В тихих омутах. Промышленное загрязнение и рождение российской экологической политики (1871–1931)

В 1980‑е и 1990‑е годы ученым по-прежнему приходилось констатировать, что промышленное загрязнение является наименее изученным следствием промышленного переворота. Потребовалось время, чтобы промышленные отходы смогли в трудах историков получить свою независимость от общей группы городских нечистот и занять важное место в числе феноменов, повлиявших на становление урбанизированных обществ XIX столетия. Во многом это стало возможным благодаря трудам Джоэла Тарра и Мартина Мелоси по городской истории: токсичные заводские стоки стали в них предметом особого изучения и получили собственную агентность. Это был непростой шаг, поскольку, как показал Тарр, промышленное загрязнение долго игнорировалось не только историками, но и современниками промышленного переворота, которые были в большей степени обеспокоены распространением органических отходов и инфекционных заболеваний, нежели малоизученным токсическим эффектом заводских нечистот. Тем не менее разница между этими двумя видами загрязнения – бытовым и промышленным – была высока не только с химической, но и с социальной точки зрения. Если первое производилось разношерстной массой горожан, каждый из которых вносил свой скромный вклад в ухудшение состояния городской среды, то второе, как правило, имело ограниченный круг влиятельных виновников и представляло собой издержку экономического прогресса. Именно заводские, а не городские отбросы в эпоху промышленного переворота заложили основы того, что впоследствии стало, по словам Мартина Мелоси, «фундаментальной дилеммой ХХ столетия»: следует ли пересмотреть экономическое будущее, формируемое рядом краткосрочных целей, с тем чтобы оно включало менее конечный и, возможно, менее ясный результат, определяемый вниманием к экологическим издержкам?

Этот вопрос стал одним из общих мест в последующих работах, которые рассматривали промышленное загрязнение в XIX столетии не в качестве дополнения к сюжетам об истории рек, городов или институтов, а как главную действующую силу. Уделив внимание отдельным небольшим территориям или отраслям промышленности, европейские историки переключились на более масштабные исследования, поместив проблему борьбы с экологическими издержками промышленного производства в широкий национальный или сравнительный контекст. Способность промышленного загрязнения провоцировать и поддерживать широкие дебаты о необходимости охраны окружающей среды играет важную роль в книге немецкого историка Френка Уэкёттера, посвященной становлению экологической политики в Германии и США. Уэкёттер рассматривает историю борьбы с загрязнением в первую очередь как историю особых национальных практик его регулирования, которые воплощались в специализированных институтах. Несколько иного подхода придерживается французская исследовательница Женевьева Массар-Гильбо: ее работа охватывает все долгое XIX столетие с 1789‑го по 1914 год и хронологически ведет отсчет с тех времен, когда представления о промышленном загрязнении еще не были сформированы. По этой причине создаваемый ею нарратив об истории загрязнения во Франции – это в значительной степени повествование о меняющихся представлениях о нем, которые эволюционировали от эмпирически ощущаемой «неприятности» (nuisance) до установленных законом и наукой предельных норм. Эта эволюция происходила на фоне широких общественных дискуссий о важности экономического прогресса, охраны здоровья людей и частной собственности, в которой участвовали группы с противоположными интересами. Тома Ле Ру, чьи труды значительно дополнили французскую историографию вопроса, сходится с Массар-Гильбо в том, что история загрязнения не всегда была историей успешной борьбы: статус «грязных производств» значительно зависел от исторического контекста, и в определенные периоды его хозяевам удавалось добиться права продолжать свою деятельность во имя национального прогресса, не обременяя себя суровыми санитарными ограничениями. Как и во Франции, многие жители викторианской Великобритании считали дым символом прогресса и благосостояния, что осложняло первые попытки установления контроля над загрязнением воздуха.

Многочисленные исследования по истории промышленного загрязнения в разных контекстах, регионах и в разные эпохи имели кумулятивный эффект, заложив устойчивый тренд к антропологизации подходов к его изучению – прежде всего к рассмотрению загрязнения как общественного и культурного, а не только физического феномена. Если ранее загрязнение рассматривалось как малоизученный и неведомый, но вполне реальный, измеримый и объективно существующий элемент окружающей действительности, то последние исследования анализируют его под несколько иным углом. Их фокус в значительной степени смещается с истории попыток изучить загрязнение, найти его источник и установить контроль над ним к истории представлений об экономическом прогрессе и тех его экологических последствиях, которые можно считать допустимыми. По утверждению Питера Торсхейма, измерить уровень загрязнения окружающей среды в историческом прошлом с помощью абсолютных величин невозможно, поскольку само понятие загрязнения существует тысячелетиями и присутствует во всех культурах, но его содержание меняется в зависимости от времени и места. То, что в одном контексте воспринималось как загрязнение, в другом могло не считаться таковым, поскольку представления о загрязнении, как и представления о природе, являются продуктами культуры. Франсуа Жарриж и Тома Ле Ру, соавторы первого труда по глобальной истории промышленного загрязнения, показывают его глубокую эволюцию не только с точки зрения материальной составляющей, трансформировавшейся вместе с появлением новых и отмиранием старых технологий, но и с точки зрения культуры, которая также не могла оставаться неизменной под воздействием индустриализации. Промышленное загрязнение не было внешней силой, извне вторгавшейся в жизнь общества: оно производилось им самим, зависело от него и напрямую проистекало из сложившегося социального порядка.

Российская империя отличалась от многих европейских стран не только обширностью, но и неоднородностью своего пространства. Крупные промышленные регионы Урала соседствовали здесь с неосвоенными таежными просторами Сибири, южные аграрные территории – с крупнейшими нефтяными месторождениями. Тем не менее Россия оставалась гиперцентрализованным автократическим государством с единым центром в Санкт-Петербурге. Способна ли была эта континентальная империя выработать единые подходы в экологической политике, которые соблюдались бы в равной мере на всей ее территории, от полярного круга до засушливых южных пустынь? Насколько она была близка к достижению этой задачи в 1917 году, когда революция прервала эволюционное развитие всех элементов имперской политической системы? Резкая смена капиталистического уклада на социалистический также открывает широкий простор для сравнений, позволяя увидеть, как российское общество реагировало на экологические издержки индустриализации в дореволюционное время и что изменилось после того, как новая советская власть провозгласила отмену частной собственности и национализацию предприятий. Наконец, включение опыта Российской империи в контекст борьбы с промышленным загрязнением в Европе XIX столетия позволит ответить на вопрос о том, насколько успешной была Россия в деле формирования собственной экологической политики, была ли она способна генерировать инновации в этой области или оставалась страной-«реципиентом».

На основе моей собственной работы с историческими источниками я покажу, что в пореформенной России борьба с промышленным загрязнением оставалась в значительной степени региональным явлением: в этой области инновации распространялись отнюдь не только из столицы к окраинам (российский историографический аналог принципа «from the West to the rest»), но, напротив, часто возникали как ответ на сугубо местные экологические проблемы. И хотя многочисленные проекты выработки общеимперских правил и стандартов очистки фабричных сточных вод, за редким исключением, не давали результата, Россия все же демонстрировала неожиданные успехи в устранении промышленного загрязнения на местах. Автократический стиль управления, который сложился здесь задолго до советских времен, приводил к тому, что определяющее значение в решении связанных с загрязнением конфликтов имели не принципы частной собственности, свободы рынка или протоэкологические ценности, а приоритеты государственной власти, которые зависели от многих факторов и значительно варьировались в зависимости от исторического контекста. Исключения из этого правила были связаны по большей части с деятельностью созданного в ходе реформ Александра II местного самоуправления и реформированной судебной системы. Во многом именно благодаря импульсу к самоорганизации дореволюционные ведомства, представительные институты и добровольные ассоциации смогли сообща выработать принципы и институты, которые выстояли в политических потрясениях 1917 года и легли в основу раннесоветской системы борьбы с загрязнением водоемов.

Заметки о методологии

Чтобы лучше понять особенности становления контроля над промышленным загрязнением в России, я использую три ключевые методологические рамки: культуральный подход к промышленному загрязнению, метод региональных кейсов и агентность материи в истории общества.

Первый проистекает главным образом из подхода Мэри Дуглас к рассмотрению грязи (в широком смысле этого слова) как «материи не на месте», изложенного ею в книге «Чистота и опасность». Этот подход неразрывно связывает загрязнение с общественным строем и культурной средой, сложившимися в данном историческом контексте. Определяющей характеристикой загрязнения в этом случае становится не степень его токсичности и не химический состав, но угроза, которую оно несет для общественного порядка, экономических практик и устоявшихся культурных норм. Ключевую роль здесь играет условная граница, при нарушении которой материя маркируется как загрязнение: ее могут обозначать пределы населенных пунктов, жилищ, человеческого тела, временной период или порог органов чувств, от которого зависит степень переносимости запаха или вкуса. В терминах Мишеля Фуко, контроль за нарушением этих границ может иметь форму сепарации или сегментации. Устранить загрязнение не обязательно означает уничтожить материю или избавить ее от вредных свойств: ее можно вывести за пределы определенного пространства – города, реки, деревни – или отвести ей сегмент пространства, в котором наличие загрязнения будет считаться допустимым (утилизационные полигоны, промышленные зоны, рабочие кварталы). В такой перспективе социальное измерение промышленного загрязнения становится еще более важным и приобретает прямую взаимосвязь с экологической справедливостью: устраняя фабричные нечистоты методом их исключения из охраняемого пространства (что было весьма распространенной практикой не только в XIX столетии), ответственные лица часто перекладывали издержки с привилегированных на наименее защищенные слои общества.

Помимо социального, загрязнение имеет важное пространственное измерение. История борьбы с ним – во многом также история взаимодействия между центром и периферией: последняя была вынуждена принимать в себя все то «нечистое», что исключалось из жизни центральных областей. Иными словами, перед нами история локального воплощения глобальных процессов: хотя многие научные идеи и практические подходы в области контроля над загрязнением имели всемирное значение, они должны были быть сначала поняты и воплощены на местах. Дихотомии центрального и периферийного, глобального и локального особенно важны для России, обширной и при этом чрезмерно централизованной страны. Как будет видно в дальнейшем, необходимость выработки системной экологической политики в отношении загрязнения окружающей среды в Российской империи проистекала в первую очередь из потребности в урегулировании местных конфликтов – их аналоги в Москве и Санкт-Петербурге решались с помощью введения особых правил для двух столиц, что соответствовало их статусу, в то время как локальные случаи актуализировали идею разработки общих правил для всей империи. В этой связи большое значение в настоящем исследовании имеет региональный подход. Вслед за российским историком Афанасием Щаповым я буду рассматривать историю России как историю регионов: они выступят не столько в качестве безмолвных объектов управления, сколько в качестве акторов, способных оказывать заметное влияние на национальную повестку.

В основе книги лежит ряд наиболее значимых региональных кейсов, избранных для изучения по трем ключевым параметрам. Во-первых, согласно культуральному подходу к загрязнению, важен не сам по себе факт его присутствия в окружающей среде, а ответ на него со стороны общества. Территории с наивысшим уровнем промышленного загрязнения рек и озер далеко не всегда становились центрами инноваций в области контроля над ним. Довольно часто загрязнение водоемов не вызывало крупных конфликтов там, где его уровень был особенно высок и где их следовало ожидать в первую очередь (например, на промышленном Урале или в Иваново-Вознесенске), и наоборот: серьезные протесты нередко случались по причине гораздо более умеренного загрязнения источников воды. Во-вторых, примеры из разных городов и губерний России, удаленных на значительные расстояния друг от друга, позволяют обеспечить контекстуализацию, столь необходимую для понимания способов и механизмов решения конфликтов вокруг фабричных сточных вод. Географический разброс рассматриваемых территорий соответствует широте и культурному разнообразию Российской империи, что необходимо для изучения борьбы с загрязнением в национальных масштабах. И в-третьих, выбор кейсов для детального изучения не в последнюю очередь обусловлен практикой исторического исследования, в том числе наличием и доступностью источников, которые позволяют осветить конфликты с разных сторон, показав особенности взаимодействия между всеми вовлеченными в них сторонами: гражданами, чиновниками, учеными-экспертами и промышленниками.

Каждый из кейсов, выбранных для подробного изучения, играет свою роль в исследовании. Анализируя их, легко увидеть специфику каждого конфликта, но также нетрудно заметить общие темы, персонажей и институты, которые принимали участие в их разрешении. Загрязнение Волги нефтью было первым случаем в российской истории, когда загрязнение затронуло сразу несколько губерний и крупных городов. Это стало испытанием для горизонтальных межрегиональных структур – добровольных ассоциаций, которые смогли вывести дискуссию на национальный уровень и поспособствовать ее эффективному урегулированию. Борьба против загрязнения реки Тьмаки в Твери – яркая иллюстрация деятельности городской думы, важного института местного самоуправления, который использовал все имеющиеся в его арсенале методы, чтобы противостоять влиятельным промышленникам. Исследуя архивные документы – материалы судебных заседаний, протоколы заседаний городской думы, экспертные отчеты, – можно увидеть, из чего состоял этот арсенал и как он работал на практике. Наконец, загрязнение рек сахарными заводами показывает, как региональные инновации могли трансформировать и совершенствовать государственную политику даже в рамках империи. Сквозь все эти сюжеты просматривается работа ученых-экспертов, которые развивали в России промышленную токсикологию, а также институтов и обществ, участвовавших в создании системной экологической политики.

При этом необходимо уделить внимание и тому актору, который заставлял их взаимодействовать друг с другом в изучаемых разбирательствах, – самой материи. Оценки ее роли в развитии общества имеют крайне широкий диапазон, варьируясь от понимания природы как «внеисторического предмета познания» до экологического детерминизма. Антропологический подход в данном случае защищает от крайних форм исторического материализма: физические свойства загрязнения отнюдь не являлись фактором, всецело определявшим реакцию общества и развитие экологической политики. Тем не менее загрязнение безусловно имело собственную агентность в истории индустриализирующихся обществ. От его характеристик зависело то, какой именно вред промышленные предприятия причиняли окружающей среде, какие социальные группы оказывались в наиболее уязвимом положении и насколько широким был круг пострадавших. Будучи не до конца изученным феноменом, загрязнение могло «действовать» непредсказуемо для современников: отступать, наступать, запускать цепочки негативных последствий, которые было трудно понять с помощью имевшихся в распоряжении теорий. Отсутствие у фабричных отходов собственной злонамеренности в отношении людей не играет в этом случае решающей роли: вне зависимости от него обществу приходилось искать ответы на предложенные вызовы и вырабатывать новые стратегии приспособления к меняющейся ситуации. Основываясь на подходе Джона Мак-Нилла к истории как коэволюционному процессу, включающему общество и природу, Энди Бруно предлагает рассматривать «грязь истории» как недетерминированный актор, не приписывая ей самостоятельности. Такой подход представляется довольно продуктивным в отношении загрязнения, которое выступало в качестве актора, оставаясь в то же время социальным и культурным конструктом.

Голоса источников

Ситуация с историческими источниками во многом предопределила то, какие герои чаще всего появляются в историях о загрязнении и в каких декорациях происходит действие. Эта книга не стала исключением. Больше всего о фабричных отходах писали те, кому приходилось иметь с ними дело по долгу службы: инженеры, врачи, ученые, гласные городских дум, чиновники губернских учреждений и высших ведомств. Реже, но ярче на эту тему высказывались жители городов, чьи мнения можно прочесть на страницах газет того времени. Существенно сложнее услышать голоса крестьян и рабочих (которые, однако, могли страдать от загрязнения гораздо больше остальных), поэтов и художников, по-особому воспринимавших прогресс и окружающую действительность, – лишь немногие из них, как Саврасов, обращались к таким неприглядным, но при этом обыденным сторонам повседневности.

Основную часть источников для этой книги составила документация институтов, осуществлявших экспертную оценку санитарного состояния промышленных предприятий и контроль за ним. Политика Министерства внутренних дел во многом зависела от двух его подразделений, Медицинского совета и Хозяйственного департамента, которые часто привлекались к судебным тяжбам, участвовали в решениях вопросов об открытии или закрытии фабрик в российских городах. Министерство финансов и Министерство торговли и промышленности, выделившееся из его состава в 1905 году, выступали преимущественно в роли покровителей фабрикантов, защищая их права, в том числе в вопросах борьбы с загрязнением. Последнее слово в судебных разбирательствах против промышленников принадлежало Правительствующему сенату – высшей судебной инстанции Российской империи, чьи фонды содержат многочисленные дела о загрязнении вод стоками промышленных предприятий. В раннесоветские годы санитарный надзор за промышленностью осуществляли некоторые подразделения Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) и Народный комиссариат земледелия. Весомый вклад в становление экологической политики внесли добровольные ассоциации, объединявшие ученых, врачей и промышленников: в позднеимперский период они все чаще принимали участие в разработке законов и принятии судебных решений.

Научные журналы позволяют проследить эволюцию и трансфер представлений о промышленном загрязнении в России. Важные дискуссии разворачивались на страницах основанного Алексеем Петровичем Доброславиным журнала «Здоровье», учрежденного Николаем Федоровичем Гамалеей издания «Санитария и гигиена», печатного органа Общества русских врачей в память Николая Ивановича Пирогова «Общественный врач» и «Вестника рыбопромышленности», издававшегося Императорским Российским обществом рыбоводства и рыболовства (ИРОРР). Круг научной литературы дополняют книги ученых, многие из которых не только косвенно повлияли на ход борьбы с загрязнением окружающей среды, но и принимали в ней непосредственное участие через выступление в судах и проведение экспертиз, что сделало их важными протагонистами в этом исследовании: Григория Витальевича Хлопина, Флегонта Александровича Данилова, Сергея Петровича Лангового, Оскара Андреевича Гримма, Захария Григорьевича Френкеля и других.

Громкие судебные процессы и дебаты по поводу новых санитарных законов находили освещение в прессе, которая вносила новые краски в бюрократические дискуссии, помогая нам взглянуть на них с разных точек зрения. Тесная связь между промышленным загрязнением и острыми общественно-политическими проблемами тех лет – проблемами социальной справедливости, полномочиями местного самоуправления, эффективностью судебной системы – способствовала тому, что связанные с загрязнением проблемы нередко привлекали внимание корреспондентов либеральных газет, включая «Голос» и «Новое время». Издававшаяся Минфином «Торгово-промышленная газета», так же как «Новости и Биржевая газета», существовавшая за счет крупных промышленников, рассматривала проблемы с иной стороны, концентрируясь на вопросах прогресса и правах фабрикантов. Локальные столкновения между промышленниками и горожанами обсуждались на страницах многочисленных губернских газет.

Там, где это возможно, я прибегаю к воспоминаниям участников описываемых событий и художественным образам. Доля таких источников – мемуаров, фотографий, картин, романов и стихотворений – непропорционально мала в сравнении с бюрократической документацией и научной литературой, что лишь придает им особую ценность.

Структура

За введением следуют две главы, посвященные контексту борьбы с загрязнением в Российской империи. Первая из них объясняет, что собой представляло пространство позднеимперской России в экономическом и социальном смысле, а также в каких юридических условиях происходили конфликты между «загрязнителями» и «загрязняемыми». Вторая глава описывает идеи о здоровье, природе и загрязнении, которые лежали в основе представлений о нем и в значительной степени направляли ход общественных дебатов.

Третья, четвертая и пятая главы составляют «историческое ядро» книги, рассказывая о трех ключевых кейсах: загрязнении Волги нефтью, борьбе тверских горожан против текстильной мануфактуры Морозовых и ситуации вокруг сахарных заводов в южных губерниях, располагавшихся на территории современной Украины. Подробное рассмотрение этих кейсов показывает, как взаимодействовали друг с другом ключевые акторы и как региональные конфликты повлияли на дебаты об охране здоровья и окружающей среды от издержек промышленного роста на национальном уровне.

Шестая глава рассказывает о проектах разработки общероссийского санитарного законодательства и институтов, которые были призваны обеспечить практику его применения. История Временного комитета по охране водоемов от загрязнений сточными водами – самого успешного дореволюционного института по борьбе с промышленным загрязнением, созданного в 1911 году и продолжавшего свою работу после революции, – рассказывается в седьмой главе, завершающей книгу. В заключительной части я даю ответ на вопрос о том, что делало отечественный стиль регулирования самобытным и что отличало его от опыта западноевропейских стран.

Глава 1. Пространства производства и пространства загрязнения

Вот что такое задымленный воздух и расквашенная почва – это усилие людей изменить субстанцию огромной страны, когда нет силы придать ей расчлененную форму. Нельзя застроить-замостить столь огромное пространство – так хоть как-то разогреть-разжижить его.

Михаил Эпштейн*

Колыбелью Российской империи стала Восточно-Европейская равнина – одна из самых больших в мире. Начинаясь за полярным кругом на берегах Северного Ледовитого океана, она простирается до полупустынь на отрогах Кавказских гор. Всю эту огромную территорию связывает воедино разветвленная речная сеть, которая уже на заре Средневековья стала частью важных европейских торговых путей – из варяг в греки и из варяг в хазары, – а потом способствовала образованию здесь обширных держав, Улуса Джучи и Московии. Если империи действительно крепчали от сурового климата и плохих почв, то Восточно-Европейская равнина внесла свой вклад в российскую экспансию и в этом отношении тоже. Морозные снежные зимы и сравнительно короткое лето в зоне преимущественного расселения русских крестьян оставляли крайне мало времени на полевые работы, делая крестьян послушными подданными, а затем и рабочими, когда промышленность и малоземелье начали разрушать привычный земледельческий уклад. Иссякавшее плодородие лесистого Нечерноземья выталкивало крестьян в поисках лучшей доли за пределы Уральского хребта, заставляло осваивать новые промыслы и торговые маршруты, самые удобные из которых пролегали по водным путям.

Народы, в разное время владычествовавшие на равнине, по-разному представляли себе карту ее великих рек. Для тюркских народов главной рекой здесь был Итиль, начинающийся на Южном Урале и впадающий в Каспийское море. Но русские, в XVI столетии захватившие земли бывшей Орды, полагали, что в Каспий впадает их река – Волга, – исток которой находится в сердце исторической России. Еще узкая и неглубокая, Волга протекает мимо Твери, Костромы и Ярославля, неподалеку от Москвы и Иваново-Вознесенска, где она вместе со своими притоками вырастила богатое купечество и многочисленные текстильные фабрики.