень навела рыжий глянец. Над соснами и елями времена года не властны. Лес пах хвоей и живицей. Но жило в этом запахе для Аверьяна что-то таинственное, грозящее опасностью.

Он терпеть не мог осени, он всей душой любил пробуждающийся по весне лес. Его тонкие запахи, его призывные голоса заставляли сердце биться в истомном, радостном предчувствии, вселяли огромную, всепобеждающую надежду на свершение необычного, давно желанного…

В родном Донбассе деревья для Сурмача были друзьями: они помогали укрыться от зноя, они кормили вкусными яблоками и вишнями, грушами и абрикосами. А здесь, в этом сумрачном осеннем лесу, деревья помогали бандитам и контрабандистам. Это они укрыли от глаз пограничников нападающих, это они помогли скрыться убийцам…

На третьей заставе

Застава номер три.

В продолговатой комнате – Ленинском уголке – стоят рядом два гроба, обитых кумачом, обвитых черными лентами. Пахнет хвоей и живицей, как в лесу.

Застава – в трауре, застава сегодня хоронит своих героев…

Почтить память и разобраться в происшествии, которое привело к их гибели, приехало начальство из погранотряда, из полка, из губотдела ГПУ…

Сопровождающий, видя такое дело, забрал коня и подался восвояси, дав ему напоследок добрый совет.

– Подождите малость, – сказал он Сурмачу. – Вы тут – чужой, а на чужого на погранзаставе обязательно обратят внимание и спросят: кто таков и по какому праву на территории.

Сопровождающий красноармеец оказался пророком. Пока Сурмач искал, к кому бы обратиться, все от него отнекивались: «Подождите!», «Не до вас!», «Вы что, не видите, чем все заняты?». Но стоило ему присесть на деревянные ступеньки, ведущие в помещение штаба, как перед ним появился пограничник в желтоватом полушубке, заеложенном на локтях, словно бы его владелец постоянно ползал по-пластунски. Широкий ремень располовинил его по талии. Он встал уверенно, по-хозяйски, ноги чуть пошире плеч, втоптался в землю. Вот так основательно ладятся, прежде чем рубануть по сучкастому полену. Показал на Аверьяна коротким сильным пальцем и решительно, словно бы произносил приговор, не подлежащий обжалованию, сказал:

– Воскобойников дважды уже звонил. Приметы сходятся: в кожанке командира бронепоезда, который всю гражданскую тер ее по узким люкам и неудобным переходам, маузер – трофейный, ремень засупонен до предела, сапоги каши просят. И если молчит, то брови друг о друга на переносице бьются, и хмуринка – через весь лоб свальной бороздой… Значит, Сурмач из окротдела.

Аверьян невольно посмотрел на свои сапоги. Действительно, они изрядно потрудились. И если бы к ним относиться по-людски, то следовало подбить подметки да и латку пришить: протер почти насквозь самодельное шевро бугристый мизинец правой ноги.

Пограничник в полушубке представился:

– Свавилов. – Он, видимо, официальным, уставным отношениям предпочитал простоту, которая ведет к взаимному доверию. – Павел, – назвал он имя. – Зайдем ко мне, потолкуем.

Свавилов открыл дверь, пропустил гостя. Сорвал с себя надоевшую фуражку, тряхнул головой. Получив свободу, озорно рассыпались длинные, словно бы из вымоченного льна, волосы. Свавилов – типичный русский парень из какой-нибудь северной губернии: лицо – клинышком, глаза небольшие, зеленовато-голубые, с открытым, приветливым взглядом.

Пододвинул окротделовцу стул, сам плюхнулся на другой, привычно подтолкнув ножку носком сапога. Ловко это у него вышло.

– Как наш-то работник попал в секрет? – поинтересовался Аверьян.

– Я перестарался. С Турчиновским окротделом мы постоянно контачим: то они нам полезные сведения принесут, то мы им работенку подбросим… А накануне мы тут у себя задержали одного… Возвращался.

– Григория Серого? – уточнил Сурмач.

– Он, – подтвердил замнач. – На допросе проговорился, что на ту сторону уходил с каким-то Степаном. А по имеющимся сведениям, в районе заставы через границу челноком ходит один из белояровских. Ну я и поставил на тропе самых надежных ребят. Из погранотряда приехал ваш Ярош. Просится: «Пустите в секрет, авось пригожусь: половину белояровских в лицо знаю». Я клюнул на это. Само собою, проинструктировал окротделовца… Ярош – работник со стажем, по части засад и секретов сам любому инструктаж выдаст. Но ждали одного, а их шло на прорыв до десятка. Словом, мы караулили лису, а напоролись на медведя…

Свавилов был откровенен, и это вызывало в Сурмаче чувство доверия.

– Уж очень зло разделались с секретом, – высказал он мысль, которая давно тревожила его.

– Ребята там были цепкие. Иващенко – бывший конармеец, на границе с первого дня. Куцый против него – новичок, но тоже второй год на заставе. У каждого не по одному задержанию. От таких не отвертишься, – пояснил Свавилов. – Вот с ними и разделались.

– Такие опытные, а… позволили, чтобы с ними разделались, – усомнился Аверьян в характеристике.

– Что уж упрекать погибших! – вздохнул Свавилов.

Аверьян и не думал упрекать, просто он увидел в этом нечто особенное, необъяснимое для себя: опытные пограничники, хваткие чекисты – и попали впросак. Один Ярош чего стоит! Трое лежали в засаде. Не в открытом поле, а в засаде! И все трое пострадали. Контрабандисты атаковали, они должны были понести более ощутимые потери… И всего один убитый. Разве что остальных убитых и раненых унесли с собою, а этого, последнего, не сумели. Но тогда – почему? Что помешало? Секрет перестреляли, застава по тревоге только поднималась… А контрабандисты оставили, можно сказать, «свидетеля». Убитого опознают, потянется ниточка…

– Как там получилось, – продолжал Свавилов, – мы сейчас можем лишь гадать. Разве что Тарас Степанович, очухавшись, прольет свет.

– Был я у него в больнице, спрашивал. Толком ничего не помнит: все дело в секунды уложилось, а кроме того, саданули его прикладом, ну и поотшибло память.

– Прикладом? – удивился Свавилов. – Это он сам сказал?

Аверьян смутился. «Насчет приклада…» Уверовал в слова медсестры. Но она так убедительно говорила: «Не с размаха, мол, ударили, а ткнули – размахнуться не было возможности».

– Нет, не сам… Медсестра определила.

– А… Тогда считай, что это пока не факт. С карабинами и винтовками могут быть лишь бывшие петлюровцы… А по имеющимся у меня сведениям, в районе нашей заставы таких гостей пока не наблюдается.

– Значит, сведения не точные, – предположил Сурмач.

Свавилов прищурил глаза, посмотрел на окротделовца долгим взглядом и ничего не ответил на это.

– Сейчас покажу заключение врача… Но там об ударе прикладом, по-моему, ни слова. Впрочем, Яроша почти сразу увезли, оказали первую помощь – и на тачанку.

Действительно, о ранении окротделовца в медицинском акте была всего одна фраза: «Тяжелое ранение в голову». А вот об убитых – подробнее. Оказывается, одного из пограничников убили выстрелом в упор, в затылок, даже волосы обгорели, завились от огня. А второго – в лицо. Пуля вошла в подбородок и вышла в затылок.

– Выходит, в этого, второго, стрелял лежачий? – удивился Сурмач. – Пограничник нападал, атаковал, а контрабандист сидел или лежал на спине и отстреливался?!

– А я на это не обратил внимания, – признался Свавилов.

Они с разных точек смотрели на происшествие. Для заместителя начальника погранзаставы случай прорыва границы был рядовым явлением. Необычное для него заключалось в том, что, прорывая границу, контрабандисты уничтожили секрет (двух убили, а одного, случайно там оказавшегося, тяжело ранили). Для него инцидент на этом в основном и заканчивался. Конечно, в случившемся можно усмотреть и его, Свавилова, личные упущения. Но кто от подобного застрахован? Граница беспокойная, всего можно ожидать…

Для окротделовца, не искушенного в делах пограничников, прорыв границы и гибель людей представляли одно целое. На этом событии главное для него лишь начиналось. Теперь ему предстояло как можно больше собрать на месте происшествия фактов и так их выстроить, чтобы они повели по следам исчезнувших в глубине территории контрабандистов.

– Нельзя ли глянуть на место, где все стряслось? – спросил Сурмач.

Свавилов поморщился:

– Граница… За каждым нашим шагом с той стороны наблюдают. – А потом вдруг согласился: – Добро, сегодня у нас тут людно, да и секрет в глубине. Сам я пойти не смогу, дам в сопровождающие толкового парня, Леонида Тарасова. Когда началась катавасия, он со своим отделением первым прибежал на место происшествия. Но никого из живых не застал.

Леонид Тарасов был угрюмым и неразговорчивым. На голову выше Сурмача и в плечах пошире раза в полтора. Посматривает на окротделовца в кожаной куртке с явным недоверием.

– Покажешь секрет, – сказал ему Свавилов.

А он – бука букою:

– Не положено посторонним… Тут граница, а не сенная площадь.

– Р-разговор-р-чики! Тарасов! – прикрикнул на него незлобиво замнач и уже совсем иным тоном досказал: – Леня, тех, кто прорвался, надо найти.

– Пусть ищут… в своем округе… А на границе тех, кто убил Иващенко и Куцого, уже нет.

– Тарасов! – повысил голос командир. – Покажешь уполномоченному окротдела место происшествия и ответишь на все вопросы. А по возвращении – доложишь.

«Ну и тип!» – подумал Аверьян, испытывая взаимную неприязнь.

Свавилов, поняв, что из этих двоих не получится побратимов, решил:

– Для пользы дела – и я побываю на месте.

Они отправились втроем.

Опять все тот же лес. Но теперь Аверьян присматривался к каждому деревцу. Сосны-великаны стояли редко. Идущего человека в таком лесу видно издали.

«Впрочем, это днем. А ночью?»

– Ночью видно хуже, зато слышно лучше. Снег, выпавший неделю назад, превратился в болото, чавкает под ногами, – пояснил Свавилов.

– Почему же в таком случае прорывавшиеся сумели подойти к секрету впритык? Пограничники не дремали?

Тарасов мгновенно рассердился:

– Если и дремали, то за компанию с вашим окротделовцем!

– Наши встретили их на подходе, – примиряюще начал рассказывать Свавилов. – Убитый контрабандист лежал метрах в двадцати от секрета. Так, Леня?

Тот кивнул: мол, все именно так.

– Иващенко с Тарасовым – давнишние друзья: в Конной армии служили. И на границу их судьба вместе завела. Переживает.

Вот теперь Сурмач этого бирюка начал понимать. Но все равно чувство неприязни осталось.

– Контрабандиста уложили – убегал, что ли?

– Нет, пуля встретила, – буркнул Тарасов. – В грудь, под левый сосок.

Секрет – это два огромных пня метрах в пяти друг от друга. Присев сначала за один, а потом за другой, Сурмач осмотрел подходы и по достоинству оценил прозорливость тех, кто выбирал место для засады.

– Да, обзор – вся округа как на ладони. Застать врасплох сидящих в секрете невозможно. – И это была оценка работы командира отделения Леонида Тарасова. – Отделённый, – обратился Аверьян к угрюмому пограничнику, стараясь втянуть его в свое дело, – я лягу в секрет, а ты пройдись «контрабандистом». Только осторожничай. Сможешь?

Тарасов не спешил откликаться на просьбу окротделовца, который принес с собой новые хлопоты. Но Свавилов притронулся к рукаву его шинели:

– Леонид! Для пользы дела.

И Тарасов отправился топтать тропу, по которой шли прорывавшиеся.

Аверьян лег в снег. Рука пробила остекленевшую корочку и попала в холодную жижу. «Как же ребята в секрете в этой мокрой стуже – всю ночь? Грелись поди… Вставали, на ладошки хукали. Уж не таким ли способом себя и обнаружили?»

Но говорить пограничникам о своих догадках не стал.

Из-за пенька было видно, как от сосны к сосне перебегает пограничник. Чавкал под сапогами жидкий снег. У земли все звуки усиливались, становились четче, приобретал свой характер и голос. «А ночью – хуже видно, но лучше слышно…»

Когда Тарасов подошел к тому месту, где был убит контрабандист, Аверьян крикнул:

– Стой! Руки вверх!

Пограничник прыгнул за ближайшую сосну.

Сурмач подумал, что если бы держал прорывавшегося на мушке, то успел бы выстрелить.

Аверьян встал, отряхнул с куртки и штанов липкий снег.

– Если бы каждый из наших сделал по прицельному выстрелу, и то троих бы положили. Невозможно промазать из винтовки, если стреляешь лежа, с упора, а цель в пятнадцати – двадцати метрах.

Свавилов хмыкнул неопределенно, ткнул пальцем в козырек фуражки, сдвинул ее чуть на затылок. И сразу стал похож на сельского сорванца.

– Невозможно, – согласился он. – Тем более Иващенко был на заставе лучшим стрелком, а Куцый все упражнения по стрельбе выполнял на «хорошо» и «отлично». Как, Леонид Иванович, – обратился не без подспудного смысла замнач к командиру отделения, с которым они, по всему, были большими приятелями.

– Закавыка! – пробормотал тот, как бы заново озирая место происшествия.

– А закавыка в том, – высказал Аверьян свою догадку, – что прорывавшихся было две группы: одна отвлекала внимание сидевших в секрете, а вторая напала на них сзади.

Тарасов закрутил в досаде головой: «Нет и нет!»

– Чтоб обойти секрет, надо знать, что он есть и где именно.

– Знали! – стоял на своем Сурмач.

Молчун Тарасов взорвался. От возмущения не может найти подходящих слов, несет какую-то околесицу.

– Пока посторонних на границе не было, про наши секреты контрабандистам и на ум не приходило.

«Вон куда он гнет! Камешек – в Яроша, а второй, поувесистее, в Сурмача».

Свавилов тоже не согласился с окротделовцем.

– Никто, кроме меня да Тарасова, о секрете не знал. Я его замыслил. Начал разбираться в оперативных сведениях. Идет контрабандист. Челнок. Опытный, от удачи пообнаглевший. Границу переходит, как коридор в собственном доме. Такой за семь верст киселя хлебать не станет, постарается перед самым нашим носом пройти. Я пять постов дополнительных и выставил. Является командир отделения ко мне на развод. Я ему: «Пост номер два – Иващенко и Куцый. Выставляй». И он повел. Просочиться за пределы заставы сведения о секрете не могли: времени на это не было.

– А секрет был атакован с двух сторон! – стоял на своем Сурмач.

Пограничники переглянулись. Свавилов подергал себя за мочку уха.

– Леонид Иванович, как ты считаешь?

– Я уже сосчитал… убитых. Пограничный секрет – не сенной базар, куда доступ для всякого.

Он был упрям и объяснял все случившееся одним: в секрете был посторонний.

– Как лежали пограничники и окротделовец? – спросил Сурмач командира отделения.

Медлительный Леонид Тарасов долго присматривался к месту происшествия, потом ответил:

– Иващенко так и присох к винтовке за пеньком.

– Иващенко, это которого в затылок? – переспросил Аверьян.

– Да. Он и свалил контрабандиста на подходе. А Куцый… Куцый почему-то лежал на Иващенко, лицом вверх, – вспомнил и удивился при этом Тарасов. – Видимо, пятился, запнулся и упал.

– Что его подняло из-за своего пенька? – выспрашивал Аверьян. – Он же был дальше от нападающих, чем Иващенко?

– Ну, дальше… – вконец растерялся Тарасов, чувствуя, что его припирают какими-то непонятными ему фактами.

– Где была винтовка Куцого?

– У пенька, за которым он был в секрете.

Сурмача поразила догадка: «Яроша ударил прикладом Куцый!» Но он понимал, как это должно прозвучать, и хотел, чтобы пограничники самостоятельно пришли к тому же выводу.

– А как лежал окротделовец?

– Тоже на спине… Я подбежал – кровь из разбитой головы хлещет – снег вокруг потемнел.

– Могли его садануть контрабандисты? Вырвали у Куцого винтовку… – вел Аверьян расспросы в нужную ему сторону.

В разговор ввязался посуровевший Свавилов. Маленькие глазки заискрились синими холодными зарницами. Он понял, к чему клонит Сурмач, постарался быть объективным.

– Контрабандист привык к пистолету. Отбирать винтовку у пограничника – на это нужно время. А тут мгновение цена жизни и свободе. Расстрелять патроны им было некогда… Так что… – Но его мысль билась о другое. И это «другое» было чудовищным. Он восстал: – Да не мог Куцый, не мог!

– Чего не мог? – притворился Сурмач непонимающим.

– Ударить окротделовца прикладом, – чеканя каждое слово, произнес замнач. – Во имя чего?

И Сурмач понял, что приобрел в лице Свавилова недоброжелателя. Но Аверьяном уже владело упоение исследователя: «А что? А как? А почему именно так?»

Свавилов колупнул носком сапога снег, поддав его, словно детский мячик. Руки в карманах полушубка. Поелозил на месте, как бы вдавливаясь в землю. Почмокал недовольно губами, выражая всем этим высшую степень возмущения.

– Как это ловко получается: мы здесь, на границе, «выращиваем» шпионов, «пестуем» диверсантов, а вы, территориальники, у себя в округах их вылавливаете.

«Ну, чего он лезет в бутылку! – с сожалением подумал Аверьян. – И неглупый человек…»

– Я за Куцого ручаюсь головой! – резко, словно бы и в самом деле отдавал голову, чиркнул Тарасов ребром мясистой ладони по бугру кадыка. – Два года с ним хлеб-соль делили… Тут у нас человек раскрывается…

Аверьян получил разрешение осмотреть убитого контрабандиста. Ему помогал Свавилов.