Жёсткий секс. БДСМ 2

Юрий Буреве

Жёсткий секс. БДСМ 2

Глава 1: Новый порядок

Коридор, ведущий к святая святых клуба «Эдем», всегда казался Наташе путём на эшафот. Раньше. Сегодня же ворсовый ковер, глушивший шаги, ощущался под ногами как красная дорожка, пропитанная не славой, а чужими грехами. Снизу, с танцпола, доносились глухие удары басов – ритмичное сердцебиение зверя, которого она собиралась приручить. Или убить.

Дверь офиса Максима открылась с тихим скрипом, и Наташа вошла, держа в руках тонкую папку, будто это был не просто набор бумаг, а оружие, способное сломать судьбу. Она остановилась у порога, её каблуки звонко стукнули по деревянному полу, и в этом звуке было что-то окончательное, как удар молота на суде.

Воздух в кабинете был тягучим, пропитанным запахом дорогого табака, выдержанного виски и мужского парфюма с нотками сандала – запахом, который раньше вызывал у неё дрожь в коленях, смесь страха и возбуждения. Теперь он вызывал лишь холодную, расчетливую ненависть. Максим сидел за своим массивным столом из красного дерева, похожим на крепостную стену. Его широкие плечи были напряжены, взгляд устремлён в экран ноутбука, но пальцы, сжимающие ручку, выдали его беспокойство – они слегка дрожали, и побелевшие костяшки говорили о том, что он на пределе.

– Ты опоздала, – бросил он, не поднимая глаз. Голос был низким, с хрипотцой, как всегда, когда он пытался скрыть раздражение. Но Наташа знала, что за этой маской уверенности кроется трещина, и сегодня она собиралась её расширить до пропасти. Он привык, что она приходит по первому щелчку пальцев, готовая раздвинуть ноги или принести кофе – в зависимости от того, какая у него была прихоть.

– Время теперь моё, Максим, – ответила она, и её голос, обычно мягкий, как шёлк, сейчас звенел сталью. Она сделала шаг вперёд, её бедра слегка качнулись под облегающей чёрной юбкой-карандаш, которая сидела как вторая кожа. Этот жест был не случайным. Она знала, как он смотрит на неё, даже если делает вид, что не замечает. Она чувствовала его взгляд на себе даже сквозь опущенные веки. – Ты больше не устанавливаешь правила.

Максим наконец оторвался от экрана, его тёмные, почти черные глаза встретились с её взглядом. В них мелькнула искра гнева, но за ней – что-то ещё, что-то, от чего у Наташи внутри всё сжалось. Страх? Или предвкушение? Она не могла точно сказать, но это чувство питало её, как вино, разливающееся по венам. Он выглядел уставшим, но в этой усталости была хищная грация волка, загнанного в угол.

– Что за игры, Наташа? – он откинулся на спинку кожаного кресла, скрестив руки на груди. Его белая рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, обнажая край тёмных волос на груди и загорелую кожу. Этот маленький знак небрежности казался вызовом, демонстрацией того, что он здесь хозяин. – Если ты пришла за очередной порцией адреналина или хочешь, чтобы я тебя выебал на этом столе, то я не в настроении. У меня проблемы с поставщиками, так что иди нахер.

Она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. Это была улыбка палача, проверяющего остроту лезвия. Положив папку на стол, она медленно раскрыла её, позволяя тишине между ними сгуститься, как воздух перед грозой. Внутри лежали распечатки – записи его «теневых» сделок, которые он так тщательно скрывал. Даты, суммы, имена чиновников, переводы в офшоры, списки девушек, которых он «одалживал» партнерам. Доказательства, которые могли отправить его за решётку на долгие годы или, что вероятнее, заставить его партнеров закопать его живьем в лесу.

– Это не игра, Максим. Это шахматная партия, и я только что поставила тебе мат, – сказала она, постукивая пальцем по бумагам. Её ногти, покрытые тёмно-красным лаком, казались каплями крови на белом листе. – Клуб теперь мой. Весь бизнес. Ты подпишешь все документы о передаче прав собственности, или эти бумаги окажутся там, где их с радостью примут. В прокуратуре, у твоих конкурентов, у жены депутата, с которым ты отмываешь бабки. Выбирай.

Его лицо окаменело. Скулы заострились, а вены на висках вздулись. Он наклонился вперёд, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Наташа видела, как в нём борются ярость и бессилие, и это зрелище будоражило её. Она всегда была той, кто подчинялся, кто гнулся под его волей в тёмных залах клуба, кого он брал жестко, не спрашивая разрешения, заставляя кричать не то от боли, не то от наслаждения. Но теперь роли поменялись, и этот переворот был слаще любого оргазма.

– Ты, блядь, серьезно? – прорычал он, но в его голосе не было прежней уверенности. Его взгляд метнулся к папке, пробежал по строчкам, и она увидела, как расширились его зрачки. Он понял. Он понял, что она нашла «черную бухгалтерию». – Ты не посмеешь. Ты понимаешь, с чем играешь? Это не игрушки, девочка. Тебя найдут в канаве с перерезанным горлом раньше, чем ты успеешь пикнуть.

Его взгляд метнулся к папке, а затем снова к ней, и Наташа поняла, что он уже проиграл.

Наташа почувствовала, как её дыхание становится рваным, как жар его тела проникает сквозь тонкую ткань её блузки, облегающей грудь. Под чёрным шёлком скрывался кружевной бюстгальтер, тонкие ремешки которого впивались в кожу, напоминая ей о том, что даже в момент её власти она всё ещё уязвима, всё ещё чувствует этот проклятый голод к нему. Её юбка-карандаш плотно обхватывала бёдра, а чёрные чулки с изящной резинкой, едва видимой под краем ткани, были её тайным оружием – символом контроля, который она пыталась установить над собой и над ним. Но его слова, его близость разрывали эту броню на части, заставляя её тело гореть, а разум кричать от противоречий.

– Ты, сука, думаешь, что можешь пугать меня своими угрозами? – прошипела она, её голос был низким, почти рычащим, но в нём сквозила дрожь, которую она не могла скрыть. Её пальцы сильнее сжали его бёдра, оставляя следы на коже, и она наклонилась ещё ближе, так что её губы почти касались его шеи. Запах его кожи, смешанный с лёгким ароматом пота и одеколона, ударил ей в голову, как крепкий алкоголь, вызывая головокружение. Она ненавидела себя за это, за то, что её тело реагировало на него, даже когда её разум кричал о мести.

Максим усмехнулся, и этот звук был как нож, вонзающийся в её грудь. – О, Наташа, я не пугаю. Я обещаю, – его голос был хриплым, но в нём звучала тёмная, почти звериная уверенность. – Ты можешь связывать меня, ломать меня, но я, блядь, всегда найду способ вернуться. И когда это произойдёт, ты будешь умолять меня остановиться. Но я не остановлюсь. Ты это знаешь.

Его слова были как яд, медленно растекающийся по венам, и она почувствовала, как её кожа покрывается мурашками, как жар разливается ниже живота. Она ненавидела его за эту власть, за то, что он мог так легко задеть её, даже будучи связанным, даже будучи в её руках. Её пальцы скользнули выше, по его напряжённым мышцам, и она почувствовала, как его тело невольно отреагировало на её прикосновение. Это было её маленькой победой, но и её проклятием – потому что она сама горела от этого контакта, от этой близости, от этой борьбы, которая была больше, чем просто властью. Это было что-то личное, что-то, что разрывало её изнутри.

– Ты, мать твою, слишком много болтаешь для человека, который стоит передо мной со связанными руками, – бросила она, стараясь вернуть контроль, но её голос предательски дрогнул. Она отступила на полшага, чтобы разорвать этот опасный контакт, но её взгляд всё ещё был прикован к нему. Его рубашка, расстёгнутая на груди, обнажала кожу, блестящую от пота, а вены на шее пульсировали в такт его тяжёлому дыханию. Это зрелище было как магнит, притягивающий её, заставляющий её сердце стучать так громко, что она боялась, что он услышит.

Она провела рукой по своей шее, словно пытаясь стереть ощущение его взгляда, но это было бесполезно. Её пальцы задели тонкую бретельку бюстгальтера, и она вспомнила, как выбирала это бельё сегодня утром – чёрное, с изящным кружевом, как символ её новой силы, её новой роли. Но теперь это казалось насмешкой – потому что, несмотря на всю её власть, она всё ещё была в его сетях, всё ещё чувствовала эту тягу, этот голод, который он так мастерски разжигал в ней.

– Ты боишься, Наташа, – сказал он, его голос стал тише, но в нём была такая уверенность, что она вздрогнула. – Ты боишься, что не сможешь держать меня в узде. И знаешь что? Ты права. Потому что я, блядь, не из тех, кого можно приручить. Ты можешь затянуть этот шнур так сильно, что он разрежет мне кожу, но я всё равно вырвусь. И тогда ты пожалеешь, что вообще начала эту игру.

Его слова были как удар, и она почувствовала, как внутри что-то сжимается – смесь страха и ярости, смешанная с чем-то более тёмным, более опасным. Она шагнула к нему снова, её рука легла на его грудь, прямо над сердцем, и она почувствовала, как оно бьётся – быстро, мощно, как её собственное. Её ногти слегка впились в его кожу, оставляя тонкие красные линии, и она наклонилась так близко, что их дыхание смешалось.

– Тогда вырывайся, Максим, – прошептала она, её голос был как яд, но в нём звучала и дрожь желания. – Но помни, что каждый раз, когда ты пытаешься меня сломать, я буду ломать тебя в ответ. И я, сука, сделаю это с улыбкой.

Она оттолкнула его сильнее к стене, и звук их тел, соприкасающихся с грубой поверхностью, эхом отозвался в комнате. Её руки скользнули по его бокам, чувствуя твёрдость мышц, жар его кожи, и каждый контакт был как искра, разжигающая огонь внутри неё. Она чувствовала, как её собственное тело предаёт её, как её кожа горит от его близости, как её дыхание становится тяжёлым, почти болезненным. Под юбкой её чулки натянулись, резинка впивалась в кожу, и это лёгкое неудобство только усиливало её ощущения, напоминая ей, что она всё ещё жива, всё ещё чувствует, всё ещё хочет, несмотря на всю свою ненависть.

Максим не отводил взгляд, его глаза были как тёмные омуты, в которых она могла утонуть, если бы позволила себе. Его губы слегка приоткрылись, и она заметила, как его дыхание стало рваным, как его тело напряглось под её руками. Это была борьба, но не только физическая – это была борьба их воль, их желаний, их боли. И в этот момент она поняла, что они оба пленники – не только друг друга, но и этого тёмного, первозданного влечения, которое связывало их крепче любых шнуров.

– Ты играешь с огнём, Наташа, – прошептал он, и его голос был как лезвие, скользящее по коже. – И ты, блядь, знаешь, что я не из тех, кто просто смотрит, как его сжигают. Подойди ближе, если не боишься обжечься.

Она замерла, её руки всё ещё лежали на его теле, но её разум кричал, чтобы она отступила, чтобы она не поддавалась. Но её тело не слушало. Её пальцы скользнули ниже, по его напряжённому животу, и она почувствовала, как он вздрогнул, как его дыхание стало ещё тяжелее. Это была её власть, её контроль, но и её слабость – потому что каждый его вздох, каждый его рывок отзывался в ней волной жара, который она не могла потушить.

– Я не боюсь огня, Максим, – ответила она, её голос был тихим, но твёрдым, хотя внутри всё дрожало. – Я сама этот огонь. И если ты хочешь сгореть, то я с радостью поднесу спичку.

Она отступила, наконец разрывая этот опасный контакт, но её тело всё ещё горело, её кожа всё ещё помнила тепло его плоти. Её взгляд скользнул по его фигуре, по его напряжённым мышцам, по красным следам от её ногтей на его коже, и она почувствовала странную смесь триумфа и боли. Она хотела сломать его, но каждый раз, когда она касалась его, она ломала и себя.

Наташа отступила, её дыхание всё ещё было тяжёлым, кожа горела от их соприкосновения. Она вытерла ладони о юбку, словно могла стереть следы его жара, но это было бесполезно. Её взгляд упал на папку, всё ещё лежащую на столе, и она напомнила себе, зачем пришла. Это не только о власти, не только о мести. Это о том, чтобы выжить в мире, который он сам построил – мире, где слабость равна смерти.

– Подпиши документы, Максим, – её голос прозвучал холоднее, чем она ожидала, но это было хорошо. Ей нужно было держать дистанцию, даже если внутри всё кипело. Она развязала его запястья, но шнур оставила на столе, как напоминание. – Или я сделаю так, что твой мир рухнет быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

Он потёр запястья, где шнур оставил красные полосы, и посмотрел на неё с такой смесью ненависти и чего-то более глубокого, что её кожа покрылась мурашками. – Ты играешь в опасную игру, Наташа, – сказал он, медленно подходя к столу и беря ручку. Его движения были размеренными, как у хищника, который притворяется раненым. – Но знай, что каждый твой шаг будет под моим прицелом. Ты не сможешь спать спокойно, зная, что я дышу тебе в затылок.

Его слова были как холодный ветер, пробирающий до костей. Она смотрела, как он ставит подпись на каждом листе, как его рука слегка дрожит, но не от страха – от сдерживаемой ярости. И в этот момент она поняла, что победа, которую она так ждала, не принесла облегчения. Напротив, она чувствовала, как невидимые цепи сжимаются вокруг неё самой. "Победа – это иллюзия, пока твой враг ещё дышит", – подумала она, и эта мысль была горькой, как полынь.

Когда последний документ был подписан, Максим откинулся назад, его взгляд не отрывался от неё. – Поздравляю, Наташа. Клуб твой. Но помни, что стены, которые ты захватила, хранят мои секреты. И они шепчут громче, чем ты думаешь.

Она собрала бумаги, стараясь не показывать, как её руки слегка дрожат. Её пальцы всё ещё помнили тепло его кожи, звук их соприкосновения всё ещё эхом отдавался в ушах, но она заставила себя выпрямиться. – Пусть шепчут, – ответила она, поворачиваясь к двери. – Я научилась заглушать шум. А теперь этот шум – твоя новая реальность.

Она вышла из офиса, не обернувшись, но чувствовала его взгляд на своей спине, как ожог. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, но этот звук был громче любого крика. Наташа знала, что это только начало. Она захватила клуб, захватила власть, но вместе с этим она захватила и врага, который не сдастся, пока один из них не упадёт. И в глубине души она боялась, что этот падший может оказаться ею.

Её шаги эхом отдавались в пустом коридоре, ведущем к залу клуба, который теперь принадлежал ей. Она остановилась у зеркала, висящего на стене, и посмотрела на своё отражение. Глаза, которые смотрели на неё, были холодными, но за этой холодностью скрывалась буря. Она провела пальцем по губам, всё ещё чувствуя призрак его дыхания, и прошептала себе: "Если власть – это клетка, то я сама заперла себя внутри. Но я найду ключ, даже если он будет выкован из боли".

Эти слова, произнесённые в тишине, стали её обетом. Она не знала, сколько битв ей предстоит, но одно было ясно – каждая из них оставит след, каждый шрам будет напоминать о том, что она больше не жертва. Но в этот момент, стоя перед зеркалом, Наташа не могла избавиться от мысли, что цена этой свободы может оказаться выше, чем она готова заплатить.

Она повернулась и пошла дальше, её каблуки стучали по полу, как метроном, отсчитывающий время до следующего столкновения. Клуб ждал её, его тёмные залы, его тайны, его грехи. И она знала, что теперь это её царство – царство, которое может стать как её триумфом, так и её могилой.

Глава 2: Тени прошлого

Летний парк был пропитан запахом свежескошенной травы и лёгкой сладостью цветущих лип. Солнце пробивалось сквозь густую листву, бросая золотистые пятна на асфальтовые дорожки, где Надежда брела, стараясь не замечать, как её сердце стучит быстрее обычного. Она ушла из клуба три месяца назад, поклявшись себе, что больше не вернётся в тот мир теней и боли, смешанной с наслаждением. Но каждый шаг в этом парке, каждый шорох листьев напоминал ей о ночах, когда её кожа горела от прикосновений, а душа рвалась между желанием и стыдом.

Она остановилась у старой скамейки, выкрашенной в облупившуюся зелёную краску, и провела пальцами по её шершавой поверхности. Её тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями, липли к шее от лёгкой испарины. Лето было жарким, но жар внутри неё не имел ничего общего с погодой. Надежда пыталась вытравить воспоминания, но они цеплялись за неё, как паутина, липкая и невидимая.

– Надя, ты ли это? – голос, хриплый и знакомый, заставил её вздрогнуть. Она обернулась и увидела Игоря, стоящего в нескольких шагах. Его фигура, высокая и худощавая, казалась вырезанной из тени деревьев. Он был в лёгкой льняной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, и джинсах, которые сидели на нём так, будто были скроены по его телу. Его взгляд, тёмный и проницательный, скользнул по ней, и она почувствовала, как её кожа покрывается мурашками.

– Игорь, – она выпрямилась, стараясь казаться спокойной, но её голос выдал лёгкую дрожь. – Что ты тут делаешь?

Он шагнул ближе, его походка была расслабленной, но в ней чувствовалась напряжённость, как у человека, который всегда готов к бегству. – Гуляю. А ты? Прячешься от прошлого? – его губы изогнулись в полуулыбке, но глаза остались холодными, изучающими.

Надежда сжала кулаки, её ногти впились в ладони. Она ненавидела, как он умел читать её, как одним взглядом мог вытащить на поверхность всё, что она пыталась зарыть поглубже. – Я не прячусь. Я живу. Чего нельзя сказать о тебе, если ты всё ещё крутишься вокруг того места.

Игорь хмыкнул, опираясь на спинку скамейки. Его пальцы, длинные и нервные, постукивали по дереву, выдавая беспокойство, которое он старался скрыть. Его взгляд снова скользнул по ней, задержавшись на её тонкой майке, которая прилипла к телу от жары, обрисовывая изгибы груди. Под тканью угадывались очертания светлого кружевного бюстгальтера, простого, но с изящными узорами, который она выбрала утром, не думая о встречах вроде этой, но теперь он казался её слабостью, её уязвимостью. Она чувствовала, как пот стекает по спине, как её кожа горит под его взглядом, и это ощущение было слишком знакомым, слишком опасным.

– Ты, шлюха, думаешь, что можешь просто уйти и всё забыть? – его голос стал ниже, грубее, в нём звучала смесь насмешки и чего-то более тёмного, почти болезненного. Он шагнул ещё ближе, и теперь она могла разглядеть тени под его глазами, как будто он не спал ночами, как будто тот самый клуб держал его в своих когтях не меньше, чем её воспоминания. – Надя, ты ведь знаешь, что это место – не просто здание. Это, сука, как чёрная дыра. Оно затягивает, и ты либо сражаешься, либо сдаёшься. А ты не из тех, кто сдаётся.

Его слова были как удар, острый и точный, и она почувствовала, как внутри всё сжимается, как жар разливается по телу, смешиваясь со страхом и гневом. Её шорты, короткие, из лёгкого денима, слегка задрались, когда она невольно напрягла бёдра, и тонкие ремешки её белья, едва заметные под тканью, вдруг стали казаться слишком открытыми, слишком уязвимыми под его взглядом. Она ненавидела, как её тело реагировало на его близость, как её дыхание участилось, как её сердце стучало так громко, что она боялась, что он услышит.

– Ты, мать твою, не знаешь, о чём говоришь, – огрызнулась она, её голос был резким, но в нём звучала неуверенность. Она отступила на шаг, но её спина упёрлась в скамейку, и это чувство ловушки только усилило жар внутри. – Я не вернусь туда. Я не хочу снова чувствовать этот, блядь, ад на своей коже. Ты хоть понимаешь, как это ломает? Как это разрывает тебя изнутри?

Игорь наклонился ближе, его лицо оказалось так близко, что она почувствовала тепло его дыхания на своей щеке. Его глаза, тёмные, почти чёрные в тени деревьев, были как зеркала, в которых она видела своё отражение – испуганное, но голодное, жаждущее чего-то, что она пыталась забыть. – О, я понимаю, Надя. Я, сука, чувствую это каждый гребаный день, – прошептал он, и его голос был хриплым, почти сломленным. – Но ты не можешь убежать от того, что уже в тебе. Этот клуб, эти ночи, эти крики – они в твоей крови. И ты можешь сколько угодно притворяться, что свободна, но ты всё ещё в цепях. Как и я.

Его слова врезались в неё, как осколки стекла, и она почувствовала, как её кожа покрывается мурашками, как её тело напрягается, вспоминая тёмные залы клуба, запах кожи и пота, шорох цепей, которые сжимали её запястья. Она вспомнила, как её кожа горела от прикосновений, как её дыхание срывалось, как её разум кричал "нет", а тело шептало "ещё". И теперь, стоя здесь, в этом парке, под золотыми пятнами солнца, она чувствовала, как этот жар возвращается, как он разливается по её венам, как её грудь поднимается и опускается под тонкой тканью майки, обтягивающей её, как вторая кожа.

– Ты, блядь, не имеешь права говорить мне, что делать, – прошипела она, но её голос дрогнул, и она ненавидела себя за это. Её пальцы сжали край скамейки, шершавое дерево впилось в кожу, но это не помогло унять дрожь. Она чувствовала, как её бёдра напрягаются, как её тело помнит его прикосновения, хотя он даже не коснулся её сегодня. И это было хуже всего – память тела, которая не поддавалась контролю разума.

Игорь выпрямился, но его взгляд не отпустил её. Он провёл рукой по своим волосам, и этот жест был таким знакомым, таким болезненно родным, что у неё сжалось сердце. – Я не говорю тебе, что делать, Надя. Я говорю тебе, что ты не сможешь жить, пока не посмотришь этому в лицо. Вернись туда. Убедись, что Наташа действительно изменила всё. Или, блядь, продолжай бегать, но знай, что это не спасёт тебя, – его голос стал тише, но в нём звучала угроза, смешанная с чем-то, что было слишком близко к боли. – Ты всё ещё чувствуешь это, правда? Этот голод. Этот жар. Я вижу это в твоих глазах.

Она замерла, её дыхание стало тяжёлым, а кожа под майкой горела, как будто его слова сами по себе касались её. Её взгляд скользнул по его фигуре, по его напряжённым плечам, по линии талии, где рубашка слегка задралась, обнажая полоску кожи. И она ненавидела себя за то, что заметила это, за то, что её тело отреагировало, за то, что её мысли снова унеслись в тёмные залы клуба, которые она так отчаянно пыталась забыть.

– Пойдём, – внезапно сказал он, его голос был резким, но в нём звучала странная настойчивость. – Я покажу тебе, что осталось от того места. Не внутрь, просто снаружи. Ты должна увидеть, как оно изменилось.

Надежда покачала головой, но её движения были неуверенными. Она знала, что не должна соглашаться, что каждый шаг к тому месту – это шаг назад, в пропасть. Но его взгляд, его голос, его близость – всё это тянуло её, как магнит, и она чувствовала, как её воля трещит по швам. – Нет, Игорь. Я не могу. Не хочу, – её голос был слабым, почти умоляющим, но она не отвела взгляд.

Он шагнул ещё ближе, и теперь их тела почти соприкасались. Она чувствовала жар, исходящий от него, и это было как воспоминание, которое она не могла стереть. Её кожа под майкой покрылась мурашками, а тонкие бретельки её белья, простого, но такого уязвимого, казались теперь её слабостью, её напоминанием о том, что она всё ещё не свободна. – Ты можешь, Надя. Ты сильнее, чем думаешь. Просто один взгляд. И если ты всё ещё захочешь уйти, я не стану держать, – его голос был мягким, но в нём звучала сталь, и она знала, что он не отступит.

Её сердце стучало так громко, что она боялась, что он услышит. Она представила клуб, его стены, пропитанные тайнами, его залы, где каждый угол хранил отголоски её криков и стонов. И в её голове всплыл образ Наташи, её изящной фигуры в чёрном шёлке, её холодного взгляда, полного власти. Этот образ зажёг в ней что-то тёмное, что-то, что она пыталась заглушить, но что всё ещё жило в ней, пульсируя в такт её сердцебиению.

– Хорошо, – наконец прошептала она, её голос был едва слышен, но в нём звучала решимость, смешанная со страхом. – Только снаружи. Но если я скажу "нет", ты, блядь, отстанешь от меня раз и навсегда.

Игорь кивнул, но в его глазах мелькнула искра триумфа, и это пугало её больше, чем его слова. Они пошли по дорожке парка, и каждый шаг отдавался в её груди, как удар молота. Она чувствовала, как её тело напрягается, как её кожа горит от воспоминаний, как её разум кричит, чтобы она остановилась. Но она не остановилась. Потому что, может быть, он был прав. Может быть, прошлое действительно не отпускает, пока ты не посмотришь ему в лицо.

Они вышли из парка и направились к окраине города, где клуб прятался среди старых зданий, как некий артефакт из мира, которого не должно существовать. В стиле Стругацких, это место казалось аномалией, вырванной из реальности: его стены, покрытые облупившейся краской, хранили в себе следы времени, но будто не подчинялись его законам.

Окна, узкие и мутные, как глаза древнего существа, смотрели на мир с холодной отстранённостью, а тяжёлые железные двери, покрытые ржавчиной, казались порталом в иное измерение, где правила обычного мира растворялись в тени. Воздух вокруг здания был тяжёлым, почти осязаемым, как будто само пространство знало, какие тайны хранятся внутри, и молчало, скованное невидимыми цепями. Надежда остановилась в нескольких метрах от входа, её дыхание стало тяжёлым, а кожа покрылась холодным потом. Она чувствовала, как это место зовёт её, как оно шепчет ей имена, которые она пыталась забыть.