banner banner banner
Власть лабиринта
Власть лабиринта
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Власть лабиринта

скачать книгу бесплатно


Арина рассмеялась:

– Неужто жениха приглядела мне, мама? Да только не люб мне никто.

– Года твои ужо в замужество упёрлись. Об эту пору все девки усватаны. Чем же ты хуже? И пригожа, и статна, и хозяйственна. И в работе скора, и не ленива. Нешто не вижу я, как парни на тебя заглядаются?

– Да ну их! – Арина допила из кружки молоко, утрешнее, ещё не успевшее остыть, и схватила лукошко. – Жалко, ягода ещё не поспела, а то на обратном пути собрала бы.

– На припёке земляника-то, можа, и красная. А ни то грибов собери, чтоб не с порожним лукошком идти. Грибов много: жара стоит, а земля сырюща – сморчки, строчки на песках возля сосен ужо повылазили. Вон Сычова бабка давеча цельну корзину приволокла. Села на завалинку, слезами обливается. «Пошто ревёшь-то?». Она грит: «Старики бают: грибной год – к войне». Дед ругатся: «Накаркашь, старая ворона! Радоваться надо: коли грибовно – так и хлебовно! Бог на погоду не скупится – быть урожаю». Ну, собралась, Аринушка? Косынку свежую повяжи, что отец с ярманки привёз.

Вязьменский лес, знакомый с босоного детства, куда девчонки бегали по грибы, по ягоды, где, забыв про лукошки, затевали игры, давно никого не страшил. Да и дорога через него, исхоженная пешком и изъезженная телегами и тарантасами, была привычная и вела девушку сама. Так что Арина, рассеянно скользя взглядом по молодой зелени вкруг могучих стволов, бегущих вдоль обочины, и шапкам свежей листвы, блуждала мыслями среди беспорядочно всплывающих в памяти картин.

Вот уже два года минуло, как поселили её в южном флигеле роскошного господского дома, где длинный второй этаж занимали жилые комнатки артистов, а по соседству жил цыганский хор. Робкая шестнадцатилетняя деревенская девчонка сначала никак не могла взять в толк, что от неё хотят господа. Прибираться в комнатах, помогать на кухне, прислуживать барышням её не звали. Сказали: учить будут театральному искусству, нужна постановка голоса, выправление дикции, обучение декламации. А потом начались танцы, пение, пластика, репетиции. Сначала не выходило – Андрей Иваныч сердился, ругал «неуклюжей, каменной куклой». А Арина ночью плакала в подушку и думала: в поле работать и то проще, а от французских политесов да танцевальных репетиций иной раз тело ломит, будто после пахоты. Весной учитель примолк, только строго поглядывал, одобрительно кивал, когда она исполняла роль.

Заходил на репетицию Лыкошин Владимир Иваныч, молодой, красивый. Зимой он жил в Козулино, в тридцати верстах от Хмелиты, приезжал редко, а к весне перебирался в Григорьевское. Пять верст – прогулка для молодого человека, стал часто захаживать, иногда приезжал в коляске вместе с сестрой Анастасией Ивановной – по-свойски, по-родственному. Барин Алексей Фёдорович их всегда привечал. Владимир Иваныч на репетиции молчал и глаз с неё не сводил, весёлых, шальных. Потом она слышала, как он говорил Андрей Иванычу: «Сюрприз для Саши. Вот скоро приедет – ахнет. Где вы её нашли? Жемчужинка!».

А через неделю и впрямь приехал племянник Алексея Фёдоровича Александр Сергеевич. Арина его побаивалась. Одних лет с Владимиром Иванычем, только видом строгий, особенно когда в очках – будто насквозь смотрит. Дворовый мальчишка Прокоп, сын столяра Степана, рассказывал про него, будто пишет он что-то, а вообще – чудак, насмешник, «язык ровно бритва вострая, всех причёсыват, особливо сестёр своих». Прошлым летом гостей понаехало, как всегда, много. Александр Сергеевич был с матерью Анастасией Фёдоровной, сестрой Марией, которую хвалили за музыкальный талант, их учителем с мудрёным именем, что не сразу и выговоришь, – Петрозилиусом с женой. Приехали ещё две сестры Алексея Фёдоровича, племянницы Полуэктовы… Всех не упомнишь. В доме суматоха. Лыкошин и впрямь показал Арину Александру Сергеевичу. Она смутилась, онемела. А он лишь взглядом скользнул и заговорил с другом о столичных знакомых, но, как потом выяснилось, запомнил. Спустя три дня пришли оба с помощницами и давай Арину наряжать то барышней, то горничной, то крестьянкой, то богиней греческой. При этом и причёсывали соответственно. Заставляли Арину отрывки из ролей произносить. Александр Сергеевич только очками поблёскивал да нашёптывал что-то Лыкошину, а тот заходился от смеха.

Комната, где они находились, была завалена костюмами и париками, разной обувкой и реквизитом – лентами, перчатками, кружевными накидками, шляпками и прочими необходимыми для сцены вещами, которые распорядился принести Андрей Иваныч. Сам он ушёл, когда Арина закончила представлять роли и Владимир Иваныч его отпустил, махнув рукой. Но уходя, учитель шепнул: «Сама тут всё приберёшь». Теперь она расправляла оборки платьев, составляла пары обуви, укладывала их в коробки и поневоле слушала разговор молодых господ, которые от неё не очень-то таились.

– Вот и Лизонька, чистейший образец! А я говорил тебе, Саша: среди своих сыщется.

– Всё равно текст ещё не готов, только образы и идеи.

– С твоими талантами! Ты, брат, либо врёшь, либо ленишься.

– Ни то и не другое. Чувствую, чего-то недостаёт, недодумано: все мысли соединить надобно в единую цепочку, а пока – обрывки одни. А Арина хороша, ты прав.

Она тогда аж взмокла от такой похвалы. Они хоть и говорили меж собой тихо, не для её ушей, но распирающее любопытство (чего же они от неё хотят и что в ней такого особенного?) заставляло ловить каждое слово.

– Андрей Иваныч хвалит её. Говорит, умна и понятлива. Обучается быстро. А героинь своих чувствует изнутри. Он думал сначала – дурочка: какой барин велел быть – такой и становится. Понаблюдал и понял: у девочки редкий дар перевоплощения, – усмехнулся: – Она и сама о нём не догадывается… Здесь, в Хмелите, хороший театр, – Владимир Иваныч увидел скептичную ухмылку друга и поспешил добавить, отстаивая своё мнение: – Он не славен так, как Юсуповский или Шереметевский, но артисты обучены и воспитаны не хуже. А коли Арина останется в театре, да этот талант отшлифовать – засияет алмаз всеми гранями. Вот через годик приедешь – сам увидишь.

– Узнаю? друга, – Александр Сергеич забросил ногу на ногу, небрежно развалился в кресле и повернул укоризненно поблёскивающие очки к его лицу. – Увлёкся одним – об ином забывает. Будущий год – 1812-й – последний университетский. Экзамены, московские хлопоты. Так что, Володя, меня в Хмелите не будет.

Арина услышала в его словах и досаду, и какое-то стремление, связанное с тяготами, но необходимое и желанное, ради которого он готов отказаться от прелестей сельского лета, от развлечений в кругу родных и знакомых.

– Стало быть, готовишься к испытаниям на степень доктора прав? А что твой философ и антиковед? Одобряет?

– Профессора Буле я считаю своим главным университетским наставником, он-то в первую очередь и подвиг меня к продолжению учёбы.

Оба совсем забыли о её присутствии, хотя рассеянно следили, как она, стараясь меньше шуршать, упаковывала реквизиты.

– А я думал: матушка твоя, Анастасия Фёдоровна. Maman с восторгом говорит о её уме, воспитательных принципах. Они ведь закадычные подруги – делятся планами, расчётами на будущее. Maman считает твою матушку умнейшей женщиной, которая сумела понять, что в наше время скорее и успешнее сделаешь карьеру, минуя старомодные торные дороги. Твоя родовитость, блестящее образование и воспитание достойны державного представительства и улаживания межгосударственных вопросов. Пожалуй, её стараниями открывается новый путь служения Отечеству, для честолюбивых юношей – тем паче. Анастасия Фёдоровна прочит тебе дипломатическую карьеру, а как же театр? Литературный талант?

Арина поняла не всё из господского рассуждения, но уяснила, что молодой барин занимает высокое положение, а его учёность и ум прочат ему завидную и славную будущность.

– «Литературный талант», как ты изволишь выражаться, всегда со мной. Ничто не мешает мне быть сочинителем хоть в столице, хоть в туземном племени, хоть у шаха во дворце. Наивность твоя достойна восхищения. Или реплики комика для потехи публики.

Лыкошина резкая отповедь ничуть не смутила. Ему острый язычок товарища был не в новинку. А вот у Арины, сподобься этот надменный барчук удостоить её вдвое меньшей желчью, отнялся бы язык. Владимир же Иваныч широко улыбнулся и продолжил как ни в чём не бывало:

– Нынче домашний театр в большой моде. Во многих усадьбах и в столичных домах обустраивают театры, иные – довольно богатые, с размахом.

Грибоедова поворот разговора от обсуждения его личной судьбы в русло светских сплетен вполне устраивал. Девушке даже показалось, что он подобрел, и её суетливые движения (скорей бы закончить да убраться восвояси, с глаз долой, не ровён час и ей на орехи достанется) приобрели плавность, она снова старательно разглаживала складки одежды, коробки не выскальзывали из рук и их содержимое не вываливалось под ноги.

– Увлекательное и полезное занятие и, кажется, набирает силу и развитие. Хотя много ещё комичного в этом предприятии, – подхватил тему Александр Сергеевич, но по своему обыкновению не удержался от насмешки: – Вот, например, у Воронцова в Андреевском театр – дворец исключительной пышности: паркетные полы, дубовые панели, капители, гирлянды возле зеркал, вазы с позолотой, стены обиты володимерской пестрядью, изразцовые печи, для коих плитку специально завезли из Гжели. Актёров, музыкантов, танцоров – до ста человек, а балерин нет. Посему ежели требуются танцевальные сцены, приглашаются «бабы, кои пляшут».

«Да уж. Подобрел, – мелькнуло у Арины. – Язык что змеиное жало. Такому лучше на глаза не казаться».

– Суров ты, Саша, е?док, – захлёбывался смехом Владимир. – Вечно подметишь всякую несуразицу. Но всё же истинные знатоки театрального дела обучают своих артистов сценическому искусству, и те порою достигают высокого мастерства.

– Не спорю. Однако мне вспоминается, что кузен рассказывал, Иван Якушкин. Довелось ему побывать в театре князя Шаховского, лучше коего, как он выразился, едва ли в России сыщется. Там же, в доме князя, случилось ему столкнуться с актёром Яковлевым.

– Я слышал о Шаховском весьма лестные отзывы: тонкий ценитель, требовательный и строгий, истинный Дидло – доходил до экстаза и плакал от умиления, коли его энергетические наставления верно передавались на сцене.

– Так вот. Алексей Семёнович Яковлев и рассказал, как князь натаскивал молоденьких актрис, изводя их на репетициях: «Где твоё ухо? Пищишь! Ты, миленькая, дурища, должна своим голосом читать! Начинай сызнова! В прачки тебе идти, а не на сцену». Самому актёру доставалось не меньше, когда Шаховской его отчитывал: «Зарычал вдругорядь! Стой! У тебя, миленький дурак, каша во рту, ни одного стиха не разберёшь! Глазами знатно сверкаешь, надобно и голосом управлять. На ярмарках в балаганах тебе играть! Повтори!». А режиссёр покрывался испариной, в усердии тщась втолковать ученикам напевный ритм декламации, и изобрёл способ весьма оригинальный: насвистывал им текст, как учёный снегирь.

Лыкошин добавил к портрету князя и своё мнение, в котором сквозь иронию проступало явное восхищение:

– Его сиятельство – презанятный театрал, в коем причудливо уживаются высочайшая образованность и простота, светские манеры и грубоватость простолюдина.

– Надобно отдать ему должное, – с готовностью согласился друг, видно, он привык высмеивать не только противников, но и тех, кого уважал, а за что – всегда найдётся, – ни в ком другом не встретишь такого чутья на талант. Из ничего не значущего актёришки сотворить величайшую знаменитость! Кто бишь знал актёра Рыкалова? А князь разглядел в третьеразрядном «благородном отце» блистательный комический дар, насильно переменил ему амплуа. Теперь Рыкалов – классический комик, наилучший на театре.

– А что Семёнова? Правда ли, что Гнедич забрал её у Шаховского «на выправку»?

– Весьма странная история, – хмыкнул насмешник. – Гнедич ведь до сего дня не путешествовал и не имел возможности сравнивать сценических знаменитостей, что в театральном искусстве важно до чрезвычайности. Сам же он стихи всегда пел, ибо, переводя Гомера, приучил свой слух к стопосложению греческого гекзаметра, растяжного и певучего. И вот, услыхав знаменитую актрису Жорж, коя прибыла сюда после того, как свела с ума весь Париж и даже Наполеона своей красотою, он вообразил, что открыл тайну истинной театральной декламации. Переучивать Семёнову он взялся по той причине, что она для него – неипервейший, бесспорный талант, а посему достойна успеха, блеска, признания. И Семёнова запела.

Владимир Иванович, явно обескураженный, заинтересовался:

– Я видел Семёнову прежде и, признаюсь, находил её декламацию превосходной. И что же публика? Как принимает новую Семёнову?

– Представь себе, нашлись приверженцы, восторженно аттестуют неслыханную на русском театре дикцию, нынче Семёнова – первая актриса в свете.

Арина, для которой мир Божий доселе ограничивался земными владениями Алексея Фёдоровича Грибоедова, жадно вслушивалась в беседу молодых господ, и в её представлениях словно распахивались пыльные створки в безбрежность бытия. Где-то далеко жили такие же актрисы и, должно быть, так же, как она, молоденькие крепостные девчонки плакали по ночам в подушку. Любила ли она театр? Спроси кто-нибудь прямо, в лоб – не сразу найдёшься, что ответить. Вот только если б барин, осерчав, прогнал её с подмостков… в глазах померкло бы. И жизнь свою она сочла бы конченой. Хотелось ли ей играть на большой сцене? Столичные театры, нарядная публика в зале, рукоплескания… Иногда она представляла себя трагической актрисой в роли Дидоны, Электры, Кассандры, и дыхание стеснялось от нахлынувшего волнения, и виделись ей заплаканные лица прекрасных дам в зале… Очнувшись от мечтаний, Арина сама чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

Владимир Лыкошин и Александр Грибоедов, двоюродные братья, были очень дружны. И в то, прошлое лето, неразлучны. Они подолгу беседовали, ничуть не смущаясь, если ей доводилось быть рядом. Она помнила и другой их разговор в хмелитском театре, когда после репетиции они расположились в креслах и перебирали знакомых, вспоминали случаи из театральной жизни.

– Его сиятельству Александру Александровичу Шаховскому за тридцать, а выглядит он на все шестьдесят, однако имеет при этом всю живость двадцатилетнего юноши, – ловила краем уха Арина слова Владимира Иваныча, который наблюдал, как она укладывает мелкий реквизит в коробку, расправляет кружева и ленты. В этот раз она сама вызвалась, никто не приказывал. Любопытство победило робость. Ей мечталось увидеть столичную театральную жизнь. Ну, или хоть услышать о ней… – Кажется, он создан из противуречий.

– Именно это и питает всевозможные сплетни и интриги недоброжелателей и завистников, – Александр Сергеич на сей раз был без очков, что придавало его длинноносому лицу мягкость, домашность, однако совсем не мешало словам лететь острыми стрелами. – А коли ко всему прибавить его армейскую молодость, множество написанных пьес, обширные знакомства среди знати, в литературных кругах, ответственный пост в Дирекции театров, а теперь ещё и членство в Российской Академии, то ругать князя и обвинять его во всех немыслимых намерениях и поступках – ох, как заманчиво, – он перечислял чужие заслуги со скучной интонацией, без зависти, без восторга. Видимо, в его глазах они не много имели веса. И он ценил театрала за другое, чем владеет далеко не каждый и что он однажды в разговоре назвал «искрой Божьей». – Злые языки обращают его в притеснителя дарований, жестокого гонителя, превратно толкующего правила декламации, заставляющего произносить стихи в трагедии совершенно противно их смыслу. А между тем кто угадал таланты Семёновой и Валберховой? Образовал Брянского, Сосницкого, Рамазанова? Кто из плохих драматических актёров Боброва и Рыкалова сделал превосходных комических? А восхождение Самойловых, мужа и жены?

– Но ты ведь знаешь, Саша: коли человек не обладает своим талантом, он всегда с горячностью чернит другого и сим как бы вровень встаёт с великим. Однако его сиятельство, кажется, не очень удручён наговорами?

– Насколько я знаю, – кивнул Грибоедов, – Шаховской – умнейший человек и умеет верно оценить злопыхателей. Он и сам колок и насмешлив до такой степени, что коли отсутствует предмет уязвления, подтрунивает над собой. Высмеивает своё брюхо, – начинающий писатель состроил уморительную гримасу и гнусаво протянул: – Та-а-алию, – видимо, подражая выговору знаменитого театрала, потом хмыкнул: – Но чаще – нос. Сии упражнения в остроумной игре слов ему как комедийному драматургу весьма необходимы. Меня восхищает его необъяснимая способность при неуклюжести фигуры и собственном неясном произношении так «вдолбительно и вразумительно» образовывать актёров, которым потом рукоплещут искушённые знатоки-театралы.

Арина представила себе пузатого лысеющего господина с крючковатым носом, показывающего молоденьким актрисам, как должно томно вздыхать, и невольно усмехнулась. Грибоедов заметил. «А девчонка слушает нас. И кажется, разумеет верно», —шепнул он другу. Тот подмигнул девушке, заставив её зардеться ещё ярче и совсем запутаться в лентах.

По сияющему лицу Лыкошина можно было без труда догадаться, насколько интересно и приятно ему беседовать с Александром Сергеевичем:

– Слушаю тебя, Саша, и думаю: экой у тебя ум критический, тебе бы сатиры или комедии писать, только боюсь, не удержишься да в крамолу ударишься. А помнишь, какой успех имела твоя сатира на трагедию Озерова – «Дмитрий Дрянской»? Его «Дмитрий Донской» тогда много шуму и блеску произвёл, а Яковлев после монолога Дмитрия «Беды платить врагам настало ныне время» был вынужден остановиться, ибо за рукоплесканиями, криками «Браво!» и топаньем его не было слышно.

Они уже выкинули Арину из головы, увлёкшись разговором, а она ещё долго не могла прийти в себя и не смела поднять глаз.

– Сия сатира не столь суть пародия на Озерова, сколь отражение университетского соперничества русских и немецких профессоров, претендующих на кафедру, кою возглавляет Буле.

– А как отнёсся Буле к твоему сочинению?

– Так ведь он остался победителем! Все лавры у его ног, Каченовский и иже с ним посрамлены, чего же боле?

– Догадываюсь, что сия пиеса – своего рода упражнение, экспериментальный образец той, что сейчас в себе носишь. Или я не прав?

– Возможно, ты больше прав, чем я сам ещё осознаю.

Из подобных разговоров Арина знала, что Александр Сергеевич пишет современную пьесу, а отдельные замечания указывали на то, что многие обитатели Хмелиты узна?ют себя в её персонажах.

В раздумьях и воспоминаниях дорога ужалась вдвое, она и не заметила, как прошла больше половины пути. Опомнилась, огляделась и заметила за деревьями заросли малины. Из любопытства решила взглянуть, много ли ягод завязалось, будет ли в этом году сбор богат, подошла ближе и рукой раздвинула ветки. Бурая растрёпанная кочка зашевелилась, и во весь рост поднялся из-за кустов облезлый огромный медведь. Арина не нашла в себе силы вскрикнуть, только отступила на шаг и выронила лукошко. Медведь сверлил её глазками и взрыкивал, не оставляя надежды на спасение. Всё. Никто даже не узнает, куда она пропала… И вдруг услышала с тропинки за спиной:

– Здрав будь, Хозяин! Почто пугаешь девицу? Иди себе с миром, она не замышляет вреда.

Медведь заворчал, будто разумел человеческую речь, опустился на лапы и, отворотившись, побрёл в чащу. Арина, закаменев, так и стояла с открытым ртом, не в силах вздохнуть, и опомнилась, лишь когда незнакомец подошёл, поднял лукошко и взял её за руку.

Глава 3

Берег Луны

– Откель ты взялся, спаситель нежданный? – Арина, запрокинув голову, смотрела в синие глаза незнакомого парня с не по-здешнему отпущенными светлыми волосами до плеч, опоясанными через лоб кожаным ремешком.

– Да вот, в Хмелиту шёл. Я тебя давно увидал, да ты задумчива была, меня не приметила. – Он поправил заплечный мешок, показал на лукошко: – Обед несёшь? Родителю?

«Ишь, улыбается. Будто не напугался медведя ни капельки. А меня до сих пор колотит. А смотрит, смотрит-то как! Девок не видал? Не моргнёт. Как Демид», – Арина потянула носом, готовясь сморщиться, но противного душка не уловила. От незнакомца пахло ветром, сухим теплом, дорожной пылью.

– Почём ты знаешь? – удивилась она его догадливости.

– Шёл через луг, косарей видел. Пойдём что ли, провожу, – так и повёл её за руку на дорогу. А она, как овца, покорно поплелась следом. Нет. Не как Демид. Если б тот схватил за руку – неделю бы с песком отмывала, да всё чудилось бы – воняет. У этого в ладони уютно. Да и где она, её ладошка? Утонула, не видать.

– Звать-то тебя как?

Арина посмотрела на широкий кулак, замкнувший, как в сундуке, её кисть (таким, небось, и медведя свалить можно). Жаль было расставаться с этим надёжным убежищем. Но она таки выдернула свою ладошку. Пусть не думает, что ему всё можно. Она сама по себе.

– Арина… – девушка еле поспевала за широким мужским шагом, а он, искоса поглядывая на торопливо семенящую спутницу, старался приноровиться, подстроиться под неё. – А тебя величать как прикажешь?

– Баюр.

Имя упало в душу, как в воду, и пошло, пошло в глубину, опустилось на дно, легло мягко, позволило горячей волне погладить себя, обнять и уже никуда не отпустить.

– В наших краях я тебя прежде не встречала. Кто ж ты будешь?

– Издалече я. Путешествую.

– Ишь ты! А ну как барин твой хватится?

– Нет надо мной барина. Вольный я, – парень легко шагал по тропинке неслышной, пружинистой поступью, не глядя под ноги, но не спотыкался об камни, случайные ветки, кочки, словно ходил здесь не раз да знал на зубок все неровности. – А ты в Хмелите живёшь? – он краем глаза наблюдал, как девушка, придерживая длинный подол сарафана, старалась не отставать и уже разрумянилась от быстрой ходьбы. – Чудна?я ты. Вроде крестьянка… а не похожа.

Арина рассмеялась:

– Отчего же?

– Движения лёгкие, изящные, как у барышни, которую обучают для светских приёмов. Вот и подол… деревенские девки так не держат. И речь гладкая, словно книгу читаешь.

– Я и читать могу, – задорно выпалила девушка, прикидывая, чем бы ещё таким удивить парня. В Хмелите-то грамоту парни не ценят, особливо девкину.

Баюр спокойно кивнул, мол, и сам уже догадался. Подумал, прибавил ещё:

– Смелая.

– Какая же смелая? – всплеснула она руками. – А медведя испугалась!

– Ну! Медведя! Кто бы его не испугался?

– А ты?

– Я ему кровная родня, – ухмыльнулся так, что она сразу поняла: дразнится.

Баюр вдруг резко остановился, что-то припоминая, прищурился, глядя на девушку:

– А хочешь, угадаю, кто ты?

– Навряд ли сможешь, – довольная усмешка заиграла на её лице. Где ему угадать! Слыхал ли он вообще про театр? Простой деревенский парень, да издалече!

– Крепостная актриса!

Арина от удивления раскрыла рот, но так ничего и не вымолвила, и уставилась в торжествующее лицо прозорливца. Глаза его смеялись, и казалось, что он знает про неё не только высказанную догадку, но и ещё что-то, в чём никому не признаешься, только девичьей подушке, в ночи, втихомолку. Она вдруг почувствовала, что какой-то необъяснимый свет исходил от этого случайного спасителя, обнимал и мучил сердце, томной сладкой волной расплёскивался в груди, рождая трепет и тревогу.

– Уж не ангел ли ты, с неба явленный? – наконец выдохнула она.

– Нет, – Баюр рассмеялся. – Всего лишь волхв. Вещий.

Они продолжали путь, шелестела листва, откликаясь на разноголосый посвист пернатых жителей леса, но Арина ничего не замечала, словно околдованная, она думала только о своём спутнике. Вот ведь свалился негаданно. А могли и разминуться, выйди она чуть раньше или позже. И отчего совсем чужой мужчина ничуть не страшит её? Только дрожь пробирает, когда рукавом коснёшься ненароком. Но вслух она говорила другое:

– Волхв… вроде колдуна, да? Люди боятся колдунов. Рассказывали, как в одной деревне колдунью утопили, и ещё: как забрасывали камнями, поджигали дом.

Баюр усмехнулся:

– Невежество, дикость… Люди страшатся непонятного, чудесного, объявленного почему-то порождением дьявола. А ведь тайком, небось, бегали к колдуну за помощью, и грех не останавливал. В здешних местах меня не знает никто, пришёл-ушёл странник, откуда-куда – неведомо.

Лес постепенно редел, всё чаще встречались полянки, и уже виден был впереди открытый простор, зелень лугов.

– А как же ты здесь? Разве актрисы не живут в усадьбе?

– Алексей Фёдрыч отпустил меня к родителям по хозяйству помочь. Об эту пору каждый год съезжаются гости, а нынче запаздывают. Да и приедут ли? Сестра его московская Настасья Фёдоровна с сыном и дочерью навряд приедут. Говорят, Александр Сергеевич экзамен держит в университете. И другие не спешат: опасаются. Слухов много о войне. Наполеон-то, сказывают, все земли европейские к рукам прибрал. А ну как и на нас двинется?