Книжный клуб ЦРУ

Некоторые предписания цензоров не укладывались даже в рамки извращенной партийной логики. Например, антология сказок братьев Гримм могла быть опубликована только одним издательством, но никак не другим[24], а книга о культивировании моркови могла быть уничтожена из-за упоминания в ней о том, что частники могут выращивать овощи вне коллективного хозяйства.

Польская культура оказалась в зоне особого внимания сталинских идеологов. Стремясь к полной советизации страны, Москва методично устраняла любые проявления польской идентичности[25]. Практически незамеченными оставались произведения авторов, которые писали на эту тему, как, например, стихи поэта Чеслава Милоша[26]. Кроме того, была запрещена любая информация, способная представить Советский Союз в неблагоприятном свете. Под запретом оказались даже косвенные упоминания о секретном протоколе пакта Молотова – Риббентропа 1939 года о разграничении советской и германской сфер влияния в Восточной Европе, или о депортации в Сибирь более миллиона поляков. Это была практически вся интеллектуальная элита страны, половина которой погибла в ссылке[27].

Возможно, одной из самых трагичных историй Польши стал Катынский расстрел – массовые казни польских граждан в 1940 году. В ходе этого преступления было убито 22 тысячи польских военнопленных, в основном офицеров, полицейских и представителей интеллигенции. Это оставило глубокую рану в национальном сознании поляков, несмотря на то что до настоящего времени вопрос о виновных является предметом научных и общественных дискуссий.

Из-за этих намеренно созданных пробелов польская история коммунистического периода стала напоминать описанную Куртом Воннегутом в романе «Матерь Тьма» «систему шестеренок с беспорядочно отпиленными зубьями». «Такой кривозубый мыслительный механизм, приводимый в движение стандартными или нестандартными внутренними побуждениями, вращается толчками, с диким бессмысленным скрежетом, как какие-то адские часы с кукушкой».

Средства массовой информации пострадали от цензуры гораздо больше, чем остальные сферы жизни общества. Зная, что определенные темы находятся под запретом, польские журналисты просто перестали их затрагивать. В результате в национальном диалоге полностью исчезли важные для общества вопросы. Важная информация и идеи словно проваливались в оруэлловское «гнездо памяти», а вместо них партия насаждала то, что Милош называл «логократией» – властью слов, не имеющей ничего общего с действительностью.

В этой системе язык искусственно искажался для продвижения марксистско-ленинского мышления и усиления коммунистической пропаганды – точь-в-точь как «новояз» в романе «1984» служил инструментом укрепления партийной идеологии. В созданной иллюзорной реальности Варшавский договор якобы защищал Польшу от вероятного нападения «ревизионистских» немецких неонацистов и «западных империалистов», хотя главная империалистическая угроза исходила с Востока[28].

Оруэлл, разумеется, включен в списки запрещенных авторов за разоблачение этих механизмов. Но когда его произведения все же попадали в Польшу, они пользовались необычайной популярностью даже среди членов партии. «1984» было «чрезвычайно трудно достать и еще опаснее хранить», – вспоминал Чеслав Милош после своего бегства на Запад в 1951 году:

«…этот роман был известен только избранным членам партии. Оруэлл восхищал их своим глубоким пониманием деталей, которые были им хорошо знакомы, и использованием сатиры в духе Свифта. Подобный стиль письма был запрещен Новой верой [коммунизмом], поскольку аллегория, будучи многозначной по своей природе, выходила за рамки предписаний соцреализма и требований цензуры. Больше всего читателей поражало то, что писатель, никогда не живший в России, смог так точно понять ее общество»[29].

В странах Восточного блока Оруэлл воспринимался чуть ли не как Кассандра тоталитарного коммунизма. Как вспоминала Зофия Райнбахер, эмигрантка, которая в юности занималась контрабандой книг в Польше: «Мы жили в мире Оруэлла. Все боялись друг друга. Обстоятельства были другими, но люди вели себя именно так. Все то, о чем писал Оруэлл, сбылось. Он действительно был гением».

Британский историк Тимоти Гартон-Эш, который много путешествовал по странам Восточной Европы, вспоминал: «В каждой соцстране местные жители демонстрировали мне свои потрепанные экземпляры “Скотного двора” или “1984” с одним и тем же вопросом: “Как он мог об этом знать?”»

Изучая книги и авторов, которых рекомендовала ему учительница, юный Хоецкий был особенно впечатлен их языком: авторы этих книг не были ограничены рамками логократии. В частности, статьи, которые он читал в журнале «Культура», открывали ему новую, альтернативную картину мира, где Запад не был явным врагом Польши, а Москва – ее безусловным союзником. Он все яснее осознавал, что существует целенаправленная политика, направленная на то, чтобы лишить поляков доступа к их собственной истории.

Вскоре после окончания школы его потрясла встреча с журналистом-диссидентом, который заявил, что борьба за независимость – долг каждого поляка. К концу 1960-х годов методы советского контроля стали менее грубыми, чем в сталинскую эпоху. Стотысячный контингент советских войск держался в тени, а по польскому телевидению изредка даже транслировали западные фильмы и передачи, в которых деликатно высмеивался социалистический быт. Но чем больше Хоецкий проводил времени с зачитанными до дыр книгами Оруэлла, Милоша и журналами «Культура», тем сильнее пробуждался в нем бунтарский дух сопротивления. Ему не хватало лишь пары политических кризисов, которые возникали в Польше с пугающей частотой.

* * *

1968 год, вошедший в историю как «Год революций», ознаменовался массовыми столкновениями между демонстрантами и правоохранительными структурами, вспыхнувшими по всему миру. Это было время, когда новое поколение, вдохновленное идеями контркультуры, бросило вызов существующему порядку. Если волнения в США были вызваны войной во Вьетнаме и расовой дискриминацией, в Чехословакии – протестами против авторитарного режима, а во Франции – последствиями войны в Алжире, то в Польше поводом для массовых выступлений стала цензура.

В январе власти запретили постановку в Национальном театре пьесы «Дзяды» (польск. Dziady, «деды») – классической драмы Адама Мицкевича, фигуры для польской культуры столь же значимой, как Шекспир для английской или Марк Твен для американской. В написанном 150 лет назад произведении партийное руководство якобы усмотрело антисоветские мотивы. Устроившие акцию протеста студенты Варшавского университета подверглись жесткому разгону со стороны Службы безопасности.

Мирослав Хоецкий, который в то время учился в Политехническом институте, принял участие в организации марша солидарности. Позже он вспоминал о том, как студентов встретил кордон бойцов спецподразделений в защитных касках, вооруженных дубинками и щитами. По его словам, участников марша безжалостно избили дубинками. После этих событий окончательно рассеялись последние иллюзии, которые он питал по поводу подлинного статуса Польши и ее самостоятельности по отношению к Москве.

Правящая партия, стремясь переключить общественное внимание с реальных причин недовольства, развернула кампанию по дискредитации еврейской общины. Хотя после войны евреев в Польше осталось не так уж много, десятки тысяч человек были вынуждены покинуть страну. Оставшиеся в Польше лидеры протеста подверглись преследованиям и были брошены в тюрьмы. Хоецкого арестовали и отчислили из Политеха, однако благодаря личным связям он смог восстановиться в институте уже в следующем году. В 1974 году он получил степень магистра и устроился на работу в Институт ядерных исследований, но спокойная карьера ученого продлилась недолго – очередной политический кризис вновь вовлек его в противостояние с режимом.

Июнь 1976 года стал моментом открытого противостояния: десятки тысяч рабочих вышли на забастовку после того, как правительство объявило о резком повышении цен на продукты питания, которые контролировались государством. Власти, верные своей тактике, ответили насилием. Против забастовщиков были брошены танки, вертолеты и печально известные милицейские формирования под названием ЗОМО[30]. В подготовку этих отрядов входило избиение дубинками ростовых резиновых манекенов под крики «Гестапо!», доносившиеся из громкоговорителей.

Результатом этих трагических событий стали человеческие жертвы, сотни раненых и массовые увольнения участников протеста. Хоецкий не остался в стороне и решил помочь пострадавшим и их семьям. «Это был вопрос морального выбора, – объяснил он позже. – Людей избивали за то, во что верил и я». В итоге Мирослав стал вхож в круг варшавской интеллигенции, которая начала поддерживать забастовщиков продуктами, деньгами, медицинской и юридической помощью. Так возник Комитет защиты рабочих, более известный под польской аббревиатурой КОР (Komitet Obrony Robotników, KOR).

Наиболее трагические события развернулись в Радоме – городе сталелитейщиков, расположенном в сотне километров к югу от Варшавы. Здесь бойцы ЗОМО пустили в ход обмотанные колючей проволокой резиновые дубинки длиной 75 сантиметров, которыми методично избивали всех, кто попадался под руку.

Самые жестокие издевательства происходили в отделениях милиции: протестующих приковывали к батареям, после чего пьяные милиционеры избивали их до потери сознания. Один из пострадавших рассказывал, что его били пять дней подряд; другой вспоминал, как очнулся после избиения со сломанным носом и выбитыми зубами; третий стал свидетелем избиения беременной женщины. Силовики развлекались тем, что заставляли задержанных проходить по «тропе здоровья» – сорокаметровому коридору между двумя рядами милиционеров, которые соревновались между собой в том, кто нанесет арестантам больше повреждений дубинкой, кулаками или ботинками.

Хоецкий, координировавший деятельность KOR в Радоме, быстро стал одной из главных мишеней для псов режима. Многократные аресты, унижения и побои стали частью его жизни. Однако, как бы ни свирепствовали милиционеры, он черпал силы из воспоминаний о том, через что прошло поколение его родителей. «Я считал, что, если меня всего лишь избивают, а не пытают – значит, мне еще повезло», – вспоминал он впоследствии.

События 1976 года кардинально изменили мировоззрение группы молодых интеллектуалов – из вчерашних студентов они превратились в непримиримых активистов оппозиции. Вскоре молодые люди поняли, что им нужна своя независимая пресса. Все официальные СМИ полностью контролировало Главное управление по делам печати, однако активисты нашли способ обойти цензуру. Первые подпольные издания представляли собой листовки, напечатанные на пишущих машинках группой единомышленников. Здесь действовал принцип «снежного кома»: каждый, кто получал листовку KOR, должен был сделать ее копию и распространить оба экземпляра. Такая диссидентская «пирамида» позволяла создать разветвленную сеть распространителей, но работала она медленно и неэффективно.

В начале 1977 года Хоецкий раздобыл гектограф – аппарат для трафаретной печати, похожий на устройства, которые широко использовались в западных учебных заведениях для тиражирования методических материалов. Организовав подпольную типографию на квартире одного из соратников, активисты смогли за один присест напечатать почти пятьсот экземпляров небольшой брошюры.

Весной того же года Хоецкий уехал из Радома и полностью сосредоточился на издательской деятельности. Хотя он не был единственным пионером, стоявшим у истоков нелегальной печати, созданное им «Независимое издательство NOWa» стало крупнейшим и самым влиятельным проектом польского самиздата.

Миссия NOWa (произносится как нов-а) заключалась в том, чтобы «вытащить общество из состояния апатии, в которое его загнало всепроникающее присутствие Коммунистической партии и ее монополия на власть». Хоецкий собрал вокруг себя целую команду печатников, поставщиков и распространителей, а редакционную коллегию возглавил его школьный товарищ из варшавской средней школы № 7 – Адам Михник. Печатали как могли: иногда выпускали печатные издания в нескольких нелегальных типографиях, существовавших в Польше. В других случаях удавалось привлечь к работе сотрудников государственных типографий или даже тех, кто сотрудничал с ними за границей.

Подпольные издательства сталкивались с колоссальными трудностями, поскольку им приходилось противостоять огромным ресурсам могущественного полицейского государства. Их оборудование и материалы регулярно конфисковывали, а печатников арестовывали и избивали. Однако Хоецкий обладал незаурядным даром конспирации, и каким-то чудом NOWa продолжала работать. Он стал настоящим народным героем, которого поляки чествовали за его, казалось бы, невероятные достижения. Как выразился один польский эмигрант: «В стране, которая была так плотно и герметично закрыта от мира, оказывается, что кто-то все еще печатает книги, и каждый экземпляр читабелен. Это невероятно! Абсолютный феномен. Как ему удалось это сделать?»

С самого начала NOWa позиционировало себя как инструмент сохранения того, что известный польский историк Ян Юзеф Липский охарактеризовал как «постоянно угнетаемая польская культура». Уже к декабрю 1977 года им удалось выпустить ограниченным тиражом шесть нецензурированных книг польских авторов, находившихся в черных списках. Параллельно велась работа по переизданию эмигрантской литературы: польскоязычных изданий «Скотного двора» и «1984» Оруэлла, поэтических сборников Милоша, «Одного дня из жизни Ивана Денисовича» Солженицына, а также книги «Советский блок: Единство и конфликт» Збигнева Бжезинского, занимавшего пост советника по национальной безопасности США. Источником текстов служили контрабандные экземпляры, которые нелегально доставляли из-за рубежа.

К 1980 году NOWa выпустила около сотни наименований печатных изданий – начиная с номеров оппозиционных литературных альманахов Zapis («Запись») и Puls («Пульс») и заканчивая великими романами и мемуарами будущих нобелевских лауреатов, таких как Гюнтер Грасс. Подпольное издательство стало настолько успешным, что вслед за ним возникли другие. «NOWa проложила путь», – констатировал Липский. Хотя все публикации издательства в той или иной мере подрывали идеологические устои режима, наиболее значительный урон системе цензуры был нанесен после получения доступа к секретным документам самого́ Главного управления по делам печати.

В феврале 1977 года молодой польский госслужащий Томаш Стшижевский пересек границу Швеции с уникальным грузом – семьюстами страницами секретных материалов, прикрепленных в водонепроницаемой упаковке к его спине и ногам. Почти два года он тайно выносил эти бумаги по листу из краковского отделения Главного управления по контролю за печатью, где он работал, в надежде поделиться ими со всем миром. Эта утечка, ставшая крупнейшим разоблачением деятельности цензурных органов в истории коммунистической Польши, включала в том числе 70 страниц из так называемой «Черной книги» – свода инструкций для пропагандистов, содержавшего директивы по сокрытию фактов коррупции, насилия и профессиональной несостоятельности представителей власти.

Вот лишь некоторые из тех вещей, о которых полякам не разрешалось знать, согласно обнародованным Стшижевским документам:

Химические вещества, используемые в промышленности и сельском хозяйстве, представляют прямую угрозу для жизни людей.

При аварии на шахте в Катовице погибли четыре шахтера.

Герметики, которые использовали при установке окон в одной из школ Гданьска, были настолько токсичны, что занятия пришлось прекратить.

В Польше существует огромная и постоянно растущая проблема алкоголизма.

Польша продолжала экспортировать мясо в СССР, несмотря на его серьезный дефицит в самой стране.

Бывший союзник СССР, правитель Уганды Иди Амин, планировал установить памятник Гитлеру.

Документы Стшижевского не только были опубликованы на Западе, но и были доставлены в Варшаву к Хоецкому. Тот отобрал из них «самое вкусное» и размножил на копировальной машине, которую ему передали через связного из американского посольства. Хотя поляки и без того догадывались, что власти им врут, особенно когда речь шла об обещанном партийными лидерами пресловутом «экономическом чуде», обнародованные документы, как писала лондонская газета The Times, «продемонстрировали исключительную степень тотального контроля». Главное управление цензуры регламентировало мельчайшие детали, вплоть до обязательного использования шрифта красного цвета в официальном наименовании празднования годовщины победы во Второй мировой войне: «30-летие Победы над фашизмом».

Польский эмигрант Лео Лабедзь в колонке для The Times точно подметил, что цензура в тоталитарных странах напоминала сказку «Голый король»: всем нужно было восхвалять несуществующие роскошные одежды монарха. Однако, подчеркивал он, в Польше эти чары «утратили большую часть своей силы».

Родители Хоецкого – представители военного поколения – боролись за независимость Польши с оружием в руках, ежедневно рискуя жизнью. Мирек, вдохновленный нелегальной литературой, с которой он познакомился в юности, продолжил борьбу с помощью книг и издательского дела. Порой его отец, Ежи, начинал сомневаться в эффективности такой тактики.

– Мирек, ты правда думаешь, что сможешь свалить коммунистическую систему своими книжонками? – спрашивал он. – Думаешь, несколько напечатанных слов способны что-то изменить?

Хоецкий-младший отвечал ему вопросом на вопрос:

– По-твоему, было бы лучше, если бы я кого-нибудь застрелил?

Наши друзья на Юге[31]

И наступило время, когда никто не осмеливается говорить в открытую, когда повсюду рыщут свирепые псы и когда твои товарищи сознаются в ужасающих преступлениях и их рвут на части на твоих глазах.

Джордж Оруэлл. Скотный двор

Для сторонников жесткой линии, как на Востоке, так и на Западе, Вторая мировая война была лишь отвлекающим маневром. Теперь, когда она закончилась, они могли приступить к настоящей войне, которая началась с большевистской революции 1917 года и продолжается под разными флагами и личинами до сих пор.

Джон Ле Карре. Шпион, пришедший с холода

История книжной программы ЦРУ берет свое начало в августе 1951 года. В один из жарких летних дней из штаб-квартиры радиостанции «Свободная Европа»[32] в Мюнхене выехала внушительная автоколонна. Она состояла из одиннадцати больших грузовиков, двух автобусов, полудюжины легковых автомобилей, передвижной радиостанции и нескольких такси. Вся эта длинная вереница машин направлялась в баварскую глубинку. Проехав около 270 километров, колонна остановилась в условленном месте близ Тиршенройта – небольшого городка на западе Германии. Из машин начала выгружаться группа сотрудников разведслужбы в количестве 71 человека.

Вскоре на этом небольшом участке западногерманской земли развернулась бурная деятельность. Вооруженные охранники заняли позиции по периметру, обеспечивая безопасность операции. Техники запустили генераторы, наполнив окрестности гулом, и включили осветительные установки, залив поляну светом прожекторов. Тем временем транспортная команда начала выгружать из кузовов ящики с газовыми баллонами, пачками листовок и разнокалиберными воздушными шарами. Рабочие подключали манометры, шланги, проверяли водородные форсунки и готовили оборудование к запуску.

Первым делом были запущены так называемые «подушки» – гигантские полиэтиленовые мешки, на каждом из которых красовалась написанное по-чешски слово Svoboda. Эти шары специально делали проницаемыми: через некоторое время после запуска они теряли подъемную силу и медленно опускались на землю. Каждую «подушку» нагружали необходимым количеством листовок, потом взвешивали, чтобы убедиться, что она сможет подняться в воздух, и выпускали в теплую немецкую ночь. Следом запускали «гуми» – воздушные шары, сделанные из резины. Они должны были подняться в верхние слои атмосферы, а затем взорваться на высоте около девяти километров, где воздух особенно разрежен.

Место для запуска выбрали не случайно: оно находилось всего в 16 километрах от «железного занавеса» и точно к западу от Праги. По расчетам метеорологов, на высоте 5,5 километров ветер дул строго на восток со скоростью 80 километров в час. Прогноз оказался точным, и на рассвете небо на востоке напоминало кадры из фантастического фильма: над горизонтом медленно плыли три тысячи воздушных шаров, направлявшихся в сторону Чехословакии. Совсем скоро на страны Восточного блока дождем посыплются листовки – всего четыре миллиона. Каждая из них будет содержать сообщение:

ОБРАЩЕНИЕ К НАРОДУ ЧЕХОСЛОВАКИИ

ПОДУЛ СВЕЖИЙ ВЕТЕР

ЗАБРЕЗЖИЛА НОВАЯ НАДЕЖДА

Друзья Свободы из-за рубежа нашли новый способ связаться с вами.

Они знают, что вы тоже стремитесь к свободе.

Операция под кодовым названием «Вольный ветер» (англ. Winds of Freedom) была задумана Комитетом Свободной Европы (КСЕ) – особым подразделением ЦРУ по ведению психологической войны, созданным в 1949 году. Его задачей была борьба с последствиями того, что Вашингтон называл «коварной подрывной деятельностью» КГБ по распространению вируса коммунизма. Комитет был основан сразу после войны для вовлечения в эту борьбу перебравшихся на Запад политических беженцев из Восточной Европы. У этих людей было огромное желание вернуть своим странам свободу, но не было ни денег, ни ресурсов.

На первых порах комитет добился большого успеха в области радиовещания. «Радио Свободная Европа»,[33] впервые вышедшее в эфир в 1950 году, ориентировалось на так называемые «порабощенные народы» – Болгарию, Чехословакию, Венгрию, Польшу и Румынию – передавая информационные бюллетени и новостные сводки на их родных языках. Основанное тремя годами позже «Радио Свобода»[34] было нацелено на аудиторию в России и союзных республиках СССР.

Финансирование этих радиостанций ЦРУ тщательно скрывалось за кампанией по сбору средств «Крестовый поход за свободу», лицом которой стал молодой Рональд Рейган. Эти станции стали мощным инструментом пропаганды, но у радиоэфира было одно слабое место – его можно было глушить. Поэтому Комитет начал искать альтернативные способы доставки своих сообщений. В период между 1951 и 1956 годами было запущено более полумиллиона воздушных шаров, сбросивших на территорию стран Восточного блока триста миллионов листовок и плакатов, изготовленных издательским отделом Комитета Свободной Европы – Free Europe Press (Свободная европейская пресса). В ходе одной из последних операций, которая проводилась с февраля по май 1955 года, было отправлено 260 тысяч экземпляров политической сатиры Джорджа Оруэлла «Скотный двор», специально напечатанных на тонкой легкой бумаге.

Запуски воздушных шаров приводили коммунистов в ярость – чего, собственно, и добивался Комитет Свободной Европы. Властям Восточного блока приходилось поднимать в воздух истребители, чтобы сбивать эти шары, а Служба безопасности арестовывала всех, кого удавалось уличить в хранении подрывной литературы. Однако, несмотря на широкий резонанс, эти операции не увенчались успехом. Доставка была нерегулярной, воздушные шары мешали авиасообщению, а пропаганда была слишком топорной и примитивной. Спустя пять лет проект свернули.

К этому времени Free Europe Press разработала новую систему доставки – прямую почтовую рассылку. Агитационные антикоммунистические материалы начали отправлять по конкретным именам и адресам, взятым из телефонных справочников стран Восточной Европы. Хотя власти соцлагеря осуществляли жесткую цензуру почты, им не удавалось перехватывать все посылки, и часть отправлений все же доходила до получателей. Но проблема была в другом: пропагандистские материалы по-прежнему не вызывали особого энтузиазма – так же, как и листовки, которые сыпались с неба.

Ситуация изменилась, когда почтовая программа начала экспериментировать с книгами. Здесь реакция оказалась совсем другой: люди хотели оставить книги себе. Иногда они даже присылали письма с благодарностью или просьбой выслать еще. Здесь открывались новые перспективы, и никто не разглядел их отчетливее, чем амбициозный молодой сотрудник нью-йоркского офиса Комитета Свободной Европы Джордж Минден.

Минден идеально подходил для работы в Комитете: эмигрант из Восточной Европы с личными счетами к Советской власти. Он родился в 1921 году в Бухаресте, в семье британского подданного и румынской аристократки. Образование получил блестящее – окончил юридический факультет с лучшими результатами в своем выпуске. В 1939 году, достигнув совершеннолетия, Минден унаследовал обширные земельные владения, на которых располагались крупнейшие в Европе нефтяные месторождения, что в одночасье сделало его одним из богатейших людей Румынии.

Однако идиллия длилась недолго. Во время Второй мировой войны за эти месторождения велись ожесточенные бои – дважды он чуть не лишился жизни, побывав под американскими бомбардировками. А в 1945 году Румыния оказалась в зоне советского влияния. Коммунисты конфисковали все имущество Миндена, и он был вынужден бежать из страны вместе со своей женой Маргарет и двумя маленькими детьми. При себе у них не было ничего, кроме нескольких старинных драгоценностей, которые ему удалось спрятать в подплечниках пиджака.