Просто насыпано

После третей или четвертой рюмки молчание нарушил Гена:

– А я знаю, как решить вашу проблему, – заявил он.

– Как? – уставились на него мы.

– Элементарно, – без тени улыбки сказал он. – Просто, когда она завтра сюда приедет, надо ей по ебальнику надавать.

Сперва мы опешили. Потом стали хохотать, решив, что у Гены такой своеобразный юмор. Хохотали до слез. Но чем больше мы смеялись, тем мрачнее становился Гена. В конце концов, он рявкнул на нас:

– Чего вы ржете, дураки, я серьезно говорю!

Мы остановились. Я, продолжая считать, что он нас разыгрывает, все-таки спросил:

– А за что ей-то?

– Не «за что», а «зачем», – поправил Мовчанов. – Миша надает ей по ебальнику, она решит, что он – гондон, каких мало, и уедет без всяких моральных проблем. Только радоваться еще будет, что вовремя смылась.

С нами случилась очередная истерика. Потом, отдышавшись, мы еще немного поговорили и убедились, что Гена действительно не шутит. Потом мы осознали, что определенная логика в таком рассуждении имеется.

Миша спросил:

– Гена, откуда у тебя такой подход? Ты случайно не хирургом работаешь? Отрезать – и всё…

– Я работаю матросом-спасателем, – сказал Гена с достоинством. – Когда кто-то тонет, и мы подплываем к нему, первое, что делаем – бьем по башке веслом, чтобы спасать не мешал. А потом уже вытаскиваем.

Поэзия

Я не люблю поэзию. Потому что знаю двух поэтов, после которых писать стихи просто стыдно. Один из них – блистательный Артюр Рембо, известный всему миру еще и благодаря прекрасной игре Ди Каприо в фильме «Полное затмение». Другой – Макс Батурин, известен немногим.

* * *Еще не ставшие никем,в каком-то подвенечно-беломони играют в бадминтон.Ужели вечность не сквозитв их резких жестах неумелых?* * *Знаешь, рассказывай мне иногда,Когда вечер спускается влажный,О том, что есть где-то дивный город КарагандаБелокаменный и бумажный.И еще, пожалуйста, говориО том, что крутятся карусели,Что прилетели красные снегириИ на белое дерево сели.

Вы думаете, что такие строки мог написать НЕгений? Да нет, конечно. Вы ошибаетесь. Только гений.

* * *

Однажды, в который уже раз перечитывая единственный сборник Макса, я выделил для себя два стихотворения, которые превратились в песню. В единственную песню, написанную мной на чужие стихи.

Одно стихотворение стало запевом, второе – рефреном.

1.Я написал тебе любезное,летели ласточки железные,и я волшебно-безболезненнотебя обласкивал шутя.За дали летние прелестныестрижи свистели поднебесные,а этот человек обрезанныйнам под узцы привел дитя.Мы будем долгими, как гласные,нежней, чем мякоть ананасная,и никакие педерасты намне преградят пути, пыхтя.2.Я пройду через экваторЧтоб с тобою повстречаться,Дай мне полгорбушки хлеба,Чтобы я не голодал.Нацепи мне колокольчик,Чтобы я не потерялся,Дай мне сердце талисманом,Чтобы я не одичал.* * *

В качестве директора группы «Рембрандт» я приехал в Питер. Нам предстояло выступить в ночном клубе «Манхеттен», я заехал туда днем и завез инструменты.

До выступления было несколько часов, делать было нечего, я маялся… Спросил у администраторши, не нальет ли она мне пива, но она сказала, что до 21.00 у нее опечатаны кассы.

Вдруг в дверь позвонили. Девушка открыла, впустила парня. Мне показалось, что где-то я его уже видел. Он отдал ей коробку с CD-диском, хотел тут же уйти, но, увидев меня, воскликнул:

– Юлий! Ты? Какими судьбами?! Откуда ты здесь?!

– Извини, – признался я, – что-то я тебя не помню.

– Я – Толик, Толик Скачков! Из Томска! Я еще тусовался с «Конструкцией», с Федяевым!.. (Коля Федяев – музыкант и художник, живет сейчас в Новой Зеландии, а в Томске у него была группа «Конструкция».)

Точно. Смутно я помнил, что какой-то Толик Скачков действительно был.

– Так откуда ты тут? – продолжал он. – Что делаешь?

Я рассказал ему о группе, затем поинтересовался:

– А где и чем сейчас занимаешься ты?

– Я окончил школу Кайдановского, потом уехал в Германию, снимаю там документальное кино…

– А здесь сейчас как оказался?

– Ну, мне надо диск человеку передать, договорились, что я его тут для него оставлю. Я еще беспокоился, что рано, и тут еще никого нет.

– Кстати, – заметил я, – ваша «Конструкция» играла песни сплошь на стихи Макса Батурина. А я недавно на его стихи тоже песню написал.

– На какие? – полюбопытствовал он. – Я Батурина наизусть знаю.

– Сейчас, – сказал я, – у меня же тут инструменты.

Я принес гитару, положил перед собой листочек с текстом и спел ему вышеприведенную песню. Где-то с середины её Толик начал посмеиваться.

– Слушай, – спросил он, когда я закончил, – а ты все слова в этой песне понимаешь?

– Нет, – честно признался я. – Но Макса уже нет, а переделывать его текст я не могу.

– И какие строчки тебе непонятны?

– «А этот человек обрезанный нам под узцы привел дитя». Мы с друзьями много спорили. Пока сошлись на том, что «человек обрезанный» это Иисус, благодаря которому родился ребенок, но я не уверен…

– Смотри, – сказал Толик. – Макс со своей третьей женой жил тогда на улице Кирова, я жил неподалеку и с маленькой дочкой Соней часто заходил за ними. Мы шли в сквер, сидели там на лавочке и болтали. Иногда они с женой начинали целоваться и уже ничего вокруг не видели. А моя дочка бегала рядом, и если убегала далеко, я догонял ее, хватал за лямки штанишек и вел к скамейке. Это называлось «привести дитя под узцы». А я обрезанный.

– Так, – сказал я, переваривая эту информацию. – Что же это выходит? Ты живешь в Германии, я – в Томске. Ни ты, ни я никогда раньше тут не были и больше НИКОГДА не придем в этот ночной клуб, тем более днём, когда он закрыт. Но вот мы пришли и встретились. И ты рассказал мне, что я написал песню про тебя…

Мы довольно долго молчали, охреневая от нахлынувшей мистики. Тишину нарушила девушка-администратор:

– Ладно, налью я вам пиво.

Мы пили это пиво и буквально осязали дух Макса рядом с нами.

Обидеть человека просто. А не надо

Это мне как раз Макс Батурин рассказал когда-то.

«Однажды, Юлиус (так он почему-то меня называл), я лежал в больнице, а на койке напротив лежал прапорщик, хороший такой мужик, такой настоящий, «от сохи». И вот раз он говорит мне застенчиво:

– Макс, вы ведь поэт, правда?

– Ну, да, – не стал я пытаться отвертеться от народной славы.

– Значит, вы, наверное, очень чутки к звучанию слова? Хорошо его чувствуете…

– Ну, наверное, – согласился я.

– А как вы относитесь к латыни?

– К латыни? – слегка опешил я. – Нормально отношусь. Ну, мертвый язык…

– Но как он звучит! – воскликнул прапорщик. – Я вот в нем души не чаю. Вот послушайте только: «Типитут типиточе», – произнёс он с придыханием.

– Как? – спрашиваю я, офигев. – Что-то не понял…

– Типитут типиточе, – повторяет он.

Что-то на латынь даже не похоже, – думаю я. И спрашиваю:

– А что это такое?

– Ну как же! – воскликнул прапорщик. – Это же «меньше малого»!

– Напишите, – попросил я. И он написал: «minimum minimore»…

Я смотрел, смотрел… И вдруг понял, что он латинское «m» читает, как «т», а «r», как «ч»… Но как ему это сказать? Может на этом у человека вся его внутренняя эстетика держится, вся его гордость собой: «вот я – простой прапорщик, а латынь люблю»… Так что не стал я его разочаровывать, а только повосхищался вместе с ним красотой латинского языка…»

Камыш и дельфины

Когда я учился на отделении журналистики филфака университета, пара девчонок из моей группы поехали на практику в Одессу, в газету «Одесский рабочий». А, вернувшись, рассказали следующую историю.

Приехали, взялись за дело. Вертятся, как пчелки – репортажи, корреспонденции, интервью… Прошло уже полмесяца, как вдруг в редакции появляется девушка и, хлопая глазами, говорит редактору:

– Здравствуйте, я такая-то, я прибыла к вам на практику. Из Киева.

– Что-то поздновато, – говорит редактор.

– Понима-аете, – делает девушка большие глаза, – моя мама пошла в отпуск и уехала на курорт, папе было одиноко, и он очень не хотел, чтобы я куда-то уезжала, он хотел, чтобы я побыла с ним дома. А вы знаете кто у меня папа? Папа у меня… – И она называет должность отца. Оказывается он – большая шишка в республиканском ЦК. И становится ясно, что никаких претензий к девочке быть не может.

– Ладно, – говорит редактор, – если вы возьметесь за работу прямо сейчас, вы еще всё наверстаете.

– Понима-аете, – снова тянет девушка, – мама уже приехала, и в отпуск пошел папа. Он будет отдыхать в пансионате под Николаевом, и он очень хотел, чтобы я была с ним…

То есть, девочка явно намекает на то, что практику ей надо засчитать за красивые глаза и фамилию папочки.

Но редактор не был бы одесситом, если бы тут же кое-что не придумал.

– Под Николаевом?! – воскликнул он. – Это большая удача! Как раз недалеко от Николаева, в каком-то поселке, название я не знаю, но их там немного, работает наш одесский студенческий отряд! Найдёте его, поговорите с бойцами, с командиром, его фамилия Воронов, сделаете материал на всю газетную полосу, и практика у вас будет отличная! У вашего папы будет возможность выяснить в райкоме, где трудится отряд и свозить вас на машине туда-обратно?

– Конечно! – обрадовалась столичная дива и исчезла.

Следующие полмесяца наши девчонки продолжали вертеться аки пчелки… И вот наша героиня появилась в редакции вновь:

– Мы с папочкой были в райкомах партии и комсомола, никто об этом отряде ничего не знает. Ни про какого Воронова никто ничего не слышал. Мы на машине объездили весь район – ничего! Что же мне делать?

Редактор, уже готовый к этой ситуации, вскричал:

– Дорогая моя! Вам невероятно везет! Жаль, конечно, что вы не побывали на месте, но командир отряда сейчас в Одессе! Только что звонил из главка! Вам даже не нужно никуда ехать! Я наберу его номер, вы поговорите с ним с часик по телефону, он всё расскажет вам, вы напишете полосный материал, и практика будет вам засчитана!

Он набирает номер соседнего кабинета редакции и говорит своему же журналисту:

– Алё, Саша? Слушай, а Воронов всё еще у тебя?

– Какой Воронов? – удивленно спрашивает журналист, узнав в то же время голос своего редактора. Но девица этого, конечно, не слышит.

– У тебя? Вот и отлично! – радуется редактор. – Дай-ка ему трубочку, с ним сейчас поговорит наша практикантка. Ну, та самая, у которой папа, я рассказывал… Сейчас найдёте? Но он точно где-то у вас? Только трубку не кладите.

Журналист Саша смекает, что редактор ведет какую-то игру и трубку не кладет. А тот даёт девушке стопку бумаги, ручку, садит на свое место и говорит:

– Его пошли искать по главку. Сейчас найдут, и он с вами поговорит. Постарайтесь всё записывать как можно подробнее, обработать и отпечатать. Ну, не буду вам мешать…

Выскакивает из кабинета, влетает в соседний, хватает трубку и дальше разговаривает с девушкой уже по телефону и уже от лица командира мифического отряда…

Проговорили они действительно около часа. Еще часа три девушка обрабатывала и печатала материал, а к концу дня сдала его. Редактор материал прочел, картинным жестом подписал его «в печать», девочку всячески похвалил и поздравил ее с окончанием практики. Документы и газету со статьей пообещал выслать почтой.

На самом деле он собирался отправить этот материал на журфак киевского университета с просьбой больше не присылать ему таких законченных дур. Но не газетной полосой, конечно, а в рукописи.

Ведь, оказывается, студенческий отряд, работающий под Николаевым, занимается не чем-нибудь, а сбором камыша, так необходимого народному хозяйству… (Для чего камыш народному хозяйству, папочкина дочка спросить не удосужилась.) Все бойцы отряда – спортсмены-аквалангисты, так как работать приходится исключительно под водой.

Весь заработок от прошлого года они пустили на освоение передового метода: закупили у японцев специально надрессированных дельфинов, к хвостам которых пристегиваются косилки для уборки камыша.

Работа у студентов не только трудная, но и опасная: в прошлом году, один из бойцов погиб, запутавшись в камышах, и на комсомольском собрании отряд решил весь заработок этого лета направить на создание памятника погибшему… Памятник будет установлен тут же – под водой, в камышах, чтобы увидеть его мог только настоящий подводник.

И вот всю эту ахинею сдобренную милыми подробностями и героическим пафосом киевлянка и изложила в материале объемом в газетную страницу.

Редактор собирался повеселить коллектив чтением этого материала на завтрашней утренней планерке. Но с утра пораньше его срочно вызвали в горком и прямо оттуда отправили в какую-то срочную командировку.

…Когда оказалось, что в номере не хватает текстов, ответственный секретарь заглянул в кабинет редактора и обнаружил на столе подписанную шефом полосную рукопись. Естественно он поставил его в номер. На чтение у него не было ни времени, ни желания.

На следующий день читатели «Одесского рабочего» содрогнулись. Газета была со свистом раскуплена. Скандал был грандиозный. Ситуация была расценена как циничная антисоветская провокация, и редактор чудом не лишился партийного билета и работы…

А девочка… Что девочка? Практика была ей зачтена. А почему нет? Полосный материал – налицо. Не каждый первокурсник может таким похвастаться.

А каково было людям в 37-м?

У меня украли велик. Я оставил его возле двери магазина «Ярче!», признаюсь, не зацепил, так как планировал зайти минуты на две. Столько примерно и был, но когда вышел из магазина, велика уже тю-тю.

Я сразу позвонил в ментовку. Приехали, взяли показания, составили протокол, приняли заявление, сказали: «Будем искать, вас пригласят».

Пригласили примерно через месяц: позвонили по телефону. Я обрадовался: «Нашли?!» «Нет, – говорят, – но вы нам нужны».

Я явился в отделение милиции, поднялся в указанный кабинет. Там сидели два следователя. Один – коренастый и хмурый, лет сорока пяти. Другой – помоложе, но такой же хмурый.

– Присаживайтесь, – сказал мне старший.

Я присел. Молчим. Старший сверлит меня тяжелым взглядом. Мне захотелось уйти. Наконец, он прерывает затянувшуюся паузу:

– Скажите, Юлий Сергеевич, зачем вы нам врёте?

Я слегка охренел.

– В каком смысле? Что я вам вру?

– Юлий Сергеевич, – следователь поднялся и вышел из-за стола. – Я уже давно работаю в полиции, и хорошо умею разбираться в людях. И я вижу: вы говорите неправду. Никто велосипед у вас не крал.

– Да зачем мне врать?! – поражаюсь я, но на самом деле что-то у меня внутри сжимается, и я отчетливо начинаю чувствовать себя виноватым.

– Вот и я пытаюсь это понять, – говорит следователь. – Зачем. Что вы лжёте, это для меня очевидно, а вот мотивы я пока понять не могу.

– Нет, подождите, – уже каким-то не своим, сдавленным голосом, говорю я. – Хотя бы предположительно, зачем я стал бы писать заявление о краже велосипеда, который у меня не украли? Я же не мог рассчитывать на то, что вы его найдёте и вернёте мне, если он не украден.

– А вот нет, – говорит следак. – Не всё так просто. Велосипед у вас, скорее всего, действительно пропал. Но не тогда и не так, а как-то по-другому, при иных обстоятельствах. А вы своим ложным заявлением вводите следствие в заблуждение, а это, между прочим, тянет на статью.

– Да с чего вы решили, что я вру?! – воскликнул я срывающимся голосом.

– Когда по вашей версии был украден велосипед?

– Двадцать первого августа.

– И в котором часу?

– В восемь пятнадцать вечера.

– Вы уверены? – криво усмехается следователь.

– Да, я запомнил, потому что потом это время указывал в заявление.

– В чем вы были одеты?

– Я был в серой куртке.

– Хорошо. По вашим словам, вы оставили велосипед у первого, самого левого, входа.

– Да.

– А вот это неправда. Ничего вы там не оставляли.

– Оставлял, – говорю я и с ненавистью к себе слышу в своем голосе слезливые нотки.

– Нет! – рявкает следователь, нависнув надо мной. – Не оставляли!

– Но почему? – спрашиваю я, уже окончательно готовый разрыдаться.

– А вот это вы мне ответьте – почему.

– Нет, почему вы на меня кричите?

– Потому что вы вводите в заблуждение следствие. Мы – я и Владимир Иванович, – указывает он на молодого, – всю ночь просматривали записи с камер. Не было вас там! В магазине были, а возле этой двери – нет, не были. И ничего там не оставляли.

– А в магазине был?

– Да, там мы вас нашли.

– Но как же я туда попал?

– Как-то проскочили, там иногда очень густо люди идут, не уследишь. Но никакого велосипеда там точно не было!

– А можно мне посмотреть эти записи?

– А смысл? Мы просмотрели всё очень внимательно.

Внезапно я понимаю, что уже не уверен, что был там и оставил там велосипед. Вообще-то я довольно рассеянный человек и вполне мог оставить его в другом месте, и до «Ярче!» дойти пешком… А потом переклинило, и решил, что велик должен стоять тут. Но я все же настаиваю:

– Давайте, я посмотрю. Это же быстро.

– Да пожалуйста, – говорит следак. – Володя, покажи гражданину.

Я сажусь рядом с молодым. Тот говорит:

– Вот съемка с камеры напротив, через улицу. Возле самого входа камеры нет. Вы говорите в восемь пятнадцать? Начнем ровно с восьми. Вот.

Он включает картинку, и мы смотрим, как туда-сюда по улице проезжают машины. Дверь магазина видна отчетливо.

Проходит пять минут, шесть, семь… И тут я вижу, как в кадр въезжает на велосипеде моя спина и движется через дорогу в сторону магазина.

– Вот же я! Вот! – кричу я, тыча пальцем.

Оба милиционера недоверчиво пялятся в экран.

– Вы говорили, на вас куртка была серая, а тут коричневая, – заявляет младший.

– Да у этой камеры все коричневое! – замечаю я, и милиционеры вынуждены со мной согласиться.

Тем временем я на экране подкатываю к двери «Ярче». И тут между мной и камерой паркуется автомобиль, и больше не видно ни меня, ни дверей. А буквально через две минуты кто-то выезжает из-за автомобиля на велике, но видно его издалека и со спины, так что опознать похитителя не удастся.

Старший смущенно извиняется, заверяет, что поиски будут продолжены, и я ухожу.

Велик так и не нашли. Но главным для меня в этой ситуации было другое. Я понял, что если бы на меня надавили еще чуть-чуть, я бы признался, что никакого велика не было, что я сознательно ввожу следствие в заблуждение, а главное, и сам бы в это поверил.

Генетический уровень продажности

Спросил как-то раз у одной своей знакомой:

– Слушай, как так получается, что каждый последующий твой муж сильно богаче предыдущего?

Она ответила:

– Я, честное слово, выхожу замуж не по расчету. Просто я так устроена: когда узнаю, как много у мужика денег, влюбляюсь в него по-настоящему.

Резонанс

Люблю я нежно художника Вадима Долинского. И замечательные его картины, и его самого, и его рассказы о себе. Ну, например, как в детстве, побывав на выездной экспозиции живописи, он сказал маме: «Тоже хочу быть художником. Ну, хотя бы как Рембрандт».

Но вообще-то рассказать я хочу совсем о другом – о своем с ним знакомстве. Дело было так. Я, человек, вообще-то, довольно равнодушный к живописи, был на каком-то концерте и, прохаживаясь в перерыве по фойе концертного зала, краем глаза я почувствовал что-то необычное.

Остановился, посмотрел и обалдел от того, как мне понравилась картина – фигура женщины в удивительной цветовой гамме. Понравились и другие картины, висящие рядом, явно принадлежащие той же кисти. Я тут же нашел администратора и спросил, чьи это работы. Мне ответили, что молодого малоизвестного художника Долинского из города Северска. И даже дали его номер телефона.

Я работал тогда в газете «Антенна», и я захотел прославить этого художника. Позвонил ему, встретились, провёл с ним интервью. И уговорил редактора сделать под этот материал в нашей чёрно-белой газете цветной вкладыш и разместить в нём несколько репродукций его картин. Вышло шикарно.

А где-то через пару месяцев он мне позвонил:

– Юлий, а ты не хочешь посетить мою выставку?

– Да, конечно, а где?

– В «Галерее на Белинского». Приходи сегодня, уже последний день.

Я пришел. Выставка была отличной, но в некоторых местах, где явно должны были висеть картины, они отсутствовали.

Вадим объяснил: тут были картины, которые купили. Он просил покупателей подождать до закрытия, но вот сегодня они свои приобретения забрали.

– Тебе вот эта, вроде, понравилась, – показал он на ту картину, которую я увидел в фойе концертного зала.

– Да, – подтвердил я.

– Хорошо, что не купили. Забирай.

Я опешил:

– Брось, Вадим. Это же дорого.

– Бери-бери, – ты первый журналист, который обо мне написал, да еще по собственному почину. Снимай. Это, кстати, моя жена, я её еще наваяю.

Я не заставил себя уговаривать, картину снял, но тут же предложил:

– Пойдем ко мне, я по такому случаю проставлюсь.

* * *

И вот мы сидим у меня, попиваем вино, разговариваем о том и о сем, и в какой-то момент, само-собой, заговорили о женщинах. И я рассказал ему о своей любви, которая перевернула всю мою судьбу, из-за которой раскололась моя семья, а сам я чудом остался жив[2]. А он рассказал, как сильно он любил одну девочку, с которой так ничего и не было, потому что она не дождалась его из армии, а до его армии она была еще слишком маленькая…

Я почувствовал что-то неладное, потому что девочка-то моя была как раз из Северска. И она не раз сокрушалась, что связалась со мной и не дождалась из армии своего парня… Не долго думая, я назвал ее имя и фамилию. И точно, так оно и оказалось. Это была она. Оказывается, мы были влюблены в одну и ту же девушку, причем примерно одновременно.

И стало понятно, почему мне так нравятся его картины. Потому что художник ведь пишет прежде всего душой. И любит человек тоже душой. Так что души у нас, видимо, очень похожи.

И как вы думаете, мы не напились после этого в зюзю?

Вот.

А эта картина до сих пор висит над моей кроватью.

Черепахи и гелиотропы

Мой приятель Коля Данцов принимал в газете «Всё для Вас» бесплатные объявления. В связи с этим в результате каких-то мелких махинаций он имел кое-какие бонусы от рекламодателей. Например, у него всегда были билеты на футбол, и он постоянно уговаривал меня пойти туда с ним. Но я не болельщик. Я не вижу никакого удовольствия в наблюдении за тем, как играет кто-то другой.

Но однажды я дал слабину и согласился. Мы закупились пивом, какими-то закусками и прошли на стадион. Игра была крутая – «Томь» играла с какой-то серьезной приезжей командой, в составе которой имелось даже трое негров. Я огляделся по сторонам. Народ бухал. На поле смотрели единицы. Когда там происходило что-то особенное, и кто-то вскрикивал, все начинали спрашивать друг у друга, что произошло…

Борьба шла ожесточенная, но счёт упорно держался 0:0. Вскоре все окончательно потеряли интерес к матчу, и стадион загудел как потревоженный улей. Проглатывая стакан за стаканом пива, Коля, рассказал, что на днях, принимая по телефону объявление, он познакомился с девушкой, судя по голосу, очень милой, и именно сегодня вечером после футбола он поедет к ней на первое свидание.

– Но она сказала, что будет не одна, а с подругой, – рассказывал Коля, – потому что одна боится встречаться с незнакомым человеком. А вдруг я маньяк какой-нибудь? Юль, пойдём со мной, – стал уговаривать он меня, – пойдём. У неё и подруга, наверное, классная…

Я мялся. Не верил я, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное. Отбрыкивался тем, что у меня есть девушка, и никаких новых знакомств мне не нужно. Ну, пойдём, ну, выручи товарища, – ныл он. – Что я буду с ними с двумя там делать?

И тут стадион взорвался: на последней минуте наши забили противнику гол. На радостях все стали срочно допивать всё принесённое. Мы не были исключением, ведь даже я, несмотря на всё безразличие к футболу, испытывал подъём – от того, что «наши выиграли», и от того, что все вокруг были такими радостно-возбужденными.

Так что со стадиона мы вышли уже очень «хорошими». И ноги нас сразу понесли в летнее кафе, которое находилось в скверике на Новособорной площади, там, где сейчас стоит камень памяти репрессированным.

Сели за столик. Вечер был прекрасным, тёплым и красивым. Коля снова заикнулся про девушек, но я снова отказался с ним ехать. Накатили еще по паре пива и, естественно, захотели отлить. Надо сказать, что в глубине этого сквера – обрыв. Сейчас там протянута защитная железная сетка, тогда её еще не было.