ЧП на третьей заставе

Она даже хотела расстегнуть на куртке Аверьяна пуговицы. Он легонечко взял девичьи руки в свои… Мягкие, нежные… Заглянул в глаза, на дне которых жила радость и… какое-то второе, непонятное для Сурмача чувство. Не оно ли развело их в прошлый раз? Но нет, теперь Аверьян не позволит ему взять верх над Ольгой, над собою…

Отстранил девичьи руки, повернулся к Петьке:

– А знаешь, какая она замечательная! И отчаянная: жизнь мне спасла.

– Чё ж тогда у сквалыги живет? – удивился Петька.

– Людмила Петровна – хорошая женщина. И меня любит, – вступилась Ольга за тетку, невольно глянув на свою юбку из польской шерсти и на башмаки на высоком каблуке.

Девушке очень хотелось, чтобы Володя и его дружок поверили ей, сменив враждебное отношение к тетке на уважительное.

«Черт разберет эту самую Людмилу Петровну, – подумал Сурмач в тот момент. – Может, Петька подзагнул? Ну, обносил он с такими же сорванцами сады. Кому это понравится? Приняла хозяйка меры. А ему не по нутру».

Но вот начала Ольга припасать на стол, и вновь смутное чувство настороженности вернулось к Сурмачу. Акушерка жила по-буржуйски, а в представлении Аверьяна это было равнозначно преступлению.

Ольга сидела за столом торжественная, чинная и счастливая. Она все уговаривала:

– Ешьте, ешьте… Может, Володя, вам спирту налить?

И только теперь Аверьян понял: за время, что они не видались, Оленька заметно изменилась. И повзрослела, и похорошела… Но вместе с тем в ней появилось что-то чужое, наверное, от этого каменного, похожего на старинную крепость дома, от ее хозяйки, которую Аверьян еще не знал, но уже ненавидел. Акушерка Братунь была из чужого ему мира, это она подменила в Оленьке то, за что он когда-то полюбил девушку…

Впрочем, Ольга не замечала за собою никаких перемен, она была счастлива тем, что ее Володя сидит за одним столом с нею, ест и пьет то, что она подала ему.

– Я тебя искал, искал, – сказал вдруг он.

Она засмущалась, улыбнулась.

– Хочешь, с собой заберу?

– Так сразу?! – растерялась она. – Людмила Петровна не позволит… И… без венца…

Аверьян опять уловил в девичьих глазах всплеск тревоги. «Откуда она?»

– Я еще приеду! – заявил он, уходя.

А она верила и не верила, надеялась и боялась. И разревелась бы, стоя с Володей у калитки, если бы за ними не наблюдали внимательные, злые глаза уличного оборвыша Петьки.

* * *

– Который час? Застанем кого в милиции? – спросил Сурмач своего спутника.

– Дядя Вася там днюет и ночует, – рассудительно ответил тот. – Мамка легкие поморозила, в пургу ее чуть не замело. Так я покамест за нее…

Мальчишка все больше нравился Аверьяну своей независимостью, взятой у суровой, голодной жизни. Он не унывал, он чувствовал себя превосходно на улицах ночного города.

– Видать, ты не из местных? По говору чую.

– Донбассовский, – степенно пояснил Петька.

– Земляки! – обрадовался Аверьян.

В милиции, как и предсказывал Петька, кроме дежурного, никого не было. Да и тот дремал, растянувшись на лавке возле печки.

Дяде Васе за сорок, пожалуй, даже ближе к пятидесяти. Вялый, неторопливый. Спустил ноги с лавки, попал прямо в ботинки. Сел, закурил:

– Все наши в отлучке. Из шестерых – четверо по селам разъехались. Начальник приболел. А я здесь. Можем и взять спекулянтов.

Тут в разговор ввязался Петька. Он весь нахохлился, взъерепенился.

– Да ты, дядя Вася, понимаешь, про што лопочешь? Он один всех базарных горлохватов возьмет! Чхать они на тебя одного хотят.

– Тоже мне – чекист. Твое дело третье – помалкивай, пока не спросят, – без злости ответил пареньку дежурный. Видимо, у него с Петькой была давняя дружба, которая разрешала забыть разницу в годах. – Отдыхай до утра, – посоветовал он Сурмачу. – Наш Матвей Кириллыч к пяти будет… Всегда к пяти приходит, аккуратный мужик.

Аверьяну оставалось только ждать.

Петька принес дров, подложил в печку. Зашипели, затрещали сырые полешки.

– Вы дрыхните, а я пока полы подотру, – решил он, пододвигая к теплой стенке широкий стол. – Уместимся потом вдвоем, – по-хозяйски распоряжался он. – Сапоги сюда, пусть сохнут, и портянки… А утром… Мы с огольцами тебе поможем, возьмем, как миленьких, твоих спекулей! У меня, знаешь, какие хлопцы! – Он показал большой палец и сделал вид, что присыпает его солью.

Петька скинул дурацкий салоп и остался в стеганой душегрейке, надетой на полосатую рубашку-зебру, именуемую гордо «тельняшкой». Взял с припечка железное ведро, обмакнул в воду палец. «Нагрелась!» – остался он доволен результатом исследования. Принес из сенцов старый мешок – тряпку.

– А ну, по лавкам! Не мешай рабочему люду!

Ошибка по необходимости

Начальник милиции, Матвей Кириллович, появился в пять. Аверьян с Петькой спали, а дежурный дядя Вася растапливал потухшую было печурку. Он разгреб золу. Под нею еще сохранился жар. Встал перед печкой на колени и начал раздувать угли, подсовывая небольшие полоски березовой коры.

Матвей Кириллович, болезненного вида, с широкими синюшными подглазинами мужик, совершенно лысый (как тещино колено – сказали бы в Донбассе), сидел рядом с дежурным на корточках, подавая кору, и рассказывал про житье-бытье Белоярской милиции. Хотя его повесть была жалобной, Матвей Кириллович в действительности не плакался.

– Людей – раз-два и обчелся, а район поболее иной державы, к примеру Люксембурга или Монако. Есть такие: две улицы, три переулка, четыре дома по пять жильцов, а уже княжество. Словом, разослал я свое войско по селам. Но если что срочное, можем кликнуть комсомольцев и коммунистов с сахарного. Я всегда за помощью – к ним. Толковые хлопцы, сообразительные.

– Мы их позовем непременно, – согласился Сурмач, – но вначале надо присмотреться, кого брать и с чем. С пустыми руками возьмешь – в дураках окажешься. Так что пошастаем по базару, приценимся, что и почем. Тут я возлагаю надежду на Демченко. Он их всех знает и ненавидит, а они от него не очень-то таятся: обнаглели.

Чтобы не привлекать ненужного внимания к Демченко, Сурмач решил встретиться с ним не у базара, а здесь, в милиции, и послал, пока еще было темно, за фотографом Петьку.

Демченко пришел почти сразу. Армейские сапоги начищены до блеска, короткое «интеллигентское» пальто с бархатным воротничком в обтяжку, фуражка с лаковым козырьком. Выбрит до синевы. Хоть сейчас под венец. Вошел, присел к столу. Помалкивает, ждет, что скажут, что спросят. Скромный, но знающий себе цену.

– С чего начнем? – спросил Аверьян.

– Потолкайтесь там, где махорка, – посоветовал Демченко. – Я подойду. С кем заговорю, тот вам и нужен. Только у них при себе настоящего товара нет, так, крохи, напоказ. А склад где-то в ином месте.

– А много их?

– Да как считать… Есть и наводчики, есть барышники, а есть хозяева… И потом день на день не приходится. Но с десяток таких коренных, пожалуй, наберется.

– Время дорого, – пояснил Сурмач. Он думал о тех, кто прорвал границу и уничтожил секрет третьей заставы.

– Поручите Петьке, – предложил Демченко. – Он со своими архаровцами все устроит как нельзя лучше. Они на ноги шустрые и в любую щелку пролезут – комар носа не подточит.

Петька прижался спиной к печке, не спускает с чекиста настороженных глаз: «Поверит? Не поверит? А если поверит, то доверит ли такое?»

У каждого из нас бывает минута, когда на вопрос всей жизни надо ответить «или-или». Вот и для Петьки в тот момент…

Аверьян почувствовал: откажи он умному, шустрому беспризорнику – вмиг умрет та настоящая мужская дружба, которая родилась у них минувшей ночью.

– Подумаем, – ответил он фотографу.

Проводив Демченко, Сурмач вернулся и еще раз глянул на Петьку. Тот так и застыл в своей неудобной позе, прижавшись ладошками и спиной к теплой печке. Ждет.

«А почему бы и не привлечь этого воспитанника улицы к настоящему? Пусть приучается защищать советскую власть, пусть вызревает в нем классовая ненависть к врагам революции».

Сурмач кивнул Петьке: «Подойди». Тот шагнул к чекисту. От внутреннего напряжения взволнованный парнишка даже побледнел.

– Дело не шуточное, – предупредил его Аверьян.

– Сам знаю, – буркнул тот.

Получая задание, Петька был необычайно серьезен. Посуровел взгляд, исчезло с лица ухарское выражение, он как-то весь подтянулся.