Челновая

«Доченька, вы же не сможете быть вместе», — говори-ла она.

Но я ледяным тоном отвечала: нет, будем!

А моя бабушка молчала и ничего мне не говорила. Часто я видела, как делает она что-то, а сама будто не здесь. Я спрашивала: бабушка, о чем ты думаешь? А она смотрела на меня мокрыми глазами с большой тоской, сначала только вздыхала, когда я маленькая была, а по-том рассказала. Что была у нее одна только любовь — и на всю жизнь. Она вышла замуж и была счастлива

семь лет, так что хватит на несколько жизней этого сча-стья. Как она рассказывала, спали они только губы в губы, по-другому не могли. Очень сильно любили друг друга. Но не было у них детей. А тут еще и война Вели-кая Отечественная началась. Они в Москве были, рабо-тали много, бабушка забрала своих сестер из деревни под Ельней, где они жили, там опасно совсем стало. И стали к младшей сестре военные ребята загляды-вать — хоть и война была, а жизнь все равно продолжа-лась. Как ни вернется муж с работы, то один парень у них дома, то другой. И забеременела в это тяжелое вре-мя моя бабушка. Сколько ждали, а тут война, 1943 год шел. Соседи и говорят: «Коля, твой ли ребенок будет?» Вот злые языки завистливые! Коля и поверил, что сол-даты к жене его ходили. Бабушке рожать пора, а Коля: не мой это ребенок и все. Бабушка сильная была. Роди-ла. А Коля даже не пришел в роддом. Не смогла бабушка простить его. Ушла вместе с дочкой от него. И любила его всю свою жизнь. А когда мама моя подросла, очень хотела она отца своего увидеть. Нашла его моя бабушка. Надели они свою самую красивую одежду. Бабушка тог-да уже директором комбината была, мама моя в инсти-туте училась. Приходят они к Коле. Открывает он дверь — и не верит. Дочка — точная копия его. Все черты подобрала. «А где же курносый нос?» — только и спро-сил Коля. Ведь родилась мама курносая. И стал Коля ба-бушку мою просить простить его. Умолял ее, но не про-стила она. А потом узнала она, что удар с ним случился, не смог он уже жить с таким горем, сердце не выдержа-ло. Вот бабушка и винила себя, что не простила тогда Колю. Сквозь жизнь пронесла она свою любовь и тя-жесть на сердце. Рассказывала она мне очень часто о своей любви. И в мою любовь не лезла. Твоя эта жизнь,

говорила она. Тебе и решать. Вот эта история моей ба-бушки и давала мне силы бороться. Бороться за моего Колю.

И была у меня эта любовь платоническая. Моя к нему — как к мужскому идеалу, и его ко мне — как к де-вочке-подростку с большими влюбленными глазами. Мы и не виделись почти. Любили на расстоянии. Однажды, когда мы снова встретились, он показал мне звезду на небе самую яркую и сказал: смотри на нее, когда хочешь подумать обо мне, и знай, что я тоже всегда буду смотреть на нее с мыслями о тебе. Это была последняя наша встре-ча. Мама запретила мне встречаться с ним. И я плакала в подушку и любила. Очень любила звездные ночи, тогда я в окошечко смотрела на небо — и мы были вместе.

А ведь у мамы моей тоже Коля был. Любила мама его. Он был моим крестным. В Балтийске он жил, в закрытом городе. И служил на военном корабле. Коля тоже любил маму, но его мама была против этого брака. Хоть и в раз-воде моя мама уже была, но с двумя дочками. Зачем ему женщина с двумя маленькими детьми, думала так за него мама. И не смогли они быть вместе. Мало прожил Коля, то ли служба была тяжелая, то ли о маме моей скучал. Но умер он рано.

Прошли годы…

Когда я выросла и сама стала уезжать из дома в раз-ные города и страны, я тоже всегда отовсюду присылала маме открытки со словами: «Мамочка, я тебя люблю». Я, конечно же, не держала обиды на маму за ту первую мою любовь. Но было что-то, что я оставила в душе толь-ко для себя. Ведь та далекая яркая звездочка так и светит до сих пор ночью в мое окошко, и еще я так и вспоминаю мокрые глаза моей бабушки. И ее слова: твоя эта жизнь, тебе и решать.

28

ДОРОГА

Нравилось очень нам на лето в Челновую ездить. Толь-ко дорога тогда тяжелая была из Москвы. Билеты на поезд ездили мы с мамой покупать за два месяца в Трансагент-ство. Очередь в кассу всегда большая была. Стоим с мамой долго, ждем. А как подходит очередь, только и успеваем сказать: до станции Кардымово, на смоленский поезд 103, плацкарт. С Белорусского вокзала. И ждем, что достанется уже. Иногда билеты только в общем вагоне оставались.

Приходишь в вагон, а там людей много, вплотную все сидения забиты, в ногах еще чемоданы и рюкзаки стоят. Всю ночь сидеть приходилось тогда, не спать. Станция Кардымово маленькая. Поезд стоит две минуты. Выйти из поезда нам с мамой, сестрой и вещами было сложно. Особенно если еще кто-то выходит. Поэтому приходи-лось за полчаса выбираться в тамбур, чтобы первыми быть. А это 3.30 ночи. По-разному бывало. Мама выхо-дит с вещами из поезда, а мы с сестрой в поезде остаем-ся, или нас мама высадит, а вещи забрать не успевает. Приходилось проводнику стоп-кран срывать.

Выходим в Кардымово. Платформа на пять вагонов всего. А как дадут нам 13-й вагон — нужно по шпалам идти. Один раз вот такая история с нами приключилась. Поехали мы в Челновую. Мне семь лет было тогда, а се-стре десять. Вышли мы с мамой из поезда, темно еще было, часа четыре утра. Видим — вдалеке станция. Идем мы по шпалам. Мама говорит: дети, идите быстрее, пока следующий поезд не подъехал, и осторожней там, где пути меняются, чтобы ноги не зажало, когда стрелки пе-реводят. А тут товарный поезд поехал рядом. Не успел он проехать, а с другой стороны тоже товарный поехал. Так и остались мы между поездами. Стоим, мама нас собой накрыла, и за чемоданы держимся, а с нами еще кот наш Марсик всегда ездил. Как он тогда испугался! Мама с тру-дом его удержала. Ветер такой от поездов был, что вот-вот сдует.

Дошли мы так еле-еле до вокзала. Вокзал маленький, но теплый. Сели мы на стулья, вокруг никого, рано очень. Мама достала хлеб, картошку в мундире, яйца вареные. Посолили. Едим. Вкусно как! И ждем автобус в Челно-вую. И вдруг сообщение: отменился автобус. Сломался.

«А к вечеру будет?» — спрашивает мама.

Тогда автобус два раза в день ходил. Не знаем ничего. Как починится. Может, и неделю ходить не будет. Да, та-кое часто бывало. То дорогу размоет, то водителя нет, а в этот раз — сломался. А до деревни сорок километров от Кардымово.

«Что поделаешь? Пошли пешком!» — говорит нам мама.

И кот Марсик с нами. Умный кот был. Красивый. Сам голубо-серенький весь, в полосочку белую, как тигренок, а носик у него коричневый с черным ободком, глаза голу-бые. Вот мы и идем: мама, я с сестрой и кот наш на

30 Мария Брегман

поводке. Идем и за тенью наблюдаем, а она меняется по-стоянно: то сзади была, потом маленькая стала, а как длинная-длинная становится, значит уже и деревня близ-ко, вечер наступил. Так долго по дороге шли, что уже ка-жется, что это не я ноги передвигала, а дорога подо мной двигалась вперед. Если попутка попадалась, садились, подвозили немного нас. К вечеру добрались.

Сколько же счастья было увидеть издалека сосны с двух сторон дороги! Это Челновая наша показалась. По ней нужно пройти по большаку еще минут десять, до по-чты, и повернуть налево, на нашу улицу. И в конце улицы слева наш дом стоит.

Я иду и слушаю. В деревне сколько же звуков! То петух закукарекает, сверчки вокруг стрекочут, ласточки щебе-чут, вот корова где-то замычала. Добрались, наконец. А нас здесь бабушка встречает, вот мы наобнимались! За стол посадила, накормила. И сразу спать, завтра уже бу-дем разговаривать.

32

БАБА

ТОНЯ

Раньше в деревне всем прозвища давали. Была у нас баба Поля Прокурор, Рубаниха баба Маня, а баба Тоня наша была Шаманиха. Лечила она всех заговором. По всей Смоленской области она известна была, может, и дальше даже. Как ни приду к бабе Тоне домой, обяза-тельно машина у ее калитки стоит, значит опять люди приехали. Никому баба Тоня не отказывала.

Денег не брала. Нельзя брать, а то дар заговаривать пропадет. Можно только продукты принимать. Вот и нес-ли ей, чем только не одаривали бабу Тоню! А раз пришла я к ней, а у ее дома стоит мужчина, пожилой уже, согну-тый весь в крючок. Говорит, не могу, поясница отнимает-ся, разогнуться не могу, так схватило. Так баба Тоня его положила между сенцами и комнатой на порог. Хочу я выйти из дома и вижу: лежит он на пороге, рубашку за-вернул, а баба Тоня рядом стоит с топором. В одной руке топор, а в другой веточки держит, то ли березовые, то ли дубовые. Кладет их ему на поясницу и начинает на нем рубить топором. Порубила, молитву приговаривая.

«По кругу, по кругу...» — слышу, она говорит и паль-цем по стене круг рисует. Потом вышла из дома, в печь на улице положила те веточки порубленные и сожгла.

Мужчина встает и кланяется бабе Тони в ноги: «Спа-сибо тебе. Прошло у меня все».

Столько чудесных случаев у меня на глазах происхо-дило! И детей много привозили к ней. Всем помогала. Но в деревне Шаманиху побаивались. Могла она и заклятье на человека наложить.

Один раз иду я уже вечером к ней домой, смеркалось. А наши дома через два дома на одной улице стояли. Вижу, идет баба Тоня тоже по дороге, быстро идет, с конца на-шей улицы к своему дому. Со мной сравнялась когда, я хотела поздороваться, а она как отпрыгнет от меня в ку-сты, будто бы перелетела. Только увидела я тогда взгляд ее: уж сколько же в том взгляде было нечеловеческого, огнем он горел! Я испугалась и бегом к ней домой побе-жала. Зашла в дом и жду, пока баба Тоня дойдет. Прихо-дит она минут через десять. Будто бы я и не ее на дороге видела. Спокойная, улыбается, а про этот случай молчит. Я тоже промолчала.

Знала я, что есть у нее какое-то колдовство: нужно но-чью на перекресток дорог выйти и закопать на их пересе-чении что-то. Не знала я подробности. Для меня это уже привычно все было. Такая жизнь у нашей бабы Тони была.

Раньше, особенно в деревнях, часто такое бывало. Помню я, как бабушка рассказывала, что выходит она на порог дома своего утром рано, а у нее около порога бетон лежал, чтобы грязи не было. И видит: в центре дорожки бетон лопнул, и вырос за ночь красивый цветок ярко-красного цвета. Бабушка быстрее сорвала его и выкину-ла. А соседка выходит и говорит ей: что ж ты, Маруся,

сорвала цветок, это же я тебе для хороший жизни посади-ла. Много раз бабушка мне эту историю рассказывала, только и правда, после того как цветок она сорвала, по-сыпались на ее семью несчастья: маму парализовало, с мужем разошлись.

А сколько же у бабушки на родине, в деревне Нешево, таких случаев было! Начинал отец ее болеть сильно, ни-чего понять жена не может — просто гибнет человек. И тут просыпается он и говорит: сон мне приснился. Что живет в Ельне Графиня, которая поможет. Она мне так и сказала во сне: приезжай ко мне, я помогу. А отец-то был еще царской закалки, суровый, не верил ни во что. Но тут поверил, говорит, поехали искать Графиню. Наш-ли. Приходят к ней. А она, даже не спрашивая, говорит: напротив вас дом стоит, там ваши родственники живут, муж хороший там, а вот жена вам завидует. Она и сделала на вас. Я вам сейчас водичку заговорю. Только ничего нельзя давать ей, если просить будет. Вернулись они до-мой. Только лошадь распрягли, бежит их соседка.

—

Вера,

дай

мне

сито!

Вера и дала. А воду заговоренную поставили они, как пришли, в угол комнаты и веником прикрыли. Только Вера сито отдала, смотрят за веник, а бутылка с той во-дой, что Графиня дала, лопнула. Пришлось запрягать ло-шадь и ехать еще раз к Графине. Поругала Графиня, го-ворит: я же вам сказала — ничего давать нельзя! И еще раз воды наговорила. Перестал болеть Арсентий. Вроде наладилось все. А тут снова напасть. Дохнет скот. С коро-вы кожа сходит. Брали они тогда корову и подвешивали в хлеву к потолку на холщовых тканях, и корова сразу по-правлялась, а как опускали на пол, снова кожа слезала. Пришлось снова ехать к Графине. И в этот раз помогла она. Перестал скот дохнуть.

Но никак не было спокойствия в их семье. Была у них в деревне женщина, пришла к Арсентию и говорит: хочу, чтобы ты со мной был. Арсентий аж плюнул. Терпеть он ее не мог, а тут такие разговоры. Распутная она была. А она говорит — все равно со мной будешь. Уйди, не буду никогда. Разозлился он. А вот смотри, я сейчас плюну на тебя, а ты ту слюну проглоти. Смешно стало Арсентию. Дура ты, говорит. Он и проглотил. Дня не прошло, стал он бредить той женщиной, да так, что сам испугался и вся семья. Не могу, говорит, без нее и все. Рассказал он все жене, как было. Жена и говорит: приворожила тебя она. Опять лошадь запрягли и поехали они к Графине. Графи-ня говорит: вот вам вода, по пути, если кто вас остановит, будет хоть что просить, ничего не давайте. Возвращаются они обратно. А на дороге мужчина стоит, говорит, дай за-курить. Дал Арсентий, позабыв, что сказала Графиня. И не помогла ему вода, так и гибнет от любви. Поехали еще раз. Ничего по дороге не давал никому, только заку-рить, но не помогает мне вода. Так и мучаюсь, извожу себя. А Графиня: я же сказала — не давать! Вот ты не по-слушал меня.

—

Снова

заговорила

воды,

и

опять

спасла

отца

Графи-ня, — рассказывает мне бабушка. — А как стала умирать та соседка, родственница дальняя, что делала беды им,

в

агонии

билась

она

долго

и

кричала

дочери

своей:

возь-ми от меня всё, возьми от меня всё! А дочь у нее добрая была,

знала

она

о

маме,

молчала,

но

не

поддерживала

ее. Говорит,

мама,

не

возьму

от

тебя

ничего.

Тогда

крикнула ей мама: не возьмешь, так я тебя сама заберу! И сказала ей день, когда придет за ней. И умерла…

Дочка была у нее такая умница, вся деревня ее люби-ла, а тут вскоре, как похоронила она маму, приезжает она в Москву ко мне, — продолжила рассказ бабушка, — и го-

ворит: попрощаться я приехала. Через три дня мама меня заберет. Сидит за столом грустная такая. А мама моя с ба-бушкой успокаивают ее: да что ты такое говоришь, ты же такая здоровая, и тридцати тебе нет еще! Не поверили они тогда ей. А девушка вернулась обратно домой в Не-шево. Села вышивать у окна. Наступил тот час, что мама ей сказала, так и умерла, вышивая.

Вот какие случаи были в деревне.

Поэтому и боялись в деревне Шаманиху, и уважали за ее труд.

А мне она как бабушка была. Столькому она меня об-учила! Приду к ней, смотрю — прядет она. Баба Тоня, на-учи, прошу. Ну что ж, садись, бери веретено. Ногами кру-ти колесо, а рукой второй нитку держи. «Ловко у тебя получается», — похвалила меня баба Тоня. Так я и пряла у нее часто, очень нравилось мне. Нитка толстая получа-лась. Из овечьей шерсти же делали. А один раз прихо-жу — баба Тоня овец стрижет, говорит, держи овцу, а то она ногами бьет сильно. А овца перепуганная, ноги ей связала баба Тоня, положила набок на стол деревянный во дворе. Держу я ее, а она кричит на всю деревню, а баба Тоня стрижет. Много тогда шерсти мы заготовили.

—

Поедешь со мной валять шерсть? — спрашивает баба Тоня.

—

Конечно,

поеду!

—

обрадовалась

я.

Так мне нравилось, когда меня баба Тоня с собой бра-ла! То мы с ней на сено на тракторе поедем, то в лес, то Кралю — корову — к быку водили. А тут шерсть валять — все мне интересно было.

Поехали мы в наш районный центр. Заходим в домик. А там вокруг шерсти овечьей — видимо-невидимо. И в центре стоит аппарат деревянный, туда шерсть из мешка кидаешь ту, что только срезали. Ее как большие

расчески чесать начинают и бросать из стороны в сторо-ну, так бросают ее, а с другой стороны выходит шерсть уже пушистая, мягкая, словно пух. Ту уже на прялку класть можно и нитки прясть.

Много интересного я от бабы Тони узнала. И пироги она меня научила печь. Пироги пекли большие, как бу-ханка хлеба, теста немного совсем было, тоненькое, что-бы обернуть только начинку. А внутрь клали картошку, перемешанную с творогом. Сделали такой один пирог — и в печь, пока корочка золотистая не появится.

Печка в доме главной была. И готовила баба Тоня в печке все. А зимой еще и на буржуйке готовили. Топят в хате ее — и тепло, и готовить удобно, буржуйка раска-лится так, что быстро все, как на газу, готовилось. В печ-ке раньше и мылись. Зимой баню-то не топили, идти холодно. Вот баба Тоня затопит печь, чугун с водой на-греет, а как прогорят дрова, печь остынет, в печь залеза-ет — и как баня у нее получается, только дома.

Вымоется и на печку наверх лезет. Лежит, сохнет, теп-ло там. На печке лежать одно удовольствие, как же я лю-била! Только переворачиваться надо почаще, чтобы силь-но один бок не перегреть. Лежишь, ворочаешься и слушаешь, что там баба Тоня делает. Как она справля-лась с таким хозяйством — я смотрела, удивлялась. Вста-нет в четыре утра, корову подоит и выгонит пастись. Мо-лока ведро корова давала, его надо перегнать на творог, сметану. Часть оставить для свиней.

Скосит баба Тоня травы, потом в ступку деревянную положит, посечет мелко и молоко туда, хлеба немного. Вот и корм для свиней. Гусей и кур выпустит с утра, пше-на горсть бросит, и тоже они гуляют сами себе, корм ищут. Собаке четверть буханки отрежет, молоком за-льет — вот и покормила тоже, на день хватало. Кошкам

молока нальет. Овцы траву сами щипали, по деревне сами гуляли, главное, посматривать, чтобы далеко не убе-жали, но они же умные — сами ближе к дому держались. Нутрии еще у бабы Тони жили в клетках, вот их кормили мы с сестрой. Знали уже, какую траву они любят, не всю подряд они ели. Лопухи для них — самое лакомство было. Вот мы и ходили по всей деревне: лопухи соберем и ну-трий кормим.

Пчелы еще у бабы Тони были. Как же я их не любила! В огород зайти страшно. Баба Тоня сетку на голову наде-нет — и пошла к их домикам. Возвращается, по рукам пчелы ползают.

—

Они

же

кусаются!

—

со

страхом

говорю

я.

—

Нет, — отвечает с улыбкой баба Тоня. — Ползают только. Но и укусит если, только польза от них. Пчели-ный яд полезный очень.

Зато как мед перегонит баба Тоня, соты для нас, детей, оставляет. Сидим мы с сестрой, кушаем их: пожуем, воск выплюнем и водичкой запиваем.

Баба Тоня долго жила. Войну пережила. Во время во-йны она девушка была молодая, партизанам помогала. Узнали про это немцы. На расстрел ее повели. Как она спаслась тогда, непонятно, чудо спасло. Два сына у нее было. Правда, разъехались они по городам. А как умерла баба Тоня, приехал к ней в дом младший сын жить. Не мог он больше в городе находиться. Работал он учителем живописи в школе. А как на пенсию пошел, вернулся об-ратно в деревню. Но недолго прожил он здесь. Сгорел но-чью дом по весне, и дядя Ваня с ним.

40

ДЕТСТВО

В ДЕРЕВНЕ ЧЕЛНОВАЯ

Деревенская

библиотека

Прочитала книгу. Быстро, за один день. Идем с ба-бушкой в библиотеку. Деревянный дом. Крыльцо. От-крываем синюю дверь и… запах книг.

Слева — детские полки, справа — взрослые. Иду, сдаю книгу. Библиотекарь не верит, что я уже прочитала. Улы-бается, говорит, расскажи, о чем книга. Я рассказываю. Удивляется, говорит, тогда бери другую. Иду направо, во взрослый отдел. Беру Дженни Герхард, моего любимого автора. Библиотекарь снова удивляется. Не сложно чи-тать будет? Мотаю головой. Расписываюсь на листочке за книгу. Ухожу счастливая. Быстрее налить чашку молока, взять печенье, сесть у окошка и читать, читать…

За

мамой

на

почту

Сегодня воскресенье, идем на почту звонить маме. Идем по пыльной дороге. Приходим. Маленький дере-вянный домик, открываем дверь. Стульчики, длинный

прилавок, как в магазине. Заказываем звонок в Москву. Сидим, ждем, пока зазвонит телефон. Ждем долго — 40 минут. Раздается звонок. Але, Москва! Мама, мамочка, приезжай быстрее, мы так скучаем. Спасибо за посылку. Колбасу получили. Кушаем. Ничего не нужно. Ждем тебя, приезжай быстрее. Связь прервалась. Три минуты закон-чились. Еще звонок. Женщина говорит, сколько нужно заплатить за маму. Дорого. Но мы услышали мамин го-лос. Идем домой. Скорее бы 8 июля, приедет мама.