Дух. История беглеца

Аномалии Саша запоминал с пугающей точностью. Форму искажения, высоту звука, момент, в который трава меняет оттенок, он помнил до мелочей, неделями позже мог нарисовать по памяти, куда сместился край жарки и на сколько. Но уже к концу первого месяца барак узнал, что он оставляет ключ от комнаты в двери. Ключ торчал из замка сутками, пока Бармен, проходя мимо, не вынул его, молча, и не положил Саше на ладонь за завтраком. Взгляд при этом был такой, что Саша достал шнурок и повесил ключ на шею.

Дважды за одну неделю он забывал поесть, и оба раза перед ним оказывалась миска. Не с вопросом, не с замечанием: просто миска, как оказывается на столе пепельница.

По вечерам в бараке топили так, что воздух пах нагретой жестью. Саша научился спать под храп в три голоса, под кашель, под скрип койки, которая, стоило повернуться, рассказывала о себе всё. Научился не спрашивать, откуда у соседа шрам и кто такая Тамара, чьё имя тот бормотал во сне. Усвоил заодно, что вопрос «ты откуда?» здесь задают один раз, для порядка, и ответ «издалека» принимают без уточнений.

Письмо Лёве он по-прежнему не доставал. Оно лежало в рюкзаке на самом дне, четыре страницы с шутками, и иногда, засыпая, он ловил себя на том, что мысленно его редактирует: выкидывает одну шутку, ставит другую, меняет запятую в третьем абзаце. Лёва получит письмо, если вообще получит, когда за каждую строчку будет не стыдно. По расчётам Саши, выходило «никогда», и расчёт этот он не любил пересматривать.

Про руки он догадался не сразу. Чай Бармен ставил перед каждым, кто вернулся с вылазки, и перед Сашей тоже, и всякий раз на полсекунды задерживал взгляд не на лице, а на пальцах, обхвативших кружку. Дрожат или нет. Саша однажды назло взял кружку двумя руками, как берут замёрзшие, и Бармен, ничего не сказав, поставил рядом сухарь. С тех пор Саша брал кружку одной, медленно, и держал, пока чай не остывал, хотя к тому времени ладонь потела и ломило запястье. Запись об этом он тоже стёр. Через час, правда, восстановил: инструкция должна быть полной, даже если автор в ней выглядит дураком.

Шутил он ещё открыто и добро. Аномалии называл вслух, как называл когда-то баги: «Критический, воспроизводится стабильно», «а вот это у нас, судя по всему, не баг, а фича с дурным характером». Сквозняк слушал, не улыбаясь, и по вечерам правил его маршруты карандашом по карте, ничего не объясняя и ничего не прося. Тропы у ворот хоженые, сведения о них ничего не стоят; глубже, говорил его молчание, цены будут другие, и платить придётся не деньгами.

Однажды у третьего поворота дороги он увидел слепую собаку. Она стояла метрах в сорока, нюхала воздух и поворачивала голову то в одну сторону, то в другую, как приёмник, ищущий станцию. Саша присел за бетонной плитой и просидел так сорок минут, пока пёс не ушёл, а потом записал в КПК: «Собаки: упрямые, тупые, и долго могут слушать». Ноги у него затекли так, что вставал он на четвереньках, и шутка, пришедшая в голову по этому поводу, осталась без слушателей.

* * *

На шестой неделе он сделал первую настоящую ошибку.

Утро выдалось ясным, редким для этих мест. Саша шёл привычным маршрутом, знал каждый столб, и у третьего поворота решил срезать углом через траву: метров пятнадцать, выигрыш в две минуты, мелочь. Он ещё прикидывал, что сделает с этими двумя минутами, когда земля под правой ногой перестала быть твёрдой.

Не провалилась. Подалась, как сырой песок, и потянула к центру, без рывка, с медленной настойчивостью. Воронка была молодой, ещё не набравшей силы, и потому не рванула сразу, а сначала разглядывала его. Над ней воздух не дрожал. Ни трепета, ни запаха, ни звука, всё то, чему Саша успел научиться за шесть недель, на этот раз промолчало.

– Это не по правилам, – сказал он вслух, удивлённо, как говорят официанту, принёсшему не то блюдо.

Зона как будто обязана была предупреждать. Он вцепился в траву, трава осталась в кулаке. Его начало потихоньку раскручивать и поднимать выше, и он понял, что кричать бесполезно: звук тоже втягивало. Он успел подумать о чём-то совсем постороннем, о том, что КПК лежит в левом кармане и что последняя запись в нём, «Глупости, которые я уже сделал», будет выглядеть насмешкой над его же самоуверенностью.

Лямку рюкзака дёрнули сзади, так, что хрустнуло плечо. Потом ещё раз, сильнее. Земля отпустила его не сразу, нехотя, с чавкающим вздохом, и он вылетел на траву спиной, видя над собой серое небо и чьё-то лицо в респираторе, огромное, как луна. Респиратор был старый, с заплатой на левом клапане, и пах резиной и табаком; заплату Саша запомнил раньше лица, потому что лица там не было: капюшон, очки и два глаза без возраста.

– Молодые воронки самые коварные, – сказал человек, отдышавшись. Голос из-под респиратора шёл глухо. – Возле них следов ещё нет. Матёрая сама себя выдаёт, а эта, считай, ребёнок.

– Спасибо, – выдавил Саша. – Вас как зовут?

Тот не ответил. Закинул автомат за спину, поправил респиратор и пошёл прочь не оглядываясь, широкой неторопливой спиной вперёд. Метров через двадцать остановился.

– Странно. Тебя не сразу отпустило, – бросил он, не поворачиваясь. – Как будто присматривалась.

И ушёл.

Саша лежал на траве минут десять и не шутил. Потом поднялся, дохромал до лагеря, и уже в каморке, смазывая ссадины зелёнкой из чужой аптечки, принялся перебирать подробности, как перебирал бы лог после сбоя: звук, который был ниже обычного, оттенок травы по краю, тёмный с проседью, запах, которого не было. Всё это он помнил до мелочей и так же помнил последнюю фразу, ни к чему не прикреплённую, висящую сама по себе. «Как будто присматривалась». Он перекрутил её раз пять и положил в дальний ящик памяти, к собаке со сломанным клыком.

Бармен вошёл без стука, поставил на табурет рядом с койкой спирт и бинт и вышел. Спирт Саша использовал по назначению. Часть оставшегося, подумав, использовал иначе, и потом долго сидел, слушая, как дождь стучит по жести, на которую в бараке почему-то никто никогда не обращал внимания.

Ночью он открыл КПК и впервые за всё время ничего не стал называть вслух. Написал: «Одного ума здесь мало. Ошибка не откатывается». Рядом по привычке поставил смайлик, посмотрел на него и стёр. Курсор остался мигать на том месте, где только что была улыбка.

Утром он пришёл к Сквозняку с картой и ткнул пальцем в место у третьего поворота.

– Воронка. Молодая. Ни звука, ни запаха, ни тени на траве.

Сквозняк посмотрел на карту, на палец, на Сашу. Взял карандаш, поставил в указанном месте крестик, небольшой и аккуратный, и приписал рядом дату.

– Полтора метра от обочины?

– Около двух.

– Значит, на карте будет два.

– И всё?

– А что ещё? – Сквозняк вернул ему карту. – Ты живой, она теперь на бумаге. Хороший обмен.

– Мне сказали, она присматривалась.

Карандаш в руках Сквозняка не остановился, но Саше показалось, что пошёл по бумаге чуть медленнее, чем нужно для простой линии.

– Бывает, – сказал Сквозняк. – Не думай об этом сегодня.

Саша хотел спросить, а завтра, но не спросил: у Сквозняка был такой вид, будто завтра он тоже ответит «бывает».

Днём он вернулся к третьему повороту с мешком болтов и просидел там до вечера. Метров с пяти кидал по одному в ту точку, где на карте стоял крестик. Болты ложились в траву и лежали, ржавые, обыкновенные, ничего не делая. Тридцать штук. Сорок. Воронка не просыпалась. Дождавшись сумерек, он подошёл вплотную и топнул правой ногой, так, как топают, проверяя лёд. Земля была твёрдой. Тёмная по краю полоса травы была на месте, но это он знал и раньше.

Он стоял и вслушивался, пока не замёрзли уши. Ничего. Ровно то самое «ничего», которое он слышал тогда.

Обратно шёл не оглядываясь и по дороге ловил себя на желании пошутить: над болтами, над собой. Придумывал, пробовал на язык, отбрасывал. Все версии годились только для прошлой жизни, а она осталась далеко позади.

В бараке Бармен, не оборачиваясь от стойки, спросил:

– Проверял?

– Проверял.

– Нашёл что-нибудь или понял?

– И да, и нет.

– Значит, поживешь еще, – сказал Бармен и поставил чай.

Заснуть в ту ночь Саша не мог долго. Стоило койке под ним промяться, и тело вздрагивало, вспоминая, как затягивала воронка. Он лежал и слушал, как жесть над головой отдаёт каплям одну и ту же ноту, и ждал, что к этой ноте прибавится вторая, которой не бывает.

На следующий вечер шутки не ушли: они просто перестали сыпаться по любому поводу. Сидя у печки, он назвал воронку «аттракционом без техники безопасности» и сам услышал, как это прозвучало: слишком громко, слишком не к месту. Двое у стойки переглянулись. Кто-то сказал «шутник» тем же тоном, каким говорил Колян, но без его мягкости. Саша взял чай и выпил молча.

Он поймал себя на том, что считает паузы после собственных слов. Раньше пауза означала: сейчас засмеются. Теперь она означала просто паузу, ровную и вежливую, какую выдерживают у чужой двери, прежде чем постучать. В отчете это назвали бы просадкой метрики; причины просадки были очевидны, и устранить их, не перестав быть собой, было нельзя. Он повертел в пальцах пустую кружку, заглянул на дно, будто там мог оказаться ответ, и поставил её на стойку донышком вверх, как ставят те, кто закончил.

Юмор по-прежнему помогал ему не сходить с ума, так же, как раньше, но бар уже косился: в этом суровом мире шутки были чем-то вроде громкой музыки в чужом доме. Бармен взял кружку, перевернул и налил ещё, не спросив. Сквозняк, склонившись над картой, провёл карандашом новую линию в обход третьего поворота и ничего не сказал.

Саша допил второй стакан, ушёл в каморку и запер дверь. Ключ вынул из замка и повесил на шею.

Глава 7. Легенды

К концу первого полугода Саша перестал быть новеньким. Это случилось незаметно, как случается смена сезона: однажды утром обнаружил, что на него больше не смотрят, когда он входит, а Бармен ставит чай, не дожидаясь, пока он сядет. Он стал частью вечерней мебели и облюбовал дальний угол бара, откуда видно дверь, стойку и весь зал, а самого его видно хуже всего. Слушать здесь было что.

Вечера в баре шли по негласному расписанию. К семи подтягивались те, кто вернулся засветло, к девяти приходили люди, которых темнота застала в пути и выпустила не сразу, и разговоры менялись вместе с лицами: сначала цены и погода, потом маршруты, потом то, что нигде не записано. Саша научился различать эти слои по громкости. Чем тише говорили, тем больше в словах было правды и тем меньше хотелось её слышать.

Про Химика и Пригоршню рассказывали чаще, чем говорили о погоде, и каждый знал вариант, которого не знали остальные.

– Двое суток молчал, – говорил старик с обожжённой правой рукой, прозванный Рубцом. Рука лежала на столе ладонью вверх, как не принадлежащая ему вещь, которую он время от времени предъявлял слушателям. – Двое суток, понял? Группа в овраге, патронов в обрез, нервы как струны. А Химик сидит и смотрит на землю. Ни слова. Потом встал, пошёл, все за ним, куда деваться. Вывел через место, которого на картах нет. На выходе сказал одно слово.

– Какое?

– «Пришли».

– Да ну, – сказал кто-то из дальнего угла. – Это ты Сквозняка переврал.

– А вот и нет, – сказал Рубец. – Я сам там был.

Никто не стал проверять, был ли. В баре такие вещи принимали на веру или не принимали вовсе, кому как было удобнее.

Рубец помнил ещё одну историю и рассказывал её редко, только после третьей кружки. Будто бы Химик вёл через болото шестерых, цепочкой, след в след, и двое отстали, а потом нагнали, но, кажется, не оба. На привале Химик пересчитал людей пальцем в воздухе, помолчал и сказал: «Нас шестеро». «Было шестеро», – поправил кто-то. «Нас шестеро, – повторил Химик. – Идите». И пошли, и никто не стал выяснять, который из шестерых не совсем тот.

– Это что значит? – спросил Саша.

– Что не всякого, кто идёт за тобой, стоит считать, – сказал Рубец и убрал руку со стола.

Саша решил сначала, что история придумана, потом, что нет, потом, что это неважно. Её не хотелось ни подтверждать, ни проверять.

Про Пригоршню рассказывали другое, и совсем другим тоном: с придыханием, с матом, с хлопаньем по столу. Бородатый сталкер по кличке Кузьмич утверждал, что видел, как тот вылез из «студня» по пояс, живой, злой, с половиной рюкзака, и первым делом спросил, сколько времени, потому что завтрак у него по расписанию и не обсуждается. Другой, помоложе, Шкет, клялся, что Пригоршня однажды в одиночку полез на аномальное поле за артефактом, на который все давно махнули рукой, с таким видом, будто ему это обещали заранее, а вышел оттуда с артефактом и без левого рукава, довольный, как человек, выигравший спор. Над раной он, говорят, шутил так: рассматривал её, как бракованную вещь, и сообщал, что на этот раз его кинули с гарантией.

– Не врёшь? – спросил Кузьмич.

– Мне брат рассказывал.

– Брат, – сказал Кузьмич, – у тебя вообще есть?

Шкет не обиделся и рассказал другую историю, уже без ссылок на родню. В лагерь Пригоршня когда-то привёл бродячую собаку, лопоухую, хромую на заднюю лапу, и месяц таскал ей кости из бара, пока она не ушла обратно в Зону по каким-то своим делам. Две недели после этого он ходил мрачный и сообщал каждому, кто спрашивал, что не звонит, не пишет, а ведь он ей, между прочим, лучшую лопатку отдал. Над этим смеялись больше, чем над рукавом и «студнем» вместе взятыми. Почему именно, Саша долго не мог понять. Потом понял: в рукаве и «студне» Пригоршня был героем, а в истории про собаку человеком, которого бросили, и шутил он при этом ровно так же.

Кто-то обязательно вспоминал, что «они вообще не из этой Зоны». Кто-то обязательно крестился, торопливо и неловко, как крестятся те, кто в церкви не бывал с детства. Кто-то возражал, что так говорят про всех, кого не понимают, и разговор уходил в сторону, чтобы вернуться оттуда, откуда начался: где они теперь? Версий было столько же, сколько стульев. Одни говорили, что ушли дальше, чем кто-либо ходит. Другие, что осели где-то тихо. Третьи молча пили, и по лицам было видно, что у них своя версия, которую они не расскажут.

Сквозняк, сидя у стойки с картами, слушал это всё без выражения.

– Разные бывают истории, – сказал он в какой-то момент, не поднимая головы. – Двадцать лет слушаю. Ни одной не проверял.

– А сам что думаешь? – спросил Саша. Он оказался рядом незаметно, с пустой кружкой в руке.

– Я не думаю. Я записываю. – Сквозняк стёр что-то ластиком и сдул крошки. – Думают те, у кого время есть.

Бармена он спросил на следующий вечер, когда зал опустел и тот перетирал стаканы тряпкой, не видавшей стирки с прошлой недели.

– Они сюда заходили? Химик, Пригоршня.

– Заходили.

– И как они?

Бармен посмотрел стакан на просвет, перевернул и взялся за следующий.

– Пили чай, – сказал он.

– И всё?

– Тебе мало?

Саша промолчал. Ответ был честным и пустым одновременно, как банка без дна.

– Много болтают, – добавил Бармен. – Мало знают. Ты слушай, да не впитывай всё подряд.

Ни одного из двоих Саша в баре не видел. По рассказам выходило, что заходят они редко и ненадолго, и всякий раз после них остаётся в воздухе что-то вроде тишины после ухода нужного человека. Он пробовал представить: один высокий и молчаливый, другой шумный, с кружкой в руке. Получались два силуэта, на которых недоставало лиц. Было в этом что-то знакомое: он сам когда-то рисовал так персонажей для игр, сначала силуэты, потом механика, лица в последнюю очередь.

Тетрадь Сквозняка он однажды разглядел из-за плеча: общая, в клетку, с обгрызенными углами, исписанная мелким аккуратным почерком в два столбца. Слева даты, справа имена, и у некоторых имён стояли короткие пометки, прочитать которые Саша не успел. Сквозняк, не оборачиваясь, закрыл тетрадь ладонью.

– Тебе рано.

– Я не читаю.

– Читаешь. По лицу видно, что считаешь строки.

Саша отошёл. Строк на странице было двадцать семь, имён в среднем по пять; эти числа он сохранил просто так, без цели, но с обещанием себе их не использовать.

Привычка раскладывать всё по механикам не отпускала и здесь. Из всего рассказанного он вычленил два набора навыков и разделил их, как делил бы классы в ролевой системе. Первый: тишина с расчётом, способность молчать и знать, куда идти. Второй: шутка с безрассудством, способность смеяться над тем, над чем смеяться нельзя, и выходить живым. Класс «Химик» и класс «Пригоршня». Он смотрел на эту схему и ловил себя на том, что хочет сразу оба.

Источники он попробовал оценить, как оценивал телеметрию. Рубец врал в деталях и никогда в интонации; Кузьмич врал в масштабе, но не в характерах; Шкет передавал чужое так, словно его не обработали. В одну достоверную картину это не складывалось, зато повторялось несколько опор: молчание одного, завтрак другого, и то, что их всегда двое. Для сарафанного радио статистика была почти хорошая.

В один из дней он решил примерить класс «Химик» и постановил молчать сутки. Выдержал до обеда. К обеду Колян, которому он, не здороваясь, выложил на прилавок образец, спросил, не заболел ли, а Бармен без слов поставил рядом с чаем таблетку от головы. Саша проглотил таблетку, чтобы не обижать, и сделал вывод, что молчать тоже надо уметь, а просто «не говорить» не помогает.

* * *

Дольше всего он думал над чёрным юмором Пригоршни, потому что в нём, судя по рассказам, работали два разных механизма, и в баре спорили, какой из них настоящий.

– Броня, – сказал Рубец, и обожжённая ладонь легла на стол крышкой вниз. – Шутишь, потому что страшно. Шутка идёт впереди, страх не успевает дойти до рук.

– Оружие, – возразил Шкет. – Он шутит в нужную секунду. Пока все стоят и боятся, он ляпнет, и люди выдыхают. Это как выстрел, только по своим.

– Дурак ты, – беззлобно сказал Рубец. – Что ты знаешь про броню?

– Побольше твоего знаю про оружие.

Спорили до хрипоты, за второй кружкой, потом за третьей. Саша слушал обоих и смеялся там, где смеялись все, но заметил одну странность: смех старика над собственной байкой закончился чуть раньше, чем следовало бы. Не оборвался, а именно закончился. Рубец тут же потянулся к кружке, как будто ничего не случилось, и спор пошёл дальше.

Позже, когда зал поредел, Саша подсел рядом и спросил про руку. Без подводки, потому что подводку Рубец заметил бы и тему закрыл.

– Это от шутки, – сказал Рубец.

– От аномалии?

– От шутки. Я вслух сказал, что она безобидная. – Он рассматривал ладонь, как рассматривают билет на ушедший поезд. – Она не поняла юмора.

– И?

– И вот.

Больше он ничего не добавил, и Саша не стал спрашивать. Но вечером в КПК записал: «Рубец шутит про броню, потому что у него была броня, и не сработала». Прочёл, поморщился: слишком гладко, для инструкции сгодится, для правды нет. Исправил: «Рубец не шутит про аномалии». Вышло короче и ближе.

В тот же вечер, возвращаясь в барак, он попробовал примерить интонацию на соседей. В бараке в общей зоне было человек шесть, двое играли в карты на перевёрнутом ящике, остальные сидели занятые своими мыслями. Саша прошёл между ними и произнёс, лениво, с чужой хрипотцой, которую взял из пересказов: что рана, мол, бракованная, и на гарантию рассчитывать нечего.

Карты остановились. Одна упала на пол. Через две секунды все, включая лежавших, повернули головы.

Тишина стояла такая, что слышно было, как за стеной остывает печь.

Он успел заметить мелочи, которых не просил замечать: у того, что слева, на запястье белел старый ожог от гильзы, в чашке на ящике плавала спичка, и никто её не вынимал. Одна карта лежала рубашкой вверх, другая лицом, король червей, потёртый по углу. Всё это легло в память отдельно от сцены, как ложится мусор, который мозг почему-то решил оставить.

– Не лезь в чужой жанр, – сказал наконец один из картёжников, не злобно, как говорят человеку, который сел не на свой стул. – Свой найди.

– Или вообще не шути, – добавил второй. – Больше пользы.

Сдававший чуть погодя добавил, не глядя на Сашу и раскладывая карты по мастям:

– Смешно бывает, когда человек сам такой. А когда повторяет, не смешно, а неловко. Как чужая куртка.

– А если куртка тёплая?

– Тогда носи, – сказал картёжник. – Только не говори, что сам сшил.

Саша кивнул, прошел в комнату, сел на койку и стал разуваться, чувствуя, что щёки у него горят. Свою роль в этой системе он, оказывается, ещё не нашёл, и не помогло ему даже то, что роли в ней были описаны так подробно.

Он записал в КПК, уже в темноте: «Юмор здесь инструмент, а не характер». Подумал и добавил: «У меня пока заготовка».

Освещение в бараке гасло всегда в одиннадцать. В темноте Саша долго лежал, глядя в потолок. Ему вспомнился Лёва: «Шутка маскирует вопрос, а аргумент его закрывает». Тогда он смеялся. Теперь эта фраза лежала где-то рядом и играла по новому.

Когда по бараку пошло ровное дыхание спящих, он, ещё не уснув, начал шёпотом пересказывать себе легенду о Пригоршне. С его интонациями, с мягким «р», которого у того, наверное, и не было, с паузами на нужных местах. Хотелось понять, как это устроено: где вдох, где выдох, в какой момент шутка перестаёт быть словом и становится действием. Выходило плохо. Интонация ложилась, как чужой ботинок на ногу: размер вроде подходит, а ходить мешает. Мягкое «р» он, судя по всему, придумал сам, и через пару минут шёпота стало ясно, что слышит он не Пригоршню, а себя с хрипотцой, изображающего кого-то поприличнее. Ни паузы, ни вдоха на нужном месте не получалось, и от этого хотелось повторять ещё и ещё, до первой удачи. Потом поймав себя на мысли, что он заглючивший персонаж, прекратил. Минуту он лежал неподвижно. Потом уголки рта поползли вверх, и он закрыл лицо подушкой, чтобы никто не услышал, как он смеётся.

Глава 8. Первая потеря

К десятому месяцу Саша ходил дальше и увереннее, чем мог себе позволить по здравому смыслу, и ровно настолько же реже шутил в голос. Шутки не исчезли, они ушли внутрь и жили там тихо, как жильцы, которым несколько раз стучали по батарее. В лагере его уже не считали новичком, но и стариком не считали: тем, кто держится на плаву, но ничем пока не примечателен.

Примечательным в лагере был Мешок.

Мешковатый парень лет тридцати, с мягкими плечами и таким выражением лица, будто он только что извинился и ждёт, примут ли. Позывной он получил не за вид, хотя и за вид тоже: за то, что всегда был при ком-то. В одиночку Мешок не ходил ни разу, ходил только с группами и только по краю, не углубляясь к центру, держась за чужую спину, как держатся за поручень в движущемся вагоне. Над ним не смеялись, но и не уважали, а когда его брали в группу, брали так, как берут простого знакомого – для компании.

Курить он не курил, но зажигалку носил всегда, потёртую, с вмятиной на боку, и щёлкал ею, когда разговор не клеился. Для чужих сигарет, объяснял он. Чтобы было с кем поговорить.

Саша стал брать его в пару на третьей неделе зимы. Сначала по необходимости, потом по привычке, а потом по причине, которую не сразу разобрал и не стал бы произносить вслух: в Мешке он видел кого-то очень знакомого. Парня с синим рюкзаком и выглаженной курткой, он почему-то напоминал ему самого себя. Только Мешок до своего переходного возраста в Зоне так и не дорос, а Саша уже дорос, с потерями, и теперь смотрел на собственное прошлое со стороны, с безопасного расстояния, как смотрят на рисунок, сделанный в детстве.

– Развалины насосной, – сказал Сквозняк, когда они пришли к нему с картой. Он ткнул карандашом в бумагу, не поднимая головы. – Три километра от ворот, если по дороге. Дорога чистая, ребята проверяли в четверг. Кусок стены, бетонный кожух, внутри мусор. Если что и лежит, то у стены. Двенадцать минут до периметра, считай, прогулка.

– Прогулка, – повторил Мешок и щёлкнул зажигалкой.

– По маршруту, – сказал Сквозняк. – Я нарисовал, вы пройдёте. В сторону не лезьте.

Он сказал это Саше. Мешок кивнул, потому что кивал всегда, когда говорили не ему, а рядом стоящему.

Группа не набралась. Двое, на кого рассчитывали, ушли на север ещё в понедельник, третий слёг с чем-то, чего Бармен не стал называть вслух. Мешок смотрел на карту, на Сашу, снова на карту, и в какой-то момент Саша увидел, что он решается: губы шевельнулись, потом сжались.

– Вдвоём? – спросил Мешок. – Ну... вдвоём можно.

– Можно, – сказал Саша. – Это даже не очень страшно. Страшно, когда втроём, потому что обязательно найдётся один, у кого идея.

Мешок засмеялся, чуть громче, чем стоило. Саша заметил, что смеётся он так, как смеются те, кто боится, что пауза окажется длиннее шутки.

* * *

Вышли на рассвете. Туман лежал низко, но дорога под ним угадывалась по ровной серой ленте, и по обочинам стояли знакомые ориентиры: сгоревшая будка, остов «Газели», дерево, у которого одна половина была зелёная, а другая стояла голая с самой осени.