Боливарианская революция. Жизнь для моего народа

Уго Чавес, Марта Харнеккер

Боливарианская революция

Жизнь для моего народа

© Чавес У., 2026

© Харнеккер М., 2026

© Катайцева Э. С., перевод, 2026

© Нигматулин М. В., перевод, 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Благодарности

Всем, кто сделал возможным создание этой книги, и особенно тем, кто расшифровывал записи: венесуэлкам Йоргине Элоисе Мойе, Белькис Эррере, Кларе Каррильо, Дайимар Сосе и кубинке Ильде Бетанкур; Берте Менендес и Павелю Алеману, помогавшим в редакции; Рафаэлю Варгасу, который всегда был готов развеять мои сомнения; тем, кто читал разные главы и делился своими мнениями; Нелли, подготовившей хронологию; Лорене, освободившей меня от множества дел, чтобы я могла сосредоточиться на этой работе, и всей команде Центра исследований «Народная память Латинской Америки», которая, как всегда, поддерживала меня во всём.

Введение

Идея взять интервью у венесуэльского президента Уго Чавеса Фриаса возникла у меня в апреле 2002 года. Я собиралась совершить поездку по нескольким штатам Венесуэлы, чтобы провести беседы о своих последних работах, посвящённых левому движению. Почему бы не воспользоваться этим случаем, чтобы взять интервью у лидера венесуэльского революционного процесса – процесса, настолько искажённого международными средствами массовой информации и столь мало понятого прогрессивными и левыми кругами как этого, так и других континентов?

Неудивительно, что так происходит, ведь это процесс sui generis, нарушающий привычные схемы революционных процессов. Во-первых, он возникает из подавляющей победы Чавеса на выборах и продолжает развиваться по институциональному пути, несмотря на все провокации со стороны оппозиции. Во-вторых, им руководит бывший военный, который за шесть лет до того – стремясь преодолеть политический кризис, уже тогда переживаемый Венесуэлой – осмелился организовать военное восстание против режима. В-третьих, ему пока не удалось искоренить коррупцию – одну из своих главных знамён борьбы. В-четвёртых, у него нет авангардной партии, способной направлять процесс. В-пятых, его идеологически считают неопределённым, потому что он не принимает марксизм как руководящую идеологию процесса, а ориентируется на боливарианство. Последнее, разумеется, не говорит о классовой борьбе, но говорит о латиноамериканской интеграции. Оно понимает демократию как политическую систему, дающую народу высшее счастье. Оно не допускает, чтобы военный направлял своё оружие против народа. И, пожалуй, самое значительное – уже в те времена Боливар предупреждал, что «Соединённые Штаты Северной Америки, по воле провидения, предназначены заполнять Америку бедствиями во имя свободы». В-шестых, пока ещё не были осуществлены масштабные экономические преобразования, и страна остаётся добросовестным плательщиком внешнего долга.

Уго Чавес

Учитывая всё сказанное, многие спрашивают: как же тогда можно говорить о революционном процессе?

Парадоксальным образом – произошла бы контрреволюция без революции.

Я предложила президенту Чавесу провести большое интервью, исходя из сомнений, которые существуют у левых в целом, чтобы он мог рассказать и поразмышлять о таких темах, как: почему был выбран институциональный путь для осуществления революционных преобразований; причины столь значительного военного присутствия как в органах власти, так и в руководстве многими основными революционными задачами; особенности этого поколения венесуэльских военных, отличающие их от других латиноамериканских армий; исторические отношения с организованной левицей и её разочарования; экономическая модель, которую предполагается реализовать, и причины слабого прогресса в этой области; трудности, с которыми пришлось столкнуться, допущенные ошибки, полученные уроки за эти годы, а также взгляд на последние события – реакционный переворот 11 апреля и возвращение президента в Мирафлорес.

Моим намерением было, чтобы это интервью служило не только для того, чтобы познакомить с венесуэльским процессом и огромными вызовами, стоящими перед ним в стремлении продвигать глубокие преобразования общества мирным конституционным путём, но и как учебный материал для тех, кто верит – перед лицом дикого неолиберализма, разрушающего сегодня наш континент, – что другой, гуманистический и солидарный мир возможен и кто с настойчивостью ищет, как его построить.

Когда я решилась взяться за эту задачу, я прочитала некоторые интервью, которые он уже давал, и поняла, что многие из интересующих меня тем уже в них затрагивались. Я почти отказалась от этой идеи: не имело смысла заставлять его повторять то, что он уже говорил другим. Две вещи заставили меня всё же продолжить. Во-первых, убеждённость, к которой я в итоге пришла: что можно углубить многие уже обсуждавшиеся темы и поднять новые. Во-вторых, возможность массово распространить это среди тех, кто давно следит за моими работами.

Я понимала, как трудно президенту будет выделить время для длительного интервью, и поэтому, ради экономии времени и с целью предоставить читателю максимум информации по каждой теме, я решила предварять вопросы развёрнутыми комментариями, которые бы давали краткий обзор основных идей, уже изложенных в других источниках – интервью и речах. Это позволило бы мне опустить уже рассмотренные темы и использовать выделенное мне время, чтобы углубиться в них и затронуть новые. Я составила большой опросник на 12 страниц, который – как и следовало ожидать, учитывая его многочисленные обязанности, – он так и не прочёл.

Марта Харнеккер

Мне не удалось провести интервью так, как я задумывала. Чавес – великий собеседник, и было очень трудно заставить его строго держаться заявленной темы. Он часто сопровождает свои рассуждения анекдотами и историческими отсылками. Иногда кажется, что он теряет нить разговора или избегает вопроса, но спустя некоторое время – без всяких напоминаний с моей стороны – он неизменно возвращается к теме. С другой стороны, по некоторым вопросам я не смогла помешать ему повторять то, что он уже говорил другим журналистам, что в итоге оказалось даже положительным: по ряду тем он говорил с большей глубиной, возможно, будучи вдохновлённым профилем аудитории, для которой предназначалась эта работа.

На первую встречу я шла с тревогой: смогу ли я быть на высоте задачи? Поймёт ли мой собеседник прямоту некоторых вопросов? Не подведёт ли диктофон? Стоило лишь познакомиться и поговорить с ним несколько минут – и все мои опасения рассеялись. Я встретила простого, обаятельного, самокритичного, вдумчивого человека с большим умением внимательно слушать собеседника. Страстного, с огромной внутренней силой. Меня особенно поразила его человеческая чувствительность и подлинное народное призвание. Он обожает своих дочерей и сыновей, очень нежен с ними. Не может жить без прямого и частого общения с самыми скромными народными слоями, в которых он знает, что заключается его главная сила. Он знает, что любим своим народом, но хочет превратить эту любовь в организацию и самостоятельное развитие. Это чрезвычайно человечный руководитель. Все эти достоинства не исключают его недостатков. Сам он признаёт, что ему трудно работать в команде, он быстро теряет терпение, ранит своих соратников, чрезмерно доверяет людям, которым не следовало бы доверять, не способен рационально организовать своё расписание, говорит больше, чем следовало бы: говорит всю правду там, где можно было бы сказать лишь часть. Он не определяет себя как марксиста, но считает себя революционером и боливарианцем. Он убеждён, что только революция – то есть глубокое социально-экономическое преобразование – может вывести Венесуэлу из кризиса, в котором она находится десятилетиями, и в этом вопросе он не намерен идти на уступки, чего бы это ни стоило. Он знает, что в боливарианском революционном процессе заключена надежда не только его народа, но и многих народов Латинской Америки и мира. Он выбрал мирный путь, чтобы воплотить эту надежду, и искренне верит, что это наиболее желаемый путь. Он глубоко верит в роль народа как учредительной власти, способной предотвратить попытки оппозиции помешать этому пути. «Великолепие нашей новой Конституции, – говорит он часто, – в том, что она не позволяет отчуждать учредительную власть». Это – крайний ресурс в случае, если процесс институционально зайдёт в тупик.

Он не претендует на то, чтобы иметь ясные и точные решения всех проблем, тревожащих мировую левицу. Он честно признаёт, что не обладает всеми ответами, и убеждён, что должен идти, руководствуясь основными ориентирами, изобретая многое по мере движения.

Он абсолютно ясно осознаёт, что не существует революционного процесса без организованного и сознательного народа, и поэтому посвящает значительную часть своего времени воспитанию этого народа – через свои речи, через еженедельную радиотелепрограмму «Алло, президент», а также через прямое общение с людьми. Он не устаёт призывать народ играть активную роль в строительстве нового общества, которое зарождается.

Его навязчивая идея – превратить то море народа, которое вышло на улицы 12, 13 и 14 апреля, в организованную силу. Он не упускает случая призвать к созданию боливарианских кружков всех возможных видов. Он знает, что организованный народ, не разоружённый, ибо пользуется поддержкой большинства Вооружённых сил, – непобедим.

Но, возвращаясь к интервью, несмотря на то, что мне удалось записать более 15 часов беседы в разных рабочих сессиях, проходивших в июне и июле 2002 года в различных местах Венесуэлы – в джипе по дороге в Эль-Вигия, в штате Мерида; в вертолёте, летевшем к банановым плантациям в том же штате, где проходила программа «Алло, президент»; в президентском самолёте, возвращавшемся в Каракас; в президентской резиденции Ла Касона; в президентской резиденции на острове Ла Орчила, где он находился в заключении в последние часы апрельского военного переворота; во Дворце Мирафлорес и в форте Тиуна – мне так и не удалось полностью раскрыть обширный вопросник, который я подготовила.

Наибольшие пробелы остались в двух темах: теоретические основы его проекта и политический инструмент, необходимый для того, чтобы справиться с огромными вызовами, стоящими перед страной. Темы, которые, к тому же, сам Чавес считает для себя ещё открытыми.

Рис. 3. Восстание «Каракасо» 1989 года

Мне показалось, что лучшим способом временно восполнить эти пробелы – так как я не отказываюсь от намерения углубить их в будущем интервью – было бы кратко изложить нерассмотренные аспекты, используя собранные мною данные, так же, как я поступала при составлении вопросника, вставляя их в виде резюме между одной темой и другой или в начале некоторых вопросов.

Восстание «Каракасо» 1989 года

Интервью планировалось до государственного переворота 11 апреля 2002 года, но провести его удалось лишь два месяца спустя. Сведения и размышления о том, как глава государства, свергнутый военным переворотом, возвращает себе власть менее чем за 48 часов – событие уникальное в мировой истории, – занимают важное место в этой книге.

И говоря о перевороте, я хотела бы закончить это введение заключительными словами книги:

«Когда я размышляю о перевороте 11 апреля, я вспоминаю слова Джона Кеннеди, бывшего президента Соединённых Штатов, который сказал: Те, кто закрывает путь мирной революции, открывают путь революции насильственной. Мы выбрали путь революции конституционной, через учредительный процесс, обладающий неоспоримой легитимностью. Если в какой-то момент 11 или 12 апреля я усомнился, возможна ли демократическая и мирная революция, но то, что произошло 13 и 14 апреля – когда огромное множество людей вышло на улицы, окружая Мирафлорес и несколько казарм, требуя моего возвращения, – с новой силой подтвердило мне, что это действительно возможно. Конечно, борьба тяжела, и она будет тяжёлой и трудной. Речь идёт об искусстве делать возможным то, что многим кажется и продолжает казаться невозможным.»

15 августа 2002 года

Глава первая

Наиболее важные исторические предпосылки

События, которые определили его

– Хотелось бы, чтобы ты, начиная этот разговор, рассказал о своём видении венесуэльской левой в то время, когда у тебя начали пробуждаться политические интересы. Но, пожалуй, прежде стоило бы узнать, какие события в твоей жизни повлияли на появление этой политической мотивации.

– Смотри, Марта, я поступил в Военную академию в 1970 году, когда мне только исполнилось 17 лет. Я был почти ребёнком, не имел никаких политических побуждений: в то время одной из моих мечтаний было стать бейсболистом. Мы были поколением парней из посёлков, кварталов, деревень, и поступали в академию в момент, когда партизанская война подходила к концу, а страна, казалось, входила в период относительной демократической стабильности.

И поступил я при весьма особых обстоятельствах. Я принадлежу к первому выпуску того, что известно как план Андреса Белло. В то время старая военная школа сделала шаг к превращению в своего рода военный университет. Раньше Академия выпускала военных бакалавров, а мы поступали уже с аттестатом зрелости и получали звание лиценциата по военным наукам, что соответствовало университетскому уровню. По университетским требованиям учебный план значительно улучшился. Мы изучали политические науки, и я начал интересоваться военной теорией. Мне очень понравился Мао, и я стал читать его более серьёзно.

– Это не было влиянием твоего брата?

– Нет, хотя, может быть, косвенно. В те годы юности я очень редко видел своего брата: он учился в Мериде, и я не знал, что он был связан с Венесуэльской революционной партией (PRV) – «Руптура» Дугласа Браво.

Из чтения Мао я сделал несколько выводов, ставших для меня определяющими. Один из них заключался в том, что война имеет множество компонентов, переменных, которые нужно учитывать. Китайцы говорят о расчёте во всём – у них мышление, приближённое к земле, они стараются быть в контакте с реальностью. Мао говорил, что одной из этих переменных является мораль, и отмечал, что исход войны определяется не машиной, не ружьём, не самолётом и не танком, а человеком, который управляет машиной, и прежде всего – моралью этого человека. И, во‐вторых, – и это, я думаю, ещё более важно и глубоко, – его утверждение: «народ относится к армии как вода к рыбе». Я всегда с этим соглашался и пытался воплощать это на практике – то есть у меня всегда было гражданско-военное видение, я считал, что между народом и армией должна существовать тесная связь.

В то время я очень много читал. Я хватался за любую книгу, которая попадалась мне в руки на эту тему. Среди прочитанного помню книгу под названием «Армия как агент социального изменения» Клауса Хеллера. Этот автор собрал ряд статей, описывающих случаи, когда армия действовала как социальный агент.

Я также много читал о военной стратегии, об истории войн – Клаузевица, также Боливара, военные труды Паэса, Наполеона, Ганнибала.

У нас был очень хороший преподаватель военной истории и философии войны – Хасинто Перес Аркай, военный, доктор истории, человек с очень глубоким мышлением.

– Среди всех этих авторов ты говорил, что изучал также Маркса, хотя признаёшь, что делал это лишь поверхностно, и потому не считаешь возможным называть себя марксистом, хотя и не являешься антимарксистом. Ты утверждаешь, что для поиска решений проблем наших стран нужно идти дальше марксизма, ведь в них трудно найти рабочий класс в том виде, в каком его описывал Маркс. Ты не коммунист, но и не антикоммунист, и без колебаний говоришь, что у тебя есть очень хорошие друзья-коммунисты и что ты отвергаешь позиции, демонизирующие марксизм или коммунизм.

Я узнала также, что ты серьёзно изучал конституционное право, потому что это был один из обязательных предметов для получения степени в области военных наук и искусств; вас готовили защищать демократическую систему и изучали саму природу демократии. Ты упоминаешь книгу «Венесуэла: больная демократия», написанную одним адекó (членом Демократического действия), в которой содержались весьма интересные размышления. Там говорилось, что демократия – это правление народа, а значит, уделялось внимание понятию «народ», правам человека и правам народа. И о взглядах Боливара, который отождествлял демократию с наибольшим счастьем народа. Ты также говоришь, что тогда начали изучать боливарианские идеи и что вы создали в Академии боливарианские общества.

С другой стороны, ты отмечаешь, что твоё поколение не проходило подготовку, как предыдущие, в Школе Америк, а вашей «школой» стали горы Венесуэлы и книги о своей стране. Вся эта информация о подготовке вашего поколения военных кажется мне чрезвычайно важной для понимания венесуэльских военных.

Попытка переворота против Чавеса в Венесуэле в 2002 году

– Конечно, Марта. Смотри, ещё одна вещь, которая, как мне кажется, на меня сильно повлияла, – это изучение техники лидерства, которую мы как военные обязаны осваивать. То есть, техники управления человеческими коллективами. Мы учимся, как поднимать людям самооценку, моральный дух. Я до сих пор помню матрицу лидерства, ведь я сам много лет был инструктором.

– Лидерство направлено внутрь, на вооружённые силы?

– Нет, не только. Я всегда думал об этом в обе стороны: и внутрь, и наружу. Все люди – это люди, просто один носит форму и держит оружие, а другой – нет. Солдаты – это крестьяне, парни из бедных кварталов. Как поднять боевой дух у группы солдат где-нибудь на границе, когда они плохо питаются, не имеют нормальной одежды, далеко от семьи? Как сохранить подразделение с высокой моралью и самоуважением? Как вдохнуть в них национализм, чувство Родины, осознание того, зачем они служат? Как разговаривать с каждым из них ночью, утром? Как заботиться об их проблемах?

– Что случилось? Почему опоздал из отпуска?

– У меня мать заболела, девушка бросила, выпил пару рюмок и заснул.

– Хорошо, но постарайся, чтобы такого больше не было, это плохо.

Не все военные настолько заботятся о других, но, особенно среди этой молодёжи, такого отношения немало.

– Я знаю, что в 1980 году, спустя несколько лет после выпуска, ты вернулся в Академию уже в качестве инструктора вместе с группой товарищей, разделявших твои взгляды. И что именно тогда ты начал работу по идейному воспитанию для движения, которое формировал в те годы, – и по обучению новых поколений; почти все офицеры, участвовавшие в восстании 1992 года, были лучшими курсантами того набора [1980–1983].

– Да, Марта, почти всё десятилетие восьмидесятых мы работали в Академии и в казармах, воспитывая молодёжь, создавая боливарианские ядра.

– Возвращаясь к тому, что ты говорил о роли армии как агента социальных перемен, хотелось бы узнать, повлияли ли на тебя опыты военных правительств, существовавших тогда в Латинской Америке.

– Конечно, и панамский, и перуанский опыт. Смотри, в нашу Академию поступил сын Омара Торрихоса, тогдашнего президента Панамы. У них не было военной школы. Этот парень играл в бейсбол, и мы подружились. Однажды я попросил его привезти книги его отца. Я видел фотографии Торрихоса среди крестьян, он рассказывал мне о Силах обороны и о том, как с детства жил с отцом среди campesinos. Он поведал, как был совершен переворот, свергший Торрихоса, когда тот находился в Коста-Рике, и как он потом вернулся через горы Чирики. Я стал торрихистом. У меня появилось несколько панамских друзей. Это было между 1971 и 1973 годами.

Другое событие, сильно повлиявшее на меня, – переворот против Альенде. Представь: когда Альенде свергли, я только начинал третий курс Академии. В августе поступили новые кадеты, и шёл интенсивный период подготовки – мы обучали их стрелять, маршировать, изучали уставы – тяжёлое время. В мой взвод попал семнадцатилетний парень, Хосе Висенте Ранхель Авалос (сейчас мэр муниципалитета Сукре), сын Хосе Висенте Рангеля (нынешнего вице-президента), который тогда баллотировался в президенты от левых партий: MAS, MIR, PCV.

Некоторые офицеры считали, что этот юноша не должен быть военным, потому что его отец – коммунист (напомню, в Венесуэле тогда ещё действовали партизаны). Меня начали предупреждать: “Осторожно, он коммунист”, а потом давить, чтобы я дал ему плохие оценки и добился его отчисления. Я отказался. Парень был отличный, старательный, меткий стрелок. Однажды он выиграл соревнование по стрельбе, и один офицер сказал: “Вот видишь, он партизан, натренированный.”

И вот в те дни свергают Альенде, и, поскольку я уже симпатизировал левым, переворот меня потряс. Я тогда подумал: “А если вдруг выиграет Хосе Висенте Ранхель, заставят ли нас сделать переворот только потому, что он левый?”

Потом на меня повлияла поездка в Перу в 1974 году, когда я ещё был кадетом. Меня выбрали для поездки в Аякучо на празднование 160‐летия битвы при Аякучо. Мне было 21 год, я учился на последнем курсе и уже имел политическую мотивацию. Для меня это было волнительным опытом – увидеть перуанскую национальную революцию. Я лично познакомился с генералом Хуаном Веласко Альварадо. Однажды он пригласил нас, венесуэльских курсантов, во дворец и подарил маленькую книжицу, такую же по размеру, как наша Конституция (вытаскивает и показывает). Я хранил её до дня восстания 4 февраля, когда у меня всё отобрали. Манифест революции, речи этого человека, “План Инка” – я перечитывал их годами. Во время той поездки я много общался с перуанской военной молодёжью – на вечеринках, параде в Аякучо.

Николас Мадуро

Всё это, Марта, произвело на меня огромное впечатление: Торрихос – я стал торрихистом; Веласко – веласкистом; а с Пиночетом – антипиночетистом.

Тогда я задавал себе вопросы: зачем нужны военные? Чтобы держать их взаперти в казармах? Чтобы служить какому типу правления – устанавливать диктатуру, как Пиночет, или править вместе с народом, как Веласко или Торрихос, даже противостоя мировым гегемониям? Я начал воспринимать военного не как карателя народа и не как участника переворота, а как социального служителя, а вооружённые силы – как социальный институт.

Когда я выпустился в 1975 году, я уже «загорелся» – во мне зрела политическая идея, зародившаяся именно в Академии.

– Помню, я читала, что когда тебя направили в Баринас и назначили офицером связи в батальон егерей «Мануэль Седе́ньо» – один из тринадцати батальонов, созданных в 60‐е для борьбы с партизанами – в Ла-Маркесенье, на земле твоего прадеда, у тебя было много времени читать: к 1975 году партизан там уже не было. Ты рассказывал, что тогда, будучи 21‐летним, нашёл в багажнике старой машины, конфискованной у партизан, множество книг, в основном марксистских, и решил создать из них библиотеку. Особое впечатление на тебя произвела книга «Времена Эсекиэля Саморы» Федерико Брито Фигероа. Ты также говорил, что именно тогда начал связывать понятия партизанской войны с голодом, нищетой; командиров – с губернаторами, солдат – с народом. И что стал размышлять о причинах партизанских движений и снова читать Че, Мао, чтобы понять эти процессы. Какие воспоминания из того времени были самыми сильными?

– Был один случай, который оставил глубокий след. Я находился в районе контрпартизанских операций, и как-то ночью разведподразделение привело нескольких арестованных крестьян. Их пытали. Я отказался мириться с этим. У меня произошёл серьёзный конфликт с начальством. Мой протест против пыток едва не закончился военным судом – меня обвинили в подстрекательстве к мятежу и неподчинении. Это сильно на меня повлияло. Я думал: “Что это за армия, которая пытает людей? Даже если они партизаны – так поступать нельзя.”

Но я также видел, как партизаны из группы Бандера Роха устроили резню солдат. Те ехали в самосвале, усталые, засыпающие после долгого марша, а партизаны устроили засаду и расстреляли их, не дав даже защититься, добили раненых. Я говорил себе: “Я против того, чтобы пытали крестьян, но и против того, чтобы партизаны убивали невинных солдат, простых ребят, выполняющих приказ.” К тому же это уже была разложившаяся, изолированная партизанщина, без народной поддержки и без настоящей цели – всего лишь горстка отрядов.

Первые контакты с левыми

Примерно в 15 лет, в моей родной Баринасе, я познакомился с такими интеллектуалами, как Руис Гевара, старым коммунистом и историком, с которым мы очень подружились; я знал его детей, они были из «La Causa R» – политической группы, которая только зарождалась. Через них я вошел в контакт с братьями Владимиром и Федерико Руис Тирадо. Владимир сегодня входит в PPT и работает с Марией Кристиной Иглесиас. Он вступил в «La Causa R» еще юнцом и был в некотором смысле моим политическим наставником; он был на 4 года старше меня, очень зрелым, очень начитанным, мы звали его «Попай». Это был период политических дискуссий и чтения.