Под северным небом. Итальянские мастера в России. Рассказы, новеллы, повести

Цецен Балакаев

Под северным небом. Итальянские мастера в России. Рассказы, новеллы, повести

Глава 1

Цецен Балакаев

Под северным небом.

Итальянские мастера в России

Рассказы, новеллы, повести

Они ехали через Альпы и Польшу, через снега и распутицу – в страну, где зимой солнце кажется чужим. Везли с собой кисть, резец, скрипку и голос. Итальянские зодчие, живописцы, скульпторы, музыканты и певцы прибывали в Россию, чтобы строить, писать, лепить, петь – и незаметно творить невозможное: в суровом крае рождалась лёгкость. В московских и петербургских дворцах, в гулких залах академий и в тиши усадебных парков они создавали красоту, которой не страшны ни мороз, ни время.

Это книга о них. О тихих гениях и громких талантах, о сомнениях и озарениях, о барстве и повседневном труде, о любви к чужой земле, ставшей родной. Рассказы, новеллы и повести о тех, кто принёс гармонию в край метелей – и остался в его камне, в его музыке, в его душе.

Предисловие

Есть странный, почти необъяснимый закон в истории искусства: красота любит путешествовать. Она не сидит дома, не бережёт себя, не боится холода. Она собирает вещи, прощается с родными оливами и уходит – через перевалы, через реки, через чужие языки – туда, где её ждут и где без неё пусто.

Так итальянские мастера пришли в Россию.

Это началось не вчера и не вдруг. Ещё в конце XV века Аристотель Фьораванти поднимал в Москве Успенский собор; позже Пётр Первый звал с Апеннин инженеров, лепщиков, живописцев; при Екатерине, Павле и Александре поток не иссякал. Из маленьких городов кантона Тичино, из Милана, Рима, Венеции тянулись в северную столицу и в первопрестольную люди с папками чертежей, с ящиками красок, с нотами и скрипичными футлярами. Их встречали мороз, распутица, чужой уклад, порой – недоверие и насмешка. И всё-таки они ехали.

Они строили дворцы и храмы, больницы и приюты, театры и усадьбы. Они расписывали плафоны, отливали барельефы, ставили оперы, учили русских певцов дышать по-итальянски. И делали это не как завоеватели, а как садовники: тихо, терпеливо, любовно. Они не требовали, чтобы Россия стала Италией. Они просто приносили туда, где было сумрачно, чуть больше света.

Эта книга – о них. Не о великих именах в учебниках, а о живых людях: о зодчем, который часами стоит перед обгоревшим фасадом, потому что видит не пепел, а будущее здание; о скульпторе, у которого руки каменотёса и душа поэта; о певице, впервые в жизни увидевшей снег и заплакавшей не от холода, а от восторга; о музыканте, разучивающем с крепостным мальчиком арию, которую тот никогда не услышит на родине её автора. О сомнениях, ошибках, утратах и о том тихом счастье, когда работа выходит хорошей.

Италия дала этим людям чувство меры, гармонии, лёгкости. Россия дала им простор, размах и ту глубину, в которой всякая мера становится музыкой. Встретившись, они создали нечто третье – красоту, которую невозможно разложить по национальностям. Она просто есть: в московском классицизме, в петербургской опере, в русской скульптуре, в самом воздухе старых улиц.

Рассказы, новеллы и повести, собранные здесь, не претендуют на роль учебника. Это скорее гостиная, в которой за чаем говорят о былом, перебирают старые письма, слушают фортепиано и вспоминают людей, которых давно нет, – но чьи здания, чьи мелодии, чьи тени в музейных залах всё ещё с нами.

Может быть, искусство и есть способ не уходить до конца.

Откроем первую страницу. Где-то в Монтаньоле, среди оливковых рощ, мальчик смотрит на южное небо и ещё не знает, что однажды построит город за тысячи вёрст отсюда. А в Москве уже ждут леса, известь, кирпич – и люди, которым очень нужна красота.

«Дементий Иванович. Зодчий тихой гармонии»

Повесть об итальянце в России

I. Мальчик на корабле

Море было свинцовым. Доменико стоял на палубе, вцепившись в холодные мокрые перила, и смотрел, как исчезает за кормой полоска земли. Ему было четырнадцать лет, и он впервые покидал Италию.

Мать, Маддалена, сидела в каюте, укутавшись в шаль. Её мутило от качки, и она то и дело крестилась, шепча молитвы. Доменико не мог оставаться внизу – там было душно, тесно, и он чувствовал, как страх сжимает горло. На палубе было легче: ветер выдувал из головы всё лишнее, оставляя только холодную пустоту.

Он думал об отце. Джованни Баттиста Жилярди уехал в Россию двенадцать лет назад – ещё когда Доменико был совсем мал. Отец писал письма: длинные, обстоятельные, полные цифр и названий. «В Москве строится Воспитательный дом, – писал он. – Дело огромное, работы на много лет. Здесь нужны мастера. Здесь платят хорошо».

Мать читала письма вслух, и в её голосе слышалась странная смесь гордости и обиды. Отец был далеко, он строил дома для императрицы, он был нужен. А они оставались в Монтаньоле, среди оливковых рощ и виноградников, среди тишины, которая уже казалась им слишком тихой.

– Ты будешь архитектором, – говорила мать, глядя на Доменико. – Как отец. Как все Жилярди. Такова наша судьба.

Он кивал, но не был уверен. Ему нравилось рисовать – не дома, не планы, а деревья, облака, лица. Он любил краски, а не линии. Он любил цвет, а не форму.

Но сейчас судьба – а может быть, просто бедность – гнала его на север.

Корабль шёл долго. В Генуе пересели на другой, потом ещё на один. Дорога через Австрию, Польшу, бескрайние леса, потом – тряская карета по разбитым дорогам. Зима наступала им на пятки, и когда они наконец добрались до Москвы, снег лежал уже повсюду: на крышах, на заборах, на плечах прохожих.

Отец встретил их у заставы. Он постарел – виски поседели, лицо обветрилось, – но глаза были те же: внимательные, спокойные, всё замечающие.

– Доменико, – сказал он, обнимая сына. – Какой ты стал большой.

И это было всё. Никаких слёз, никаких долгих объятий. Джованни Баттиста Жилярди был человеком дела. Он посадил жену и сына в сани, укрыл их медвежьей полостью, и они поехали по улицам Москвы – заснеженной, огромной, чужой.

Доменико смотрел по сторонам. Церкви с золотыми куполами, низкие дома, широкие площади, люди в тулупах и меховых шапках. Всё было не таким, как в Италии: не мягким, не тёплым, не знакомым. Но было в этом что-то, что заставляло сердце биться чаще. Что-то большое, просторное, обещающее.

– Здесь ты будешь учиться, – сказал отец. – Здесь ты станешь мастером.

II. Краски и линии

Доменико учился живописи. Отец определил его в мастерскую Якопо Феррари – итальянца, осевшего в Москве уже много лет назад. Феррари писал декорации для театров, расписывал потолки в барских домах, и его кисть была лёгкой, быстрой, уверенной.

– Ты держишь кисть, как крестьянин держит лопату, – сказал Феррари, глядя на первые работы Доменико. – Слишком крепко. Ослабь руку. Краска должна дышать.

Доменико старался. Он писал утра – розовые и золотые, как в Альпах, писал вечера – синие и лиловые, как на озере Лугано. Он писал Москву – но не ту, что видел, а ту, что помнил: мягкую, тёплую, итальянскую.

– Ты сентиментален, – сказал Феррари. – Это неплохо. Но здесь нужна сила. Здесь нужна архитектура.

Слово «архитектура» звучало в доме Жилярди постоянно. Отец говорил о ней за обедом, за ужином, перед сном. Он показывал сыну планы, чертежи, фасады. Он объяснял, как держать колонну, как распределить массу, как заставить здание дышать.

– Живопись – это украшение, – говорил он. – Архитектура – это кость. Без кости тело рассыплется.

Доменико слушал, но не спорил. Он не любил спорить. Он вообще не любил конфликтов – ни с отцом, ни с учителями, ни с кем-либо. Он предпочитал соглашаться, кивать, делать по-своему, тихо.

В 1803 году императрица Мария Фёдоровна, покровительствовавшая Воспитательному дому, где служил его отец, дала Доменико стипендию для обучения в Италии. Это было неожиданно и щедро. Отец был доволен: сын поедет в Милан, в Академию художеств, и вернётся настоящим мастером.

– Учись, – сказал он на прощание. – И не забывай, кто ты.

III. Милан

Милан встретил его шумом, светом, суетой. После тихой Монтаньолы, после заснеженной Москвы, город казался огромным, живым, почти оглушающим.

Доменико поступил в Академию художеств и сразу понял: он не самый талантливый. Были юноши, которые рисовали лучше, быстрее, увереннее. Они смеялись над его медлительностью, над его провинциальным выговором, над его привычкой подолгу стоять перед картиной, не произнося ни слова.

Но был один человек, который не смеялся. Джакондо Альбертолли, профессор архитектуры, пожилой, сухощавый, с острым взглядом и тихим голосом.

– Ты умеешь видеть, – сказал он однажды, застав Доменико в галерее перед картиной Тициана. – Это редкость. Большинство смотрит, но не видит. А ты видишь.

– Я хочу писать, – признался Доменико. – Я люблю краски.

– Краски – это хорошо, – кивнул Альбертолли. – Но у тебя есть то, что важнее: чувство пространства. Ты чувствуешь, как вещи стоят в мире. Это дар зодчего.

Доменико молчал. Он не знал, что ответить.

– Архитектура – это тоже живопись, – продолжал Альбертолли. – Только вместо холста – город. Вместо красок – камень, дерево, свет. Ты можешь писать города, Доменико. Ты можешь создавать пространство, в котором люди будут жить.

Эти слова запали в душу. Доменико стал ходить на лекции Альбертолли, изучать перспективу, рисовать планы. Он ездил в Рим, во Флоренцию, в Венецию – смотрел, запоминал, впитывал. Он учился видеть не красоту отдельного здания, а гармонию целого: как здание стоит на земле, как оно связано с небом, как оно разговаривает с соседними постройками.

В 1806 году он окончил курс. Альбертолли напутствовал его коротко:

– Возвращайся в Россию. Там сейчас нужно строить. Там ты найдёшь своё дело.

IV. Пепел

Он вернулся в Москву в июне 1810 года. Отец встретил его на пороге дома – постаревшего, но всё такого же прямого, собранного.

– Хорошо, что ты приехал, – сказал он. – Работы много.

Доменико стал помощником отца. Он ходил с ним по стройкам, проверял чертежи, разговаривал с подрядчиками. Он учился не только архитектуре, но и жизни: как вести дела с русскими купцами, как договариваться с чиновниками, как не терять себя среди бесконечных бумаг и распоряжений.

А потом пришла война.

В июне 1812 года Наполеон перешёл Неман. В августе пал Смоленск. В сентябре французы вошли в Москву.

Доменико оставался в городе до последнего. Он видел, как жители покидают дома, как обозы уходят на восток, как на улицах появляются французские патрули. Он видел пожар – страшный, всепожирающий, превративший в пепел половину города.

Он потерял жену. Мария, уроженка Лугано, умерла в те страшные дни – то ли от болезни, то ли от горя. Доменико не любил вспоминать об этом. Он просто замолчал на несколько месяцев, работая как автомат: чертил, считал, ходил по развалинам.

Отец тоже молчал. Они понимали друг друга без слов.

Когда французы ушли, Москва начала отстраиваться. Это было время великого обновления. Комиссия для строений, в которой работали оба Жилярди, руководила восстановлением. Доменико впервые получил самостоятельный заказ – проект колонны в память героев войны. Проект не победил, но Доменико не огорчился.

– Ничего, – сказал отец. – Твоё время придёт.

V. Университет

В 1817 году отец уехал в Швейцарию. Доменико остался один – с работой, с заказами, с ответственностью.

Первый большой заказ – восстановление Московского университета. Здание на Моховой, построенное Казаковым, сильно пострадало в пожаре. Нужно было не просто отремонтировать, а перестроить, придать новый облик.

Доменико работал вместе с Николаем Соболевским, но главные решения принимал он. Он подолгу стоял перед обгоревшим фасадом, глядя на него, как художник глядит на холст. Он видел не то, что есть, а то, что может быть.

– Что вы хотите сделать? – спрашивал Соболевский.

– Я хочу, чтобы здание дышало, – отвечал Доменико. – Чтобы оно не давило на человека, а поднимало его.

Он поднял центральный корпус, расширил купол, заменил ионические капители на дорические колонны. Он пригласил скульптора Замараева для барельефов с изображением девяти муз. Он продумал каждую деталь – от пропорций колонн до рисунка решёток на окнах.

Университет был окончен в 1819 году. Доменико ходил вокруг здания, глядя на него со стороны, и чувствовал странное удовлетворение. Не гордость, не торжество – а тихую радость мастера, который сделал свою работу хорошо.

– Красиво, – сказал ему как-то прохожий, остановившийся рядом.

Доменико кивнул.

– Да, – сказал он. – Красиво.

VI. Дом для сирот

Опекунский совет – огромное здание на Солянке – стал для Доменико особенным заказом. Здесь он был свободен от необходимости приспосабливать старые постройки. Он мог создать нечто совершенно новое.

Проект был утверждён в 1821 году. Строительство началось в мае 1823-го. Доменико работал с упоением, забывая о времени. Он приходил на стройку ранним утром, когда рабочие только начинали, и уходил поздним вечером, когда уже темнело.

– Дементий Иванович, – говорили ему рабочие, – вы бы отдохнули. Так ведь и надорваться можно.

– Ничего, – отвечал он. – Я привык.

Он заказал барельефы Витали и Кампиони – на темы Милосердия, Материнства, Воспитания. Он пригласил Пьетро Руджио расписать двенадцать залов. Он продумал каждую деталь – от купола до рисунка перил на лестнице.

– Зачем вам это? – спросил как-то Руджио, глядя, как Доменико часами стоит перед эскизами. – Всё равно никто не заметит.

– Я замечу, – ответил Доменико. – Этого достаточно.

Опекунский совет был окончен в 1825 году. Это было одно из лучших его зданий – стройное, гармоничное, исполненное достоинства. Оно стояло на улице, обращённое к ней торжественным фасадом, и казалось, что оно выросло здесь само, без усилий, без труда.

Но за этим стояли годы работы. Годы сомнений. Годы поисков.

VII. Музыка

В доме Жилярди часто звучала музыка. Доменико любил музыку – негромкую, мелодичную, итальянскую. Он не играл сам, но любил слушать, как играют другие.

По вечерам у него собирались друзья – художники, скульпторы, архитекторы. Иван Витали, скульптор, человек с руками каменотёса и душой поэта. Степан Кампиони, его товарищ по цеху. Пьетро Руджио, художник, любивший писать небо. Александр Григорьев, архитектор, верный помощник Доменико в делах.

– Дементий Иванович, – говорил Витали, – вы слишком скромны. Вам надо было бы стать знаменитым. Вас должны знать все.

– Зачем? – удивлялся Доменико. – Разве здания становятся лучше от того, что о них говорят?

– Но слава...

– Слава – это шум, – говорил Доменико. – А я люблю тишину.

Он действительно любил тишину. Он любил утро, когда город ещё спит. Любил сумерки, когда свет становится мягким. Любил ночь, когда небо полно звёзд.

Иногда он садился за фортепиано и пытался подобрать мелодию – какую-то простую, итальянскую, из детства. Но руки не слушались, и он бросал это занятие.

– Я не музыкант, – говорил он. – Я архитектор.

– А разве архитектура – не музыка? – спрашивал Руджио. – Разве здание не звучит?

Доменико задумывался.

– Может быть, – соглашался он. – Может быть, и так.

VIII. Кузьминки

Кузьминки – имение князей Гагариных – были для Доменико особым местом. Здесь он не строил с нуля, а преображал то, что уже существовало. Здесь он мог быть не только зодчим, но и художником.

Он расширил подъездную аллею, обозначил её пилонами и цепями. Он возвёл боковые флигели, павильоны, кухни и оранжереи. Он поставил на оси главного дома павильон с террасами, обращённый к пруду, а дальше – пропилеи в дорических формах, откуда открывался вид на окрестности.

Вдоль пруда он создал серию сооружений – ротонды, мостики, беседки. Он продумывал каждую точку обзора так, чтобы зритель видел не просто постройки, а картину: пейзаж, в который эти постройки вписаны.

– Вы как художник, – сказал ему как-то Гагарин. – Вы не строите, а пишете.

– Может быть, – ответил Доменико. – Я всегда хотел быть художником.

– А кто вам мешал?

Доменико помолчал.

– Никто, – сказал он наконец. – Просто судьба.

Он работал в Кузьминках до 1832 года – почти десять лет. За это время он создал один из лучших усадебных ансамблей России. Но сам он не любил об этом говорить. Он предпочитал молчать и работать.

IX. Дом Усачёва

В 1829–1831 годах Доменико построил городскую усадьбу купца Усачёва на Яузе – здание, известное позже как дом Найдёнова, а затем как санаторий «Высокие горы».

Место было сложным: склон, спускающийся к реке, узкий участок, окружение других построек. Но Доменико умело использовал рельеф. Главное здание он поставил на самом высоком месте, обратив его фасадом к улице. Внутренний фасад он обратил к парку, устроив террасу и пандус, спускающийся к воде.

– Это дом для жизни, – сказал он Усачёву. – Здесь будет удобно и красиво.

– Мне бы только удобно, – ответил купец. – Красота – она для барина.

– Красота для всех, – возразил Доменико. – Просто не все это понимают.

Он продумал каждую деталь: арки, колонны, окна, террасы. Он создал дом, в котором было легко дышать, легко ходить, легко жить. И купец, человек простой, оценил это.

– Хорошо, – сказал он, обойдя дом. – Хорошо, Дементий Иванович. Не ожидал.

– Я рад, – ответил Доменико. – Я всегда рад, когда получается.

X. Мавзолей

Последним проектом Доменико в России стал мавзолей Владимира Григорьевича Орлова в Отраде – имении этой семьи под Москвой. Задуманный в 1832 году, мавзолей следовал модели центрического храма с портиком из четырёх дорических колонн, с куполом на высоком барабане.

Доменико работал над ним с особым чувством. Это было не просто здание – это был памятник. Памятник человеку, памяти, вечности.

– Зачем вам это? – спросил его Орлов. – Это же не дворец. Это... могила.

– Это память, – ответил Доменико. – Память – это тоже архитектура. Может быть, самая важная.

Он выбрал для стен цвет русской традиции: красный кирпич с белыми деталями. Он продумал каждую линию, каждую тень, каждый блик света. Мавзолей должен был не давить, не устрашать, а утешать – напоминать о том, что красота сильнее смерти.

Работы завершил в 1835 году Александр Жилярди, двоюродный брат Доменико. Сам Доменико уже уехал из России.

XI. Возвращение

В 1832 году Доменико Жилярди покинул Россию. Он уехал тихо, без проводов, без торжеств. Он просто собрал вещи, попрощался с друзьями и сел в карету.

– Вы вернётесь? – спросил Витали.

– Не знаю, – ответил Доменико. – Может быть.

Он не вернулся. Он поселился в Швейцарии, в своём имении в Монтаньоле, и жил там, чередуя летние месяцы с зимними поездками в Милан. Он больше не строил – только небольшую церковь близ своего дома, на дороге к монастырю Святого Аббондио.

Он умер в Милане 26 февраля 1845 года. Его похоронили в Швейцарии, на кладбище Святого Аббондио, рядом с дочерью Франческой.

В России остались его здания – университет, Опекунский совет, Вдовий дом, Екатерининский институт, усадьбы и мавзолеи. Остались его ученики – Михаил Быковский, ставший академиком и первым председателем Московского архитектурного общества. Осталась память – тихая, светлая, благодарная.

XII. Тишина

Доменико Жилярди не любил громких слов. Он не писал мемуаров, не давал интервью, не участвовал в спорах. Он просто работал – вдумчиво, терпеливо, с любовью.

Его жизнь была лишена громких драм и бурных страстей. Он не искал славы, не боролся с соперниками, не интриговал. Он просто делал своё дело – и делал его хорошо.

Итальянец в России, он сумел соединить итальянскую гармонию с русским размахом, европейскую меру с московской щедростью. Он создавал не просто здания – он создавал пространство, в котором человек мог чувствовать себя достойно и спокойно.

В его жизни были друзья – художники и скульпторы, архитекторы и музыканты. Была музыка – итальянские арии, звучавшие в московских гостиных. Была любовь – к делу, к красоте, к людям. И была тишина – та особая тишина мастера, который знает, что истинное творчество не терпит суеты.

Он прожил жизнь, исполненную смысла. Он строил для России, но строил по-итальянски – с той лёгкостью и грацией, которая отличает истинное искусство. И Россия приняла его дар, сохранив его творения как часть своей души.

Эпилог. Разговор в мастерской

Однажды, много лет спустя после отъезда Доменико, его ученик Михаил Быковский стоял в своей мастерской перед чертежом нового здания. Он думал о своём учителе – о его тихом голосе, о его внимательных глазах, о его умении видеть то, что другие не замечают.

– Дементий Иванович, – сказал он вслух, – как бы вы это сделали?

Ответа не было. Но Быковский знал, что ответил бы учитель. Он сказал бы: «Смотри внимательно. Не торопись. Пусть здание дышит».

Быковский улыбнулся и взял карандаш.

Так передаётся мастерство – от учителя к ученику, от руки к руке, от сердца к сердцу. Так живёт красота – тихая, светлая, вечная.

И так живёт память о Дементии Ивановиче Жилярди – итальянце, ставшем русским, зодчем, ставшем художником, человеке, ставшем легендой.

Глава 2

Антон Фрязин

Повесть о человеке, чьё имя забыли, а башни стоят

I. Тень

Есть люди, о которых история помнит всё – от цвета глаз до последнего слова, сказанного на смертном одре. Есть другие, о которых она помнит только то, что они сделали. А есть третьи: о них не помнят и этого – только камень, только стену, только башню. И то не всегда знают, что башня – их.

Антон Фрязин – из третьих.

Он приехал в Москву где-то в середине 1470-х, вместе с Аристотелем Фиораванти – человеком, чьё имя гремело по всей Италии. Фиораванти был великий мастер: он умел передвигать целые башни, выпрямлять колокольни, поднимать из болота фундаменты. Он приехал строить Успенский собор – и построил его. Он вошёл в историю как первый из великих итальянцев Москвы.

Антон был рядом.

Может быть, ученик. Может быть, помощник. Может быть, просто земляк, которого Фиораванти взял с собой в дорогу – потому что в дороге с земляком легче. Мы не знаем. Мы знаем только, что после смерти или отъезда Фиораванти он остался – и продолжал работать. И что первую башню нового Кремля поставил он.

Имени его мы тоже не знаем. «Фрязин» – это не фамилия, это прозвище. «Фряг» – так на Руси называли всякого иноземца с Запада, чаще всего итальянца. «Антон Фрязин» – это как «Антон Немец» или «Антон Турок». Просто Антон. Просто чужой.

Есть у историков соблазн: назвать его Антоном Джиларди, венецианцем, приехавшим в 1469 году с посольством. Или отождествить его с Солари – тем самым миланцем, чья доска висит на кремлёвской стене. Но и то и другое неверно. Солари строил позже, и строил своё. Джиларди был дипломат, а не зодчий. А Антон Фрязин был просто Антон Фрязин – человек, который строил. И всё.

Он не оставил автографа. Не оставил даже прижизненного упоминания с точным именем. Он ушёл так, как пришёл, – тенью за спиной великих.

Но башня его – стоит.

II. Москва

Он вышел из саней у деревянного моста через Москву-реку и поднял голову.

Москва рубежа XV века была городом деревянным и горелым. Она горела так часто, что никто уже не считал пожаров: горела от свечи, от молнии, от чужой войны. На месте сгоревших домов ставили новые, тоже деревянные, – и снова ждали огня. Только Кремль был белым: стены из белого камня, поставленные ещё Дмитрием Донским, за сто лет до того. Но и они обветшали, осели, местами осыпались. Камень крошился от мороза. Известь выветривалась. Крепость была как старик, который помнит молодость, но не может встать.

Антон ходил вокруг этих стен и думал.

Фиораванти строил собор внутри – каменный, белоснежный, с золотым куполом. Это было дело великое, дело красоты. А стены – стены были дело другое. Стены – это дело безопасности. Стены не для того, чтобы смотреть. Стены для того, чтобы за ними жить.

Ему это было ближе.

Он не умел рисовать, как Фиораванти. Не умел изумлять. Он умел делать то, что необходимо: класть камень так, чтобы он держался. Рыть ров так, чтобы он наполнялся водой. Ставить башню так, чтобы она стояла сто лет и не покачнулась.