Прорыв

Budda Larin

Прорыв

Каждый человек имеет право на взгляд

Именно такой фразой мне хотелось бы открыть третью книгу в серии «Сны и страхи». Почему? Я попытаюсь объяснить как можно подробнее.

У меня накопилось уже довольно много мистических рассказов, и только совсем недавно я осознал, что все они имеют связь. Да, они в корне разные и по сюжету, и по повествованию, даже по манере подачи текста. Но их обобщает некий Прорыв, как я его назвал. То, чего нет в нашей реальности, но оно проскакивает в литературе. Нет? А может и есть? Вот именно это и общее.

Тысячи лет наш мир знал всякого рода мифологию. Начиная от общеизвестных мировых мифов, заканчивая легендами мелких племен. Тысячи тысяч поверий, сюжетов и героев. Мифы были даже в Древнем мире. Они никуда не пропадают, а только постоянно появляются новые. Чуть позже к мифам прибавилась литература, книги, рассказы. И на сегодняшний день мир мистики, ужаса и хоррора безграничен и прекрасен. Были как добрые и светлые персонажи, так и темные, мрачные. Вторые почему-то преобладали во все времена. У индусов всегда были ракшасы, у египтян Амат, не будем далеко ходить и оглянемся вокруг нас самих: Леший, Баба-Яга, Лихо, Кощей, упыри, вампиры, русалки, черти, Вий, болотник, банши, всякого рода умертвии, зомби, носферату, минотавры, циклопы, ведьмы, драконы, я не знаю, - сотни персонажей. Ну и, конечно же, Дагон, Ктулху и Вендиго. Я пишу как школьник, перечисляя какие-то банальные примеры, потому что мысли разбегаются от обилия таких персонажей, и я хватаю только поверхностно, что удалось вспомнить сию минуту. Если бы я взялся за их перечисление, можно было бы издавать отдельную книгу о них - бестиарий. А посему я думаю, что и каждый из вас может добавить к этому списку десяток-другой персонажей. А я, пожалуй, остановлюсь с перечислением и перейду к основной своей мысли. Все шло циклично, от каких-то общих сил зла к конкретным и поименованным. С каждым годом и народом они все более развивались. Конечно, все мы относимся к этому как к жуткой сказке, не более того. И тут мне пришла в голову странная идея. Когда мы совсем дети, нас пугают какие-то скрипы в коридоре, подкроватные монстры и бабайки. Нам страшно, до жути просто. Потом мы вырастаем и понимаем, что все это глупые сказки, бояться нечего. И такие рассказы на нас оказывают скорее увеселительное воздействие. Все люди считают, что на этом вопрос взросления заканчивается. Но вот тут я понял, что нет, это не конец истории. Это только середина. А вдруг все это реально? Вдруг, когда прошел детский страх и взрослое равнодушие, мы пришли к зрелому возрасту и просто готовы принять, что все это реально? Спокойно принять. Раскрыть глаза и увидеть! И вот тогда мы можем считать себя взрослыми – вернуться к событиям детства и принять то, что тогда боялись принять.

Я думал о том количестве людей, которые в своих мифах, сказках, книгах и рассказах упоминали таких потусторонних созданий. Я упомяну только Говарда Филлипса Лавкрафта, Элджернона Блэквуда, Уильяма Хоупа Ходжсона, Артура Мейчена, Брэма Стокера, Эдгара Аллана По, ну и, конечно же, наших соотечественников: Николая Васильевича и Михаила Афанасьевича. Но это только те люди, которые заставили мой мир перевернуться. Еще десяток писателей добавили в моей голове мелкие детали. Но это эталоны для меня. А ведь есть еще сотни, тысячи других писателей. Есть тысячи сказок и мифов по всему нашему необъятному свету, накопленные веками. Люди, которые писали во все времена, на всех языках, во всех частях планеты. Просто задумайтесь о том, какой объем потусторонних сведений к нам поступает! Да, просто внимательно вчитайтесь в их книги. Вы наткнетесь на подробные понимание и описание характера, поведения и внешности всех этих мрачных персонажей. Откуда, скажите мне, откуда человек может подробно описать то, чего не существует? Соедините эти разрозненные картины через века, проведи параллели, и вы поймете, что люди описывают только то, что видят. Они описывают мир вокруг них. Никаких премудростей! Нельзя так сочно, красочно и жутко описать что-то вымышленное. Они жили в этом мире. Да, вы правы, они жили в том же мире, что и мы с вами, только видели чуть больше. А может даже и не больше, просто они готовы были это воспринять. Если вы услышите ночью шаги и голоса в коридоре, о чем вы подумаете? О том, что переутомились, устали на работе и бессонница давит на психику - вот и все. Наш мозг утроен так, что, если он уверен, что этого не существует, то он и не будет даже пытаться это воспринять, он моментально найдет сотни оправданий, почему этого не существует. Мы привыкли смеяться над такими вещами, либо молчать, чтобы окружающие не подумали о том, что мы сходим с ума. Но только представьте, всего на миг, что все это не галлюцинации и не усталость наших организмов, а все это реальность. И есть люди, которые в это верят! Странно, но многие из писателей-мистиков умерли достаточно рано, многие при странных обстоятельствах, а некоторые просто бесследно исчезли. На мой взгляд, они ушли туда, что все мы так настырно отрицаем. Готовы ли вы увидеть и признать бабайку? Звучит смешно, да? Но это абсолютно серьезный вопрос! Вам кажется, что это нереально, разум отрицает это, тогда все становится нереальным. Но отрицание является лишь детским способом самозащиты. Защиты от того, чего боишься. Готовы ли вы стать взрослыми?

Почему я начал с такой странной фразы? Потому что мы привыкли к миру, где все странное является вымыслом или галлюцинацией. Так вот: каждый человек имеет право на взгляд. Имеет право считать это фантастикой, психическим расстройством или правдой. Вот о последних мы и поговорим в этой книге.

Забудьте все то, что вы знали и чему вас учили. Нет никакого вымысла и кривды. Все это правда.

А теория моя заключается в следующем: все эти странные создания, так подробно описанные нам в сотнях книг на протяжении тысяч лет, которые нам знакомы как сказочные персонажи – реальны! Реальны точно так же, как и мы с вами. Они живут бок о бок с нами, но в параллельной вселенной. И иногда случаются Прорывы. Материя слабеет, и они попадают в наш мир. Я бы сказал, что случается такое не иногда, а регулярно. И они настолько привыкли попадать к нам, что ведут себя как дома. Они не пугают нас, они просто живут, просто ходят и осматриваются как туристы. Они не осторожничают, потому что ничего плохого и не помышляют, они просто живут. Как и все мы исповедуем разные обряды и образы жизни, которые иногда нам кажутся дикими. Точно так же живут и они, и не совсем понимают, что даже их облик может нагонять на нас жуть. Но это не значит, что они враги. Они появляются, подают какие-то сигналы. Связь между мирами тонкая и часто прерывается, поэтому, возможно мы слышим только обрывки фраз, возможно на непонятном языке, мы видим какие-то силуэты, которые потом расплываются. Все это складывается в какую-то недосказанность и жуть. Но люди открытые всегда смогут увидеть и воспринять. Вопрос только в том: готовы ли вы к этому? Готовы вы ли вы лицезреть Лешего или вести беседу с бесом? Или вам проще отвернуться и глушить психику медикаментозно и продолжать смеяться и считать, что все это лишь сказки для детишек? Мир слишком многогранен, и он дает нам шанс прикоснуться к чему-то необычному! Готовы ли вы поверить, что, действительно, видите что-то, что ваш разум считает невозможным? Готовы ли вы не искать объяснения почему «нет», а сказать твердое «да»?

Мне кажется, что современному отечественному читателю сложновато воспринимать иностранную литературу, сложно переместиться в Лондон девятнадцатого века, сложно оказаться в каком-нибудь старинном американском поместье. Вернее, не сложно! Это отзывается в нас красивой страшной сказкой, но именно сказкой, не более. Мы не можем визуализировать и окунуться в эту атмосферу. Мне показалось интересным, если все события всех этих жутких мест, всех чудовищ переместить в нашу реальность: большие города, глубинка, коммунальные квартиры. Когда ты воссоздаешь в голове антураж, читая книгу, то это становится уже какой-то сказкой. Когда ты представляешь Лондон три века назад, очень сложно детально представить и запихнуть себя в то время и то место. Гуляет там призрак, ну и пусть гуляет – красивая сказка. Куда понятнее то, с чем мы сталкиваемся каждый день, в чем мы живем всю свою жизнь. Нам куда понятнее пятиэтажки на окраинах спальных районов и кухни коммунальных квартир. А вот, когда призрак заводится на этой кухне, уже становится жутко, даже представлять шибко ничего и не нужно. Но, это только мое мнение.

Не знаю почему, но меня никогда не прельщали молчаливые кровососы, бездумные оборотни, раздирающие всех вокруг, или слюнявые зомби. Вернее, я не так выразился: они всегда мне импонировали как персонажи, но страха никогда не нагоняли. Физические расправы и увечья – это не про страх, а, скорее, про отвращение. Ну, это, опять же, мое мнение. В каком-то далеком городе, какой-то уродец сосет кровь у какого-то персонажа. Это прямое описание акта насилия, и оно не является страшным для меня. Это может быть мерзко, гадко, неприятно, но не страшно. А вот, когда ты встречаешься с таким персонажем около «Пятерочки» в своем спальном районе, а у него вполне себе человеческие привычки – он пьет кофе и разговаривает с тобой о том, как ты неправ в своем образе жизни, а потом устраивает персональную экскурсию по аду, без всяких кровопролитий, но в ярких красках описывая и показывая все его «прелести», вот тут внутри что-то уже начинает шевелиться. Возможно я романтик, и считаю, что слова обладают неограниченной силой, именно ими можно напугать, а не кровопролитием и расчлененкой.

Никакой запредельной фантастики: просто что-то необычное в привычной нам атмосфере. Возможно, тогда вы сможете поверить в реальность происходящего, как это сделал я…

Ведь каждый человек имеет право на взгляд…

От рассказчика

Стоял погожий летний день. Дурацкое начало для моего повествования, да? Слишком пошло и избито - согласен! Но, что я могу поделать, если это правда? Ларин приходил ко мне в гости всего один раз в год. И никогда не делал этого ни в зимнюю пургу, ни в дождливую осень. Он всегда выбирал теплый, безоблачный летний день, чтобы мог целиком провести его в беседе со мной.

Вот и на этот раз, в один из таких дней, я заметил, как он входил в ворота моего кладбища. Мне было скучно, и я решил спрятаться и ушел в фамильный склеп. Да-да, друзья, фамильные склепы бывают не только в зарубежных фильмах, но и на наших кладбищах. Ларин бродил битый час по кладбищу в поисках меня, и уже собрался было разворачиваться, как я выскочил из склепа и схватил его сзади за плечо. Нужно было видеть его выражение лица, я смеялся просто до смерти, но ему явно было не смешно. И тут я проговорил:

- Пришло твое время, смертный! Наконец, я смогу освободиться и передать этот пост тебе! – зловеще на ухо прошептал я.

Сигареты и кофе выпали из его рук, глаза округлились, он машинально дернулся, но я не выпустил его из своей хватки. Для моего возраста это было сложновато. Его била мелкая дрожь, а я едва сдерживал смех. Но в какой-то миг я расслабился, а он вывернулся и помчал, что было сил к выходу. Я человек старый, но не простой смертный. Через мгновение я стоял у ворот кладбища, вальяжно облокотившись о них. Он резко затормозил. Его вид вызывал во мне беспробудный смех и тут я перестал сдерживаться и расхохотался, обхватив живот руками и согнувшись. Ларин затормозил и смотрел на меня, как на сумасшедшего.

- Ой, и видел бы сейчас свое выражение лица, я не могу! Вот умора, - сквозь слезы кидал я ему обрывки фраз.

Отсмеявшись, я поднял на него глаза и увидел, что его взгляд просто пылает злобой.

- Ах, ты, старый засранец! Я думал, что все, конец мне! Отбегался, наигрался! Я уже душу Богу чуть не отдал! А он играет, значит, забавляется! – кричал он. Но, по мере того, как он выкрикивал каждую фразу, я видел, что он успокаивается, и взгляд его теплеет.

- Ну, будет тебе, будет! – ласково проговорил я, заключив его в теплые дружеские объятья. Мгновение он стоял как истукан, но потом ответил на мои объятья взаимностью.

- Гадина ты старая! – бросил он, но в голосе его не было злобы.

Я взял его под локоть и повел в сторону той могилы, на которой мы любили сидеть и болтать.

- Да я ж чуть не умер, блин! У меня и так психика слабая, плюс все твои истории, а тут такое! – причитал он, уже улыбаясь. – А вот сигареты немецкие и кофе, уж извиняй, обронил я, когда ты меня пугал, - язвительно проговорил он.

Я достал из кармана ту самую пачку, которую он принес мне, закурил и протянул ему, чтобы он тоже угостился.

- Вот ты старый черт, - расплылся в улыбке Ларин, вытягивая из пачки сигарету.

- У меня для тебя скопилась целая куча историй. И, знаешь, почти все они об одном и том же: что пространство между мира стирается, что все чаще создания из разных миров проскакивают в наш. Это странно, но это уже похоже на закономерность, а не штучные случаи. Такое ощущение, что грядет что-то масштабное…

Он невесело хмыкнул.

- Я сейчас схожу, заварю нам кофейку, а, пока я буду отсутствовать, я хотел бы тебя познакомить с одним человеком, хотя… ну, не совсем человеком. Ты просто поболтай с ним немного. Он – местный обитатель и давненько уже тут один. Хороший парень, но очень уж ему одиноко. Фридрихом зовут. Сделай старику одолжение, а?

- Да, конечно, давай, почему бы и нет!

Буквально через минуту ко мне подошел застенчивый мужчина, приятной (как показалось мне при беглом осмотре) наружности…

Бесконечное одиночество

Нежные рассветные лучи пробивались сквозь ветки на старом кладбище, было тепло, тихо и уютно, несмотря на окружающий антураж. Я сидел на перевернутом гробу, который Альберт знаменовал нашей «лавочкой», покуривая сигарету, и смотрел на фигуру, примостившуюся напротив, на соседней могиле.

Моего собеседника звали Фридрих. Если бы не бледная, серовато-синюшная кожа и странная, застывшая неподвижность, его можно было бы принять за обыкновенного человека. На нем был добротный твидовый пиджак, когда-то, вероятно, дорогой, но теперь изъеденный молью и временем. Воротник рубашки был аккуратно застегнут, хотя под ним виднелась глубокая, рваная рана, обнажающая потемневшие сухожилия шеи. Его лицо и по сей день сохранило благородные черты: высокий лоб, тонкий нос, но левая щека была пробита насквозь - рваная, пугающая дыра, сквозь которую проглядывали зубы.

- Знаешь, - голос Фридриха звучал как сухой шелест опавших листьев, - самое страшное - это не голод. И даже не то, что сердце больше не бьется. Самое страшное - это тишина.

Он поднял свои мутные, подернутые белесой пеленой глаза на меня. В них читалась бесконечная, нечеловеческая усталость.

- Я помню, как пил чай на своей веранде. Помню запах свежескошенной травы и то, как скрипело кресло-качалка. А теперь… теперь только этот бесконечный гул земли. Здесь так одиноко, Ларин. Вокруг сотни соседей, но они все - лишь кости да прах. Они не отвечают. Они не помнят, каково это - быть собой. Я один в этом мире, запертый в теле, которое медленно рассыпается, но никак не может окончательно исчезнуть.

Я молча слушал, чувствуя, как по спине ползет холодок. Потом я протянул ему пачку сигарет.

- Хочешь?

Фридрих на мгновение замер, словно прислушиваясь к давно забытым рефлексам. Его пальцы, длинные, с обломанными ногтями, дрогнули. Он взял сигарету с такой бережностью, будто это был драгоценный артефакт. Я чиркнул зажигалкой.

Фридрих затянулся. Но дым не наполнил его легкие - он тонкой струйкой вырвался наружу через дыру в щеке, так и не дойдя до горла. Зомби печально опустил голову, глядя, как сизый дымок рассеивается в пробивающихся лучах солнца.

- Спасибо, - прошептал он. - Я почти почувствовал вкус. Почти вспомнил. Почти…

Я, чувствуя странную жалость, достал из рюкзака бутылку воды.

- Выпей, - предложил я ему, протягивая ее.

Фридрих взял бутылку. Его движения были медленными, механическими. Он поднес горлышко к губам, сделал глоток, но вода не пошла внутрь. Она тут же, с тихим, неприятным хлюпаньем, начала просачиваться сквозь прореху в пиджаке, стекая по грудной клетке, где кожа давно истлела, обнажая ребра. Вода падала на сухую землю, оставляя темные пятна.

Фридрих посмотрел на свои мокрые руки, потом на меня. В его глазах, несмотря на их безжизненность, блеснула влага - не слезы, а просто конденсат, скопившийся в глазницах. Но создавалось впечатление, что он плачет, а от этого становилось невыносимо жутко.

- Видишь? - горько усмехнулся он, и от этого движения дыра в щеке стала выглядеть еще страшнее. - Я даже не могу утолить жажду, которой у меня нет. Я - призрак, который забыл умереть. Я просто хочу поговорить, Ларин. Просто хочу, чтобы кто-то знал, что я все еще здесь. Что я все еще… я.

Он отбросил пустую бутылку, и она глухо стукнулась о соседнее надгробие. Фридрих снова уставился в пустоту, а я сидел рядом, не зная, что сказать. На кладбище начинало темнеть и только тихий, надрывный шепот зомби нарушал покой мертвых, рассказывая о тоске, которая оказалась сильнее самой смерти. Странно это: разве можно сравнивать смерть и одиночество? Я никогда не задумывался об этом раньше. А, оказывается, можно. И кто знает, что, действительно, страшнее…

Я невольно подался вперед, стараясь не смотреть на то, как влага продолжает медленно сочиться из грудной клетки Фридриха, впитываясь в пожухлую траву. Мне хотелось отвернуться, уйти, сбежать от этого запаха сырой земли и тлена, но что-то удерживало меня на месте. Может быть, это была не жалость, а пугающее осознание того, что передо мной - не монстр, а человек, чья душа оказалась заперта в клетке из гниющей плоти.

- Расскажи мне еще, - тихо попросил я, чувствуя, как мой собственный голос дрожит. - О чем ты думаешь, когда наступает ночь?

Фридрих медленно повернул голову. Его движения были лишены грации, они напоминали работу плохо смазанного механизма. Он посмотрел на свои руки - серые, с проступающими под кожей темными венами, которые давно перестали нести жизнь.

- Я думаю о том, что я всего лишь эхо, - ответил он, и в его голосе прозвучала такая глубокая, почти осязаемая тоска, что мне стало трудно дышать. - Знаешь, каково это - помнить тепло солнечного света на коже, но чувствовать только вечный холод? Я помню, как держал за руку свою жену. Я помню мягкость ее ладони. А теперь мои пальцы… они словно чужие. Я боюсь прикоснуться к чему-то живому, боюсь, что оно рассыплется в прах от одного моего касания. Я - ходячее напоминание о том, что все заканчивается. И это знание - самое тяжелое бремя.

Он замолчал, и в этой паузе я услышал, как где-то вдалеке ухает сова. Звук показался мне оглушительным.

- Иногда мне кажется, что я слышу их, - продолжил Фридрих, кивнув на соседние могилы. - Не голоса, нет. Я слышу их забытые желания. Кто-то хотел дописать книгу, кто-то - извиниться перед женой, кто-то - просто еще раз увидеть море. Они все ушли, оставив свои мечты здесь, в этой почве. А я… я остался, чтобы нести их груз. Я - библиотекарь забытых историй, Ларин. И мне некому их рассказать.

Фридрих поднял руку и неловко коснулся края своей рваной щеки. Его пальцы зацепились за край раны, и он поспешно отдернул их, словно испугавшись собственной немощности.

- Ты придешь еще? - спросил он вдруг, и в этом вопросе было столько детской, отчаянной надежды, что я почувствовал, как к горлу подкатил ком. - Не ради ответов. Просто… чтобы я знал, что в этом мире еще есть кто-то, кто видит во мне не труп, а человека. Кто-то, кто готов выслушать тишину вместе со мной.

Я посмотрел на небо, где сквозь рваные тучи проглядывала холодная, равнодушная луна. Я знал, что, вернувшись домой, я буду пытаться забыть этот разговор, буду убеждать себя в том, что это был лишь морок, плод моей больной фантазии. Но сейчас, глядя в мутные глаза Фридриха, я понимал: я вернусь. Потому что в этом мире, полном шума и суеты, самым важным оказалось просто посидеть рядом с тем, кто больше всего на свете боится быть забытым.

- Приду, обязательно, - промолвил я.

Фридрих ничего не сказал. Он просто кивнул, и в его глазах, на мгновение отразился слабый, почти призрачный свет далеких звезд. Он снова стал неподвижным, сливаясь с тенями надгробий, но теперь эта тишина больше не казалась мне пустой. Она была наполнена словами, которые наконец-то были услышаны.

Я поднялся, отряхивая брюки от кладбищенской пыли. Мои ноги затекли, а в груди поселилось странное, тягучее чувство - смесь страха и какой-то болезненной ответственности. Я сделал шаг прочь, но обернулся. Фридрих сидел в той же позе, его твидовый пиджак, пропитанный влагой от пролитой воды, казался еще темнее в лунном свете.

- Фридрих, - позвал я, сам не зная зачем. - Если ты… если ты когда-нибудь почувствуешь, что совсем невыносимо, что стены этой тишины давят слишком сильно… что мне принести тебе? Что может помочь?

Зомби медленно повернул голову. В его взгляде, направленном на меня, промелькнуло что-то похожее на слабую, почти болезненную улыбку. Он приподнял руку, указывая на старую, покосившуюся оградку в глубине аллеи, которая была украшена резными узорами нот.

- Музыку, - тихо произнес он. - Я помню, как звучала скрипка. В ней было все то, чего мне сейчас не хватает: движение, страсть, жизнь, которая не боится закончиться. Если ты принесешь что-то, что звучит… это будет как глоток воздуха для того, кто давно перестал дышать.

Я кивнул, чувствуя, как по коже пробежали мурашки. В этот момент мне больше всего хотелось разрыдаться. Разрыдаться от осознания того, как мы живем, за чем гонимся. А тут, остановившись и посмотрев на зомби, я понимал: вот, что нужно для простого счастья в вечности – музыка. Это то, о чем мечтает зомби. То, что может сделать его счастливым. Так просто и так мало… Я развернулся и пошел по узкой тропинке между могил. Мои шаги звучали слишком громко в этой мертвой тишине, каждый хруст гравия отдавался в ушах, как выстрел. Я не оглядывался, боясь увидеть, как Фридрих медленно растворяется в ночи, становясь неотличимым от серого камня.

Выйдя за ворота кладбища, я остановился и глубоко вдохнул ночной воздух. Он был холодным, пахнущим бензином и далеким дождем - живым запахом. Я посмотрел на свои руки, все еще хранившие тепло пачки сигарет, и вдруг осознал, что моя собственная жизнь, такая обыденная и порой скучная, внезапно обрела пугающую ценность.

***

На следующее утро я купил старый, потрепанный плеер с наушниками и кассету с записями классики. Да, в современную эпоху еще нужно постараться найти плеер. Я не знал, как Фридрих будет слушать - у него ведь не было ушей в привычном понимании, ведь ушные раковины давно прогнили и местами провалились. Поэтому я купил большие наушники, которые надевались на голову, а не вставлялись в слуховой канал. Я верил, что для души, запертой в гниющем теле, вибрация звука станет своеобразным мостом.

Когда я вернулся на кладбище вечером, Фридрих ждал меня на том же месте, в той же самой позе, что и вчера. Он выглядел еще более изможденным: край пиджака оторвался, обнажая серую, сухую кожу плеча, а дыра в щеке, казалось, стала чуть шире. Но, когда я достал плеер, в мутных глазах зомби вспыхнул огонек, который невозможно было ни с чем спутать.

Я надел наушники на голову Фридриха, стараясь не касаться холодной, безжизненной кожи. А потом нажал кнопку «Play».

Тихая, печальная мелодия скрипки заполнила пространство вокруг нас. Фридрих замер. Его плечи, до этого опущенные под тяжестью вечности, вдруг расправились. Он закрыл глаза, и по его лицу, сквозь глубокие морщины и прорехи, медленно потекла та самая влага - конденсат, который теперь казался настоящими слезами.

- Это… - прошептал он, и его голос впервые за все время не шелестел, а дрожал от едва сдерживаемого восторга. - Это как будто кто-то другой проживает мою жизнь за меня. Как будто я снова там, на веранде, и солнце греет мне лицо.

Я сел рядом, прислонившись спиной к холодному граниту. Я смотрел, как зомби, этот забытый всеми пленник смерти, слушает музыку, и понимал: сегодня ночью на этом кладбище стало на одну душу, чувствующей себя одинокой, меньше. И, возможно, именно это было самым важным делом, которое я когда-либо совершал в своей жизни.

Август 2026 г.

Прорыв

Если вы читаете это письмо, значит я ушел вовне, в никуда, растворился, исчез. Но ушел не окончательно. Да, все очень запутанно получается. Я покинул этот мир. Нет, не в том смысле, что умер, хотя… нет, я решительно не могу подобрать подходящих слов. Существуют другие миры, вселенные, параллельные, незнакомые нам и неизведанные. И я в данный момент нахожусь в одном из них. Как Он сказал, я перешел из статуса случайного постороннего наблюдателя в полноправные обитатели Его мира. Поэтому, если вы читаете это письмо, то можете не искать меня, сейчас это уже бесполезно. Хотя, пожалуй, будет лучше, если это письмо никто так и не прочитает, спокойнее будет жизнь. Но, чтобы внести хоть какую-то ясность в мой поток слов, я начну с самого начала.