Под северным небом. Итальянские мастера в России. Рассказы, новеллы, повести

Великий князь Иван Васильевич, государь всея Руси, ходил по стройке сам. Он был человек тяжёлый, молчаливый, с длинной бородой и глазами, которые видели всё. Он смотрел, как работают итальянцы, и говорил мало. Иногда подходил к Фиораванти. Иногда – к Антону.

– Ты что делаешь? – спросил он однажды.

– Меряю, государь, – ответил Антон.

– Что меряешь?

– Землю. Где вода стоит. Где сухо. Куда стена сядет.

Иван Васильевич помолчал.

– Хорошо, – сказал он. – Меряй.

И ушёл.

III. Вода

Всё началось с воды.

Москва стоит на реке – Москве-реке, что течёт под холмом, у стен Кремля. Неглинная течёт с другой стороны, обходя крепость по рву. Но одно дело – река рядом, другое – вода внутри. Если город осадят, если неприятель обложит его со всех сторон, – где брать воду? Река будет у врага. Колодцы во дворе – мелкие, быстро выпиваются. Люди начнут умирать от жажды раньше, чем от меча.

Он задумался над этим. Над тем, что важнее всякой красоты. Над тем, о чём не пишут в трактатах Витрувия, но что решает судьбу города.

Он ходил вдоль берега, смотрел, как вода подмывает холм, как ключи пробиваются наружу между камнями. Он прислушивался к земле – как слушают человека. Он прикладывал ладонь к обрыву и чувствовал холод: здесь вода. Здесь она идёт под землёй, ищет выход, и если дать ей выход – она пойдёт.

Он понял: надо рыть.

Не колодец во дворе – а ход. Тайный ход от башни вниз, к самой воде. По нему можно будет спуститься с ведром, набрать воды и вернуться. Никто не увидит. Никто не узнает. Вода – под рукой, даже когда враг у стен.

Он назвал это по-своему – «pozzo», колодец. Русские назвали иначе: тайник. Тайное место. Тайный ход. И башню, что встанет над ним, назвали Тайницкой.

Так начался Кремль.

IV. Тайницкая

Весной 1485 года он начал копать.

Работа была адская. Земля – мокрая, тяжёлая, вязкая. Стенки хода осыпались. Вода подступала снизу. Рабочие – русские мужики, набранные по деревням, – ворчали: зачем копать, когда и так река рядом? Зачем мучиться, если можно просто ходить по воду к берегу? Но Антон не слушал. Он знал: река – не своя. Река – общая. А тайник – свой.

Он выкладывал ход кирпичом – тем самым русским кирпичом, тяжёлым, тёмным, обожжённым в особых печах. Он делал лестницу – неширокую, но такую, чтобы по ней можно было идти с ведром. Он выводил ход к самой воде и там ставил решётку – чтобы ничего не заплывало. Он думал о том, что случится, если воды станет больше, если река поднимется, если ход затопит. И делал запасной выход. И ещё один. И водоотводы.

Русские каменщики смотрели на него и дивились. Он был неуклюжий – маленький, черноволосый, с длинным носом и руками, вечно испачканными известью. Он говорил непонятно, злился, когда его не понимали, махал руками, чертил палкой на земле. Но дело он знал. И они это видели.

Один старик-каменщик, Демьян, сказал однажды другому:

– А фрязин-то наш – не дурак.

– Не дурак, – согласился тот.

– Он ведь воду ищет, а не красоту. Красоту – это вон Фиораванти. А он – воду. Это, брат, поважнее будет.

И они вернулись к работе.

К осени 1485 года башня встала – первая из новых кремлёвских башен. Она была простая: четыре стены, узкие бойницы, шатёр наверху. Никаких фокусов, никаких итальянских завитушек, никакой красоты для глаза. Только прочность. Только суть.

Но именно она сделала Кремль Кремлём. Именно она стала началом. Потом к ней пристроят другие – Спасскую, Никольскую, Боровицкую, Собакину. Потом приедет Солари и оставит на стене своё имя. Потом приедут ещё мастера, ещё и ещё. Но первая – была его.

Демьян, старик-каменщик, подошёл к нему, когда башня была закончена, и сказал:

– Хороша башня, Антон.

Он не сказал «Антон Фрязин». Он сказал просто «Антон». Так называют своих.

И, может быть, это была единственная настоящая награда за всю его жизнь.

V. Второе имя

Есть историки, которые спорят: а как его звали по-настоящему?

Одни говорят: Антонио Джиларди, венецианец. Другие: нет, это был другой Антон, тот был дипломат, а не зодчий. Третьи: может быть, он и есть Солари, просто в одной бумаге записан как Антон, а в другой как Пьетро Антонио. Четвёртые: это был Антон, о котором известно только то, что он был Антон.

А он и сам, может быть, не помнил своего имени. Он уехал из Италии молодым. Он прожил в России годы. Он стал говорить по-русски с акцентом, но бойко. Он ел щи и кашу. Он ходил в баню и удивлялся ей. Он забыл, как пахнет Милан, как звучит венецианское утро. Он забыл то имя, которое носил в юности.

Его звали Антон. И этого было достаточно.

Есть что-то освобождающее в том, чтобы потерять своё имя. Ты становишься просто человеком. Ты становишься тем, что ты делаешь. Ты становишься своей башней. И когда тебя называют – называют не имя, а дело. «Фрязин, который тайник вырыл». «Фрязин, который башню поставил». Это честнее, чем фамилия.

Фамилия – это то, что тебе дали. Дело – это то, что ты сделал сам.

VI. Свиблова

Через три года он поставил вторую башню.

Свиблова – так её назвали по имени боярского двора, что стоял рядом: двор Свибловых, знатных людей, приближённых к великому князю. Башня встала на углу, у самой Москвы-реки, там, где стена поворачивала к берегу. Место было видное: вся река просматривалась, вся низина, все подходы.

Он долго выбирал место. Он не торопился. Он ходил вдоль берега, смотрел, как вода идёт у стены, где размывает, где намывает. Он мерил глубину. Он чертил на земле план – не для красоты, а для пользы.

– Здесь, – сказал он. – Тут башня встанет крепко.

Русские смотрели и не спорили. Они уже привыкли: если Антон сказал – значит, так и надо.

Он строил её два года. Он не работал быстро, но он работал верно. Он не стремился к внешнему блеску. Он не делал украшений, которые можно увидеть и забыть. Он делал то, чего не видно: крепкое основание, надёжные связи, правильный уклон стен. Он строил так, чтобы башня стояла века.

И она стоит.

Свиблова башня позже получила другое имя – Водовзводная. В XVII веке в ней поставили машину, которая поднимала воду из Москвы-реки в верхние сады Кремля. Вода – снова вода. Кто знает, может быть, Антон Фрязин, выбирая место для башни, чувствовал эту воду под землёй и знал, что она когда-нибудь выйдет наружу. Или, может быть, это просто совпадение.

Но странно: человек, который всю жизнь имел дело с водой, оставил после себя две башни – обе у воды. Тайницкую – над тайником. Водовзводную – над рекой.

Может быть, это и есть его настоящая подпись.

VII. Молчание

Он умер неизвестно когда.

Мы не знаем ни года, ни месяца, ни дня. Нет некролога, нет надгробия, нет записи о смерти. Есть только документы, где он упоминается при жизни, – и потом тишина. Как будто человек ушёл в лес и не вернулся. Как будто его поглотила та самая земля, которую он рыл.

Может быть, он умер в Москве. Может быть, уехал – в Италию, в Венецию, в Польшу. Может быть, вернулся на родину стариком и умер там, вспоминая русские морозы. Может быть, остался здесь и похоронен где-то на московском кладбище, которое давно срыто, и могила его потеряна под асфальтом.

Мы не знаем.

И это – правильно. Так и должно быть. Человек, который всю жизнь строил, чтобы было прочно, а не чтобы было заметно, не может оставить о себе громкой памяти. Он оставил молчание. И башни.

Солари оставил доску с именем. Антон Фрязин не оставил ничего – только камень. Только стену. Только две башни, которые много раз перестраивали, но которые всё равно стоят там, где он их поставил.

Его имя забыли. Его дело – помнят. Так бывает с мастерами.

VIII. Историки

Спустя пятьсот лет в тихих залах библиотек и архивов сидят люди и спорят.

– Это был Джиларди! – говорит один, ударяя пальцем по книге.

– Нет, Джиларди был дипломат, – возражает другой.

– Тогда Солари!

– Солари приехал позже. И он оставил свою доску. Он не был Антоном.

– Тогда кто?

Молчание.

Никто не может ответить. Документов мало, а те, что есть, противоречивы. Итальянские учёные пишут статью за статьёй – толстые, обстоятельные, с примечаниями и ссылками. Русские историки читают их и пожимают плечами. А башни стоят – Тайницкая, Водовзводная – и им всё равно, кто их построил. Они просто стоят. И держат небо.

Иногда кто-нибудь из историков приходит на Красную площадь, смотрит на стену, на башни – и вдруг понимает: вот оно. Вот то, чего не найти в архивах. Вот то, что нельзя доказать документально, но что видно глазом. Камень. Известь. Кирпич. Мастер положил – и ушёл. А камень остался.

Это и есть настоящий документ.

IX. Тайник

Внутри Тайницкой башни, в её основании, много лет был колодец. Спуск вниз – глубокий, тёмный, сырой. По нему можно было сойти к воде, набрать ведро и подняться обратно. Это было спасение города на случай осады.

Потом колодец засыпали. Потом башню перестраивали – несколько раз, в разные века. Потом её взорвали в 1812 году, когда французы уходили из Москвы. Потом восстановили – уже по другим чертежам, в других формах. Потом снова перестраивали. Теперь это не та башня, которую строил Антон. Это её внучка, её далёкая родня.

Но место – то самое. И тайник – где-то там, под землёй, никому не нужный, засыпанный, забытый.

Иногда думаешь: что там сейчас? Земля. Глина. Может быть, вода – та самая, которую он искал. Может быть, она и теперь пробивается между старыми кирпичами, ищет выход, но не находит. И лежит там, в темноте, и ждёт – как ждут своего часа имена, которые никому не нужны, и дела, которые уже сделаны.

X. Первый

Мы привыкли говорить о великих мастерах по именам.

Фиораванти. Солари. Алевиз. Кваренги. Жилярди. Их помнят. О них пишут. Их портреты висят в музеях.

Антон Фрязин – не из них.

Он был первым. Первый всегда в тени. Первый не имеет образца – он сам себе образец. Первый прокладывает дорогу, по которой потом пройдут другие, и сам остаётся где-то у начала, невидимый, потому что все смотрят вперёд. Он сделал то, что потом было сделано другими лучше, красивее, громче. Он вырыл ход к воде. Он поставил первую стену. Он начал.

И был забыт.

Но может быть, в этом и есть его величие. Величие не в том, чтобы тебя помнили, а в том, чтобы после тебя было что-то, чего без тебя не было. Без Тайницкой башни не было бы Кремля. Без Кремля не было бы Москвы такой, какая она есть. Без Москвы – не было бы России такой, какая она есть. Всё началось с одной башни над колодцем. С одной идеи: вода должна быть внутри. С одного человека, который умел думать о том, чего не видно.

Эпилог. Доска

На кремлёвской стене, на Спасской башне, есть доска. На ней вырезано имя Солари – того, кто пришёл позже. Миланец оставил своё имя на камне, и теперь его читают экскурсоводы. Тысячи людей проходят мимо, и каждый может узнать, кто построил Спасскую башню.

А где-то рядом, в Тайницкой и Водовзводной, нет никакой доски. Никакой надписи. Ничего.

Но если долго стоять у Тайницкой башни, если приложить ладонь к её стене – старой, шершавой, тёплой от солнца, – можно почувствовать что-то. Не имя, не дату, не историческую справку. Что-то другое: тяжесть. Основательность. Покой. Тот покой, который бывает у вещей, сделанных хорошо и навсегда.

Это и есть подпись Антона Фрязина.

Единственная, которую он оставил. И, может быть, самая честная из всех подписей в мире: камень, на котором ничего не написано, – но который держит всё.

Глава 3

Алевиз Новый

Повесть о мастере, пришедшем из-за моря

I. Монтаньяна

Монтаньяна – маленький городок в Венето, зажатый между холмами и равниной, среди виноградников и тутовых деревьев. Здесь всё соразмерно человеку: улицы узкие, дома невысокие, площадь такая, что её можно обойти за четверть часа. Здесь не строят дворцов – здесь строят жизнь.

Алоизио Ламберти родился в этом городке, и никто не запомнил точной даты его рождения – так бывает с теми, кто уходит из родных мест и не возвращается. Мальчик рос среди камня: отец его, вероятно, был каменщиком или резчиком, как многие в Монтаньяне. Он видел, как из грубого блока рождается узор – лист, лицо, волна. Он привык думать руками.

Северная Италия в те годы была мастерской Европы. В Падуе, в Венеции, в Милане работали такие мастера, что их имена произносили с придыханием: Пьетро Ломбардо, Мауро Кодуччи, Аристотель Фиораванти. Алоизио учился у всех понемногу – как учатся у дождя, у солнца, у самой земли. Он впитывал венецианскую лёгкость: арки, что держатся на воздухе, лоджии, что смотрят на воду, белый камень, что светится на солнце.

Он не был гением. Он был способным. А способность в те времена ценилась дороже гениальности: гений капризен, а способный мастер делает то, что просят, и делает хорошо.

А потом пришло известие, которое изменило всё.

В Москве, далеко на востоке, великий князь Иван Васильевич искал мастеров. Он строил новую столицу – и хотел, чтобы она была не хуже иных европейских городов. Итальянцы уже ехали туда: Фиораванти поднял Успенский собор, Солари поставил стены и башни. Русский посол Митрофан Карачаров собирал новых людей.

Алоизио услышал об этом и задумался.

Ему было около тридцати. За плечами – несколько лет работы, несколько небольших заказов, имя, известное в двух-трёх городах. Впереди – долгая жизнь в Монтаньяне: виноградник, мастерская, дети, старость. Тихая, достойная, предсказуемая.

Или – дорога. Море. Снег. Неизвестность.

Он выбрал дорогу.

II. Долгий путь

Путь в Москву был долог и странен. Через Польшу ехать было нельзя: Москва с Литвой воевала, и посольство Карачарова повело своих людей в обход – через Молдавию, через степь, через Крым. Это был кружной путь, но другого не было.

Алоизио ехал с группой мастеров – итальянцев, немцев, греков. Люди разного языка и разного ремесла, они сбились в тесную ватагу, где каждый держался своего, но все зависели друг от друга. Они ехали верхом, в телегах, иногда шли пешком. Они ночевали в поле, в придорожных корчмах, в домах случайных знакомых.

Крым встретил их весной 1503 года. И здесь пути не оказалось: хан Менгли-Гирей, владыка Бахчисарая, не спешил отпускать посольство. Он держал их год, потом другой. Дипломатия – дело медленное, а хан был хитёр: он хотел получить свою выгоду, прежде чем откроет дорогу на север.

Но хан был не только хитёр. Он был умён. И он умел ценить мастерство.

– Покажите мне, что вы умеете, – сказал он итальянцам.

И Алоизио показал.

III. Железная дверь

Бахчисарайский дворец строился в те годы – хан обустраивал свою столицу, как подобает владыке. Ему нужны были порталы, резьба, камень, узор. Итальянцы были мастерами узора, и Алоизио среди них – не худшим.

Ему поручили сделать портал – дверь дворца, ту самую, что позже назовут «Железной дверью» (Демир-Капу). Он вытесал её в камне: стройные пилястры, тонкий орнамент, спокойные линии. В этой двери не было ничего кричащего, ничего нарочитого. Была мера. Была гармония. Была та лёгкость, что отличает венецианскую школу от всех прочих.

Хан долго смотрел на его работу. Потом сказал – и эти слова дошли до Москвы:

– Это велми добрый мастер. Не как иные мастера. Велми великий мастер.

Похвала от хана – вещь редкая. Но Алоизио не возгордился. Он знал: мастерство – это не то, что о тебе говорят, а то, что остаётся после тебя. Дверь останется. Слова забудутся.

А потом хан отпустил посольство.

IV. Москва

Тридцатого ноября 1504 года Алоизио прибыл в Москву.

Русская столица оглушила его. Не шумом – тишиной. Не блеском – белизной. Снег лежал на всём: на низких домах, на куполах церквей, на стенах Кремля, что поднимались над рекой, как что-то живое, тёмное, могучее. Воздух был колючим, резким, чужим. Небо – низким и серым, как мокрая холстина.

Он впервые в жизни увидел настоящую зиму.

Дорога из Крыма шла через степи, и чем дальше на север, тем холоднее становилось. Его руки, привыкшие к тёплому камню Венето, коченели. Дыхание клубилось паром. Он кутался в шубу, которую ему дали в дороге, и думал о том, что, может быть, зря поехал. Может быть, надо было остаться в Монтаньяне.

Но отступать было поздно.

В Москве его встретили как нужного человека. Итальянцев уже знали здесь: Фиораванти, Солари, да и другие мастера оставили по себе память. Итальянца звали «фрязин» – от слова «фряг», то есть «франк», «иноземец». Алоизио стал Алевизом Фрязином. А чтобы не путать его с другим Алевизом – Алоизио да Каркано, работавшим здесь раньше, – его назвали Алевизом Новым.

Имя – как ярлык. Но человек – не имя. Человек – это то, что он делает.

V. Иван Васильевич

Великий князь Иван Васильевич был уже стар. Он правил Москвой сорок лет, объединил земли, сбросил татарское иго, построил новый Кремль. Он был человеком жёстким, недоверчивым, но умел ценить мастеров. С ними он говорил коротко, без лишних слов.

– Ты строил в Крыму? – спросил он Алевиза.

– Строил, государь.

– Хан хвалил тебя. Это редкость. Хан скуп на похвалы.

Алевиз молчал. Он не умел хвалить себя.

– Мне нужен храм, – продолжал великий князь. – Здесь, в Кремле. Усыпальница для моих предков и для меня. Храм Архангела Михаила. Ты видел старое здание?

– Видел.

Старый Архангельский собор был построен ещё в XIV веке, при Иване Калите. Он обветшал, был тесен и не отвечал новому величию Москвы. Его надо было разобрать и построить заново – большой, светлый, достойный.

– Сможешь?

Алевиз помолчал. Он думал не о том, сможет ли. Он думал о том, что именно он построит. Русский храм – это не итальянская церковь. Здесь пятиглавие, здесь крестово-купольная структура, здесь иные пропорции, иной дух. Он не мог просто привезти в Москву Венецию. Он должен был соединить несоединимое.

– Смогу, – сказал он.

Иван Васильевич кивнул. Больше он ничего не сказал. Великие князья не любят многословия.

VI. Камень и душа

Строительство началось в 1505 году. Алевиз разобрал старое здание, расчистил место, заложил фундамент. Работа шла медленно: камень возили издалека, известь гасили месяцами, кирпич обжигали в особых печах. Русские каменщики смотрели на итальянца с недоверием: что он знает, этот фрязин? Он строит по-своему, а нам потом разбираться.

Алевиз понимал их. Он не спорил, не приказывал, не настаивал. Он показывал.

Он выкладывал пробную кладку, объяснял, зачем нужен тот или иной приём, терпеливо повторял одно и то же по десять раз. Он учился сам – русскому камню, русскому раствору, русскому холоду. Его пальцы, привыкшие к тёплому мрамору, покрывались трещинами от мороза. Он не жаловался. Мастер не жалуется.

– Ты не сердишься на них? – спросил его однажды другой итальянец, работавший в Москве.

– За что?

– За то, что они не понимают. За то, что приходится повторять.

– Они не глупее меня, – ответил Алевиз. – Они просто привыкли к другому. Я тоже привык к другому. Мы учимся друг у друга.

Он говорил по-русски плохо, но понимал всё. Он видел, как русские мастера любят своё дело – так же, как он любит своё. И эта общая любовь была сильнее слов.

VII. Архангельский собор

Главное дело его жизни росло медленно, как дерево.

Алевиз задумал храм, который был бы русским по духу и итальянским по форме. Он сохранил традиционную структуру: шесть столпов, три нефа, пять куполов. Он сохранил крестово-купольную систему, освящённую веками. Но он привнёс то, чего русское зодчество не знало: ордерную систему.

Пилястры – плоские вертикальные выступы – расчленили фасады. Аркатурно-колончатый пояс опоясал стены на уровне хоров. В закомарах – полукруглых завершениях стен – появились раковины-кокошники: декоративный мотив, знакомый ему по Венеции, но здесь, в Москве, звучавший по-новому.

Он работал с наслаждением. Каждый камень, каждую деталь, каждый завиток он выверял, продумывал, взвешивал. Он подолгу стоял перед стеной, глядя на неё, как художник глядит на холст. Он видел не то, что есть, а то, что будет.

– Что ты там видишь? – спрашивали его.

– Красоту, – отвечал он. – Она уже здесь. Надо только дать ей выйти.

Русские мастера сначала ворчали, потом привыкли, потом начали помогать. Они видели: этот фрязин знает, что делает. И делал он не для себя – для храма, для князя, для памяти.

Собор был закончен в 1508 году.

VIII. Кремль и ров

Но Алевиз не сидел без дела. Кремль строился весь – и в этом строительстве он участвовал, как участвует в общем деле каждый, кто умеет делать.

Ему поручили закончить великокняжеский дворец, начатый другим Алевизом – да Каркано. От дворца остались лишь детали – порталы, наличники окон, узоры на стенах. Но и они говорили о его руке: спокойной, точной, уверенной.

Он построил церковь Рождества Иоанна Предтечи у Боровицких ворот – небольшую, стройную, поставленную над самой рекой. Он работал в Высоко-Петровском монастыре, где возвёл собор Петра митрополита. Он строил храмы в Александровской слободе – загородной резиденции великого князя, куда тот уезжал от московской суеты.

А в 1508 году он вырыл ров.

Алевизовский ров – оборонительный канал вдоль стен Кремля, от Неглинной до Москвы-реки, – был делом некрасивым, но нужным. Ров копали тысячи людей: крестьяне, посадские, холопы. Алевиз ходил среди них, следил за глубиной, за откосами, за тем, чтобы вода не подмывала стены. Он не считал эту работу ниже своего достоинства.

– Ты архитектор, – сказал ему кто-то. – Зачем ты копаешь землю?

– Я делаю то, что нужно, – ответил Алевиз. – Всё, что нужно, – важно.

Ров просуществовал три века. Его засыпали только в 1813 году, после пожара Москвы, – и на его месте разбили бульвар. Но имя осталось: Алевизовский ров, Алевизовская площадь. Имя мастера, который не гнушался земляной работы.

IX. Одиннадцать церквей

В 1514 году великий князь Василий III, сын Ивана, повелел Алевизу построить одиннадцать церквей в Москве.

Одиннадцать. За один год. Это было почти невозможно. Но Алевиз взялся.

Он ставил их в разных местах: на посаде, у ворот, на торговых площадях. Они были разные по размеру, но похожие по духу – стройные, светлые, с характерным аркатурным поясом и раковинами в закомарах. Он не повторял один и тот же храм одиннадцать раз – он давал каждой церкви своё лицо, но сохранял единый стиль. Это было искусство – умение быть разнообразным в рамках одного.

Ни одна из этих церквей не сохранилась. Их перестраивали, сносили, разбирали на кирпич. Москва – город, который не жалеет своей старины. Но они были. И то, что было, – не исчезает бесследно. Оно живёт в тех храмах, что строили после, в тех формах, что повторяли мастера следующих поколений.

Алевиз работал не для вечности. Он работал для людей. И это – единственное, что имеет смысл.

X. Старость

Последнее упоминание об Алевизе Новом относится к 1531 году. Ему было уже немало лет – вероятно, за шестьдесят, а может, и больше. Он участвовал в строительстве церкви Усекновения главы Иоанна Предтечи в Коломенском – загородном селе великих князей.

Что это была за церковь? Стройная, с шатром, с резными деталями? Или простая, скромная, в духе русской традиции? Мы не знаем. Мы знаем только, что он там был. Что он работал до самого конца.

Точная дата его смерти неизвестна. Место – тоже. Он ушёл из жизни так же тихо, как жил. Никаких пышных похорон, никаких надгробных речей. Просто человек, который сделал своё дело и ушёл.

Но дело осталось.

Архангельский собор стоит в Кремле до сих пор. В нём – гробницы московских князей и царей: Ивана Калиты, Дмитрия Донского, Ивана III, Ивана Грозного. Здесь венчались на царство первые Романовы. Здесь шли службы, звучали молитвы, горели свечи. И стены – стены, которые он выложил, – помнят всё это.

XI. Загадка

Историки спорят о нём до сих пор.

Был ли он тем самым Альвизе Ламберти ди Монтаньяна, венецианским скульптором и резчиком, чьи работы известны в Италии? Или это два разных человека, случайно носивших одно имя? Найдены наброски в Вероне – архитектурный рисунок, который по решению и декору напоминает Архангельский собор. Но это лишь гипотеза. Доказательств нет.

Может быть, он родился в Монтаньяне. Может быть, в другом городе. Может быть, он учился в Венеции. Может быть, просто жил там долго. Мы не знаем.