Дух. История беглеца

Однажды соседка в бигуди, шестидесяти с чем-то лет, остановила его на лестничной клетке.

– Вы к Орловым?

– Да. Передать посылку.

– А они в отпуске. Вы разве не знаете?

– Знаю. Хотел оставить у двери.

– Оставьте мне. – Она протянула руку. – Я присмотрю.

Саша посмотрел на свои пустые ладони. Посылки не было.

– Простите. Она в машине, я сейчас.

– В какой машине? – прищурилась соседка. – У вас и сумки-то нет.

Он улыбнулся той улыбкой, которая раньше работала безотказно.

– У меня есть брат. Он водитель.

– Хорошо, – сказала соседка. – Только я вам не верю.

И ушла, оставив после себя запах лаванды и холод на нижних ступенях.

Он продолжал расследование. По ночам, с чужих ноутбуков, через несколько прокладок, как учили гайды. Цепочка тянулась и тянулась. «Северный порт» вёл к другим фирмам, те к банковским счетам, а счета принадлежали людям, известным в городе. В списках появлялись чиновники, потом судья, потом начальник районного отдела полиции. А чуть ниже, в тени, служба надзора за обработкой персональных данных, в которую он писал жалобу.

Он позвонил туда с одноразового номера. Просто чтобы проверить.

– Служба надзора, слушаю вас.

– Добрый день. Я хотел бы уточнить статус жалобы. Она подана на прошлой неделе.

– Назовите, пожалуйста, регистрационный номер.

Он назвал.

В трубке повисла пауза. Короткая. Но Саша, привыкший измерять паузы в играх, определил её без труда: две с половиной секунды.

– Александр Игоревич, – сказал вежливый женский голос, и от этого обращения по спине прошёл мороз, потому что фамилии в номере не было. – Ваше обращение рассматривается. Просим не звонить повторно.

Он положил трубку. Телефон потом сжёг на конфорке чужой кухни.

* * *

Через пять месяцев он обнаружил, что давно разучился смеяться.

Шутки приходили по инерции и звучали пусто, как пересказ чужого анекдота. В зеркале он иногда не узнавал лицо: щетина, острые скулы, взгляд, который проверял углы, прежде чем что-то сказать. Игорь Верхов оказался осторожнее Саши Вершинина и лишний раз не говорил вслух.

В третьем городе он снял угловую комнату над прачечной. Окно выходило на крыши, и Саша выбрал её специально: из такой комнаты есть два пути, а не один. Прошла неделя. Потом вторая.

На третьей он увидел человека.

Рослый мужчина в сером плаще шёл по другой стороне улицы с газетой под мышкой. Ничем не примечательный. Только Саша уже видел его: в первом городе, на остановке у гаража Мастера. Тогда мужчина стоял у киоска и пил кофе, и Саша не обратил внимания. Теперь, в третьем городе, на расстоянии пятисот километров, он увидел его снова. С той же газетой.

Хвост не торопился и не отставал. Это было хуже всего.

Он позвонил двум людям, которым верил. Первым был Лёша, тот самый – орк из ДНД.

– Саш? – Лёша ответил после первого гудка, быстро, словно сидел с телефоном в руке. – Ты где? Все с ума сходят.

– Не могу сказать.

– Давай просто город.

Саша помедлил. Усталость сыграла с ним злую шутку: он назвал город. Только город, без улицы.

– Держись, – сказал Лёша. – Я что-нибудь придумаю.

Вторым был Макс, друг со школьных времён, душа квизов, человек, который однажды всю ночь возил его по городу, когда у Саши заболела кошка и они искали круглосуточную ветеринарную клинику. Макс ответил на второй гудок.

– Алло?

– Макс, это я. Только… не называй имени.

Пауза.

– Ты где? – спросил Макс.

– Не могу сказать. Мне нужна помощь. Немного денег и ночёвка. Дня на три.

– Конечно, – сказал Макс. – Конечно, Саш. Слушай, где ты сейчас? Я приеду.

– Я сам. Скажи только, где ты…

– Да брось. Говори адрес, я за тобой заеду.

Саша молчал. В голосе Макса не было ничего плохого, он был тёплым, живым, знакомым. Но Саша вдруг услышал то, чего не должен был слышать: короткий щелчок на линии, как от второго ответившего. Потом тихий скрип стула. Макс кому-то махнул рукой.

– Макс?

– Да, я здесь.

– У тебя кто-то в комнате?

– Нет, что ты. Это радио.

Саша положил трубку. Он стоял у окна, пока на улице не загорелись фонари, потом спустился в магазин, купил хлеб и воду, вернулся. Через пятьдесят минут к дому подъехала белая машина, из которой вышли двое. Они вели себя спокойно, не оглядывались, как люди, которым нечего бояться.

Саша их не знал. Зато знал, что звонок был услышан. Макс, добрый, весёлый, любящий настольные игры, продал его, и продал, судя по всему, не первым.

Из окна он ушёл на крышу. Прошёл по гудрону, пригибаясь, перепрыгнул на соседнюю, спустился по пожарной лестнице в чужой подъезд. Вышел на улицу в капюшоне и дошёл до остановки, не оглядываясь. Автобус пришёл через двенадцать минут. Внутри пахло мокрой шерстью и дешёвыми духами. Саша сел у окна, прижался виском к стеклу и сказал себе: «Спокойно. Это всего лишь уровень». Прозвучало как скверная шутка. Он не засмеялся.

Лёшу он набирать больше не стал. Двое. Оба были рады его слышать.

* * *

Он решил на вокзале.

Решение собиралось из мелких кубиков, которые он всю неделю вертел в голове. Они не отстанут, пока он не замолчит навсегда. Копии ключей к «теневому потоку», лежащие на жёлтой утке в его рюкзаке, нужны им не меньше, чем он сам. Бежать по городам можно годами, но найдут всё равно. Нужно место, где у этих людей нет рук.

Он думал как геймдизайнер: что такое идеальное убежище? Место без камер и логов, где нельзя отследить билет и нет базы, в которой записано, кто ты. Территория, где информация о прошлом стоит дешевле патрона. И в голову, словно давно ждала, пришла она.

Зона.

Его даже не удивило, как мягко это слово легло на язык.

В поезде напротив сидела пожилая женщина в вязаном берете, рядом с ней дремал мужчина с кожаным портфелем, а у окна, прижавшись носом к стеклу, ехал мальчишка лет девяти. Мальчишка первым заговорил:

– А вы тоже туда?

– Куда? – спросил Саша.

– В Зону. Все туда едут. Папа говорит, в этом поезде одни сталкеры.

– Не ври, Ванька, – сказала женщина в берете. – Это не сталкеры. Это дачники.

– А если сталкеры?

– Тогда вот этот молодой человек расскажет нам, что там.

Саша улыбнулся, впервые за несколько дней по-настоящему.

– Я ещё не видел.

– Врёте, – сказал мальчишка. – Вы же едете.

– Еду. Но не видел.

Мужчина с портфелем приоткрыл один глаз:

– Это всё сказки, парень. Ничего там нет. Забор, колючка и патруль. Мой брат служил, говорил, вообще скучное место. Только пенсионерам ягоды собирать.

– А люди пропадают, – вставила женщина.

– Люди везде пропадают.

– Ага, – серьёзно сказал Ванька. – А в Зоне они пропадают красиво.

– Откуда ты это взял? – спросил Саша.

– Из книжки. Там один дядя пропал, а потом нашёлся, и у него в кармане лежал камень. Светился.

– Врёт, – сказала женщина в берете. – Никакой книжки он не читал.

– Читал! Мне Серёга с третьего двора показывал книжку.

Мужчина фыркнул и снова закрыл глаз. Женщина покачала головой и достала из сумки бутерброды. Саша смотрел в окно, где мелькали унылые платформы и железные столбы, и думал, что красивое исчезновение, пожалуй, лучше, чем некрасивое. Хотя разницы, скорее всего, никакой.

Последний вечер перед периметром он провёл в привокзальной комнате с мигающей лампой. Достал из рюкзака блокнот, который купил по дороге, и написал письмо Лёве. Длинное, на четыре страницы, с шутками, с рассказом про кофемашину, про экономику игры, про «службу исправления багов» и «Снопика», с обещанием вернуться и принести овсяное без сиропа. Перечитал. Каждая строчка была смешной, как у человека, которому по-прежнему всё удаётся. Он сложил листок вчетверо, подержал и не стал отправлять. Положил в рюкзак, рядом с флешкой.

Сим-карту сломал пополам. Обломки бросил в унитаз и дважды смыл.

Утром он вышел на привокзальную площадь и пошёл по улице, которая вела к окраине. Под ногами хлюпала дождевая каша. Из подворотни тянуло дымкома издалека докатывался воздух, другой: более плотный, более тихий, как перед грозой.

Городок на окраине Зоны сложился из того, что Зона давала: ржавого железа, скобяных лавок, вывесок на двух языках. Здесь не спрашивали документов. Здесь спрашивали, сколько у тебя патронов.

На углу стоял бар. Вывеска над дверью была сколочена из сорванной с чего-то железной таблички, и половина лампочек в ней не горела. Одна, над буквой «Т», мигала.

Саша остановился в пяти шагах. Посмотрел на вывеску, на дверь, на запотевшее окно, за которым двигались тени. Он стоял так, пока не досчитал до тридцати, как считал когда-то перед загрузкой уровня.

– Долго стоишь, – сказал кто-то слева. У стены курил худой бородатый мужик в ватнике, и Саша не заметил его раньше, как не замечал и многого другого. – Первый раз?

– Первый.

– Дверь тугая. Плечом.

– Спасибо.

Мужик хмыкнул и отвернулся. Саша перехватил лямку рюкзака и взялся за ручку.

Глава 5. Периметр

Бар оказался длинной комнатой с низким потолком и липким полом; пахло в нём пивом, дешевым табаком и мокрыми куртками. Настоящих сталкеров здесь не было, и Саша понял это минут через десять, по рукам. У тех, кто ходит, руки лежат на столе иначе, спокойно, как будто уже заняты делом. Здесь сидели водители, барыги второго сорта, двое командированных в одинаковых флисках и худой мужик в ватнике, тот самый, что присоветовал открывать дверь плечом. Мужик успел обзавестись кружкой и теперь смотрел в неё так, словно она ему задолжала.

Саша взял чай, по цвету годный разве что для сдачи на анализ, и принялся собирать сведения тем же способом, каким собирал логи: у всех подряд, без разбора. Разбираться будет потом.

Водитель маршрутки, пожилой, с руками, насквозь пропахшими соляркой, рассказал про автобус в самой глубине, где по ночам играет радио и ловит станцию, которой нет. Командированные хором сообщили, что в Зоне время идёт иначе: три дня там, неделя здесь, или наоборот, они не помнили, но цифры называли уверенно. Парень в кожанке, чьё лицо никогда не видело периметра ближе, чем с вокзальной платформы, перешёл на шёпот и объяснил, что артефакты поют, если приложить ухо, и что одной женщине из их района такой артефакт пропел голосом умершего деда.

– А как она поняла, что это именно дед? – спросил Саша.

– По голосу. Такое сразу узнаёшь.

– Ну-у... убедительно.

Услышанное он раскладывал в голове по двум колонкам: что сказали и сколько человек сказали одно и то же. Вторая колонка почти везде оставалась пустой. Повторилась только одна вещь, зато трижды и от людей, между собой не знакомых: аномалии работают как по расписанию. Сработала, остыла, и тогда можно проходить. Ни песни, ни радио, перезарядка.

«Вот это похоже на правду, – подумал Саша. – Единственное, что звучит как механика, а не как легенда».

Около полуночи мужик в ватнике дозрел до торговли. Пистолет он вытащил из-за пояса, держа за ствол, как держат вещь, которую давно хотят кому-нибудь сбыть, и объявил родным, дедовским, «мать моя, чистая вещь». Вещь оказалась потёртым Макаровым со стёртым номером; затвор ходил мягко, пружина не села. Мужик просил на бутылку и ещё на одну, чтобы было что вспомнить. Саша отсчитал, подумал и достал из рюкзака банку леденцов.

– Это что?

– Приложение. Для жены.

– А ты откуда про жену?

– У вас на пальце след от кольца. – Он вытянул гласные, и мужик, к собственному удивлению, улыбнулся. – А сами вы сидите в баре в полночь.

Леденцы мужик взял вместе с банкой. Макаров лёг на дно рюкзака, под свитер.

* * *

Утром на вокзальном рынке, где торговали всем сразу, от картошки до ножей, он купил ботинки и новый рюкзак. Продавец заверил, что в таких ботинках ходят в горы, и Саша не стал уточнять, в какие. Рюкзак был ярко-синий, спортивный, с карманом для бутылки и с биркой на лямке, где красным значилась скидка. Куртку он ещё с вечера прогладил утюгом хозяйки комнаты: привычка к порядку пережила и побег, и подполье, и Саша не видел причин с ней ссориться.

Периметр он перешёл в шесть утра, там, где, по словам водителя маршрутки, сетка просела над водопропускной трубой. Табличка на сетке предупреждала на двух языках, что дальше нельзя. Саша прочёл оба текста, нашёл их одинаковыми по смыслу и перелез, оставив на колючке бирку, которую забыл срезать после покупки.

Звуки здесь были другие. Не тише, а будто с вычетом: птиц не было вовсе, ветер шёл по сухой траве с шелестом, в котором недоставало чего-то привычного, как недостаёт в знакомой песне одного инструмента. Саша не сразу понял, чего именно: насекомых. Ни комара, ни мухи, ни самого паршивого кузнечика. Он отмерил ещё триста шагов, прежде чем решился это записать, и записал, конечно, в голову.

Дорога за сеткой была старой, с провалами, в которых стояла вода цвета чая. Туман лежал низко, и Саша шёл в нём, считая шаги по привычке, пока на пятисотом не остановился: в тридцати метрах впереди воздух над асфальтом дрожал, как дрожит над летней трассой, хотя было холодно и изо рта у него шёл пар.

Он не пошёл дальше. Подождал, глядя. Дрожало над одним и тем же пятном размером с обеденный стол, а в двух шагах воздух стоял спокойно: у явления были границы, значит, были и правила. Саша обогнул пятно по дуге метров в десять и уже на другой стороне заметил, что ни разу не оглянулся.

За последние полгода это случилось впервые. Он сконцентрировался на пути и отсек прошлое со слежками и старыми друзьями изображавшими дружбу. Аномалия ничего из себя не изображала, это было почти приятно.

К вечеру он подобрал формулировку: Зона не ласковая любовница, какой её любят рисовать на форумах, а надзирательница, у которой правила есть, а стоп-слова нет. Подумал и поморщился: звучало как цитата из плохого трейлера.

Лагерь он учуял раньше, чем увидел: мокрое железо, печной дым, что-то жареное на сале. Потом показался фонарь, единственный, на столбе над длинным бараком, и лампа в нём раскачивалась от сквозняка, так что тени на земле никак не могли выбрать, где им лежать. Забор вокруг был старый но добротный, с датчиками по верху, ворота стояли открытыми.

У ворот Саша увидел себя со стороны: куртка, на которой ещё держались следы утюга, ботинки для гор, яркий рюкзак. Турист, свернувший не туда и вежливо ожидающий, что ему подскажут дорогу.

Дежурный сержант, хмурый, в бушлате, не спросил ни документов, ни цели. Записал что-то в свой КПК и показал подбородком на бар рядом с бараком.

– Фамилию вам? – на всякий случай спросил Саша.

– Зачем?

– Ну, для протокола.

– Для протокола у меня есть время, – сказал сержант. – Проходи.

* * *

Внутри бара было тепло и накурено ровно настолько, чтобы не хотелось раздеваться. Человек пятнадцать, никто не обернулся. Бармен, широкий, лет пятидесяти, со шрамом через всю левую щёку, поставил перед ним кружку чая, не спросив, будет ли он пить.

– Койка нужна?

– Нужна.

– Неделя вперёд. Угол слева, у печки.

Саша отсчитал деньги. Бармен пересчитал, не глядя, тем движением, каким пересчитывают те, у кого руки умнее глаз. Долгов у Саши не было, и он собирался следить, чтобы они не появились: это он решил ещё на вокзале, без особых оснований, просто чувствовалось, что здесь эта мысль будет полезнее остальных.

Сквозняк сидел у дальнего угла барной стойки над картами, сухой, жилистый, с вечно прищуренными глазами, и разговор начался сам, когда Саша допил чай. Начался с того, что Сквозняк, не поднимая головы, сказал:

– Первый раз.

– Это заметно?

– Рюкзак.

– Ярко-синий, – согласился Саша. – Я думал, он работает на «не замечайте меня».

– Работает. Все смотрят только на него. – Сквозняк провёл карандашом по линии на карте и наконец поднял глаза. – Звать как?

– Са...

– Не надо. – Сквозняк сказал это без нажима, как говорят «не садись, там сыро». – Имя здесь живёт недолго. Позывной не берут, его получают. Пока ходи так.

Дальше он ничего не спрашивал. Пауза тянулась секунд десять, и Саша, умевший измерять паузы, понял, что она нарочная: человек давал ему шанс заговорить или промолчать и по тому, что он выберет, составлял мнение. Ожидавший допроса, он выбрал сам и выложил две фразы, без имён и дат: увидел лишнее; те, кому это не нравится, ищут.

– Здесь искать не будут, если лишнего болтать не будешь, – сказал Сквозняк. – Здесь свои дела.

Он перечислил правила, неторопливо, загибая пальцы. Чужого не брать. Лишнего не рассказывать. Что осталось за периметром, не трогать, пока оно само не придёт. Загнув третий палец, подержал кулак на весу и добавил, что двадцать лет сидит тут и ничего, кроме этих трёх правил, ему не понадобилось: остальное подробности.

* * *

Саша лёг в одежде. В угловой комнате у печки были свои преимущества, хотя комната и продувалась, в ней было достаточно тепло и одновременно свежо, воздух прогревался и одновременно не был сухим. В соседних комнатах уже спали, в одной из них храпели с присвистом, точно в такт часам над стойкой. Саша проверил нагрудный карман: флешка с жёлтой уткой была на месте. Письмо Лёве лежало в рюкзаке, четыре страницы с шутками. Он не стал его доставать.

Часы над стойкой ходили с хрипом, будто у них была своя, отдельная простуда. Саша слушал их и прикидывал, сколько уйдёт на обратный путь, если вдруг понадобится обратный путь, и выходило, что ответ он знает заранее и знать не хочет. Лампа под потолком качнулась, тени на стене перебрались с места на место, и он заснул раньше, чем придумал для этого шутку.

* * *

Снаряжение он собирал два дня, у Коляна.

Колян держал лавку в сарае за бараком, круглый, лысеющий, с лицом бухгалтера, которого уволили и забыли сообщить. Он не поздоровался, а оценил: ботинки, рюкзак, выглаженную складку на рукаве.

– Новенький, – сказал он. – Видно. Чего надо, брат?

Надо было многое. Автомат, потёртый, с вытертым до блеска цевьём, но чистый внутри: Колян выложил его на стол с видом хирурга, предъявляющего пациенту аппендикс. К автомату четыре магазина, контейнер третьего класса («четвёртый втрое, брат, а тебе зачем четвёртый, ты же ещё ничего не нашёл») и мешочек гаек для проверки дороги.

– Двести, – сказал Колян.

Саша прикинул, как прикидывал цены в таблицах: серый предмет с потёртостями, без модификаций. В любой игре такой стоил бы вдвое дешевле заявленного и ещё немного.

– Сто двадцать, – сказал он.

– Рынок, ты понимаешь, брат. Сейчас такой рынок.

– Какой?

– Плохой. – Колян развёл руками, и стало ясно, что рынок у него плохой всегда, с самого сотворения. – Я тебе по-честному, как человеку: сто восемьдесят.

– Сто тридцать пять.

– Ты меня разоришь.

– Вы бы тогда не так улыбались, – сказал Саша.

Они торговались минут двадцать, с пересказом чужих несчастий, с отложенными и снова выложенными магазинами, и сошлись на ста семидесяти пяти: уступка в двадцать пять, по меркам Коляна почти благотворительность. Саша отсчитал всё, что оставалось в кошельке, до последней купюры, отдал ненужные ему здесь банковскую карточку, с которой не снимал полученную премию. Колян проверил ее баланс через странный терминал, покачал головой, что многое уйдет на отмыв, так как банков в Зоне нет и придется обналичивать через теневые каналы. В конце концов обнаружил, что не хватает ещё немного. Он смотрел на деньги, потом на старый рюкзак у ног, из которого торчал угол ноутбука.

– Это что? Ноут? – оживился Колян.

– Рабочий.

– Зарядка есть?

– Есть.

– Давай. Я тебе к нему КПК добавлю, рабочий, брат, зуб даю.

– А зубы у вас остались?

– Давно раздал.

– Железо у тебя уже есть, – заметил Колян, кивнув на оттопыренный свитер. – Макар? Я бы на твоём месте не хвастался.

– Я и не хвастаюсь.

– Вот и умница. Хвастаются те, кому потом нечем платить.

Ноутбук Саша перед сдачей стёр до заводских настроек. Полоса прогресса ползла полчаса. Колян смотрел на неё как на чужую казнь, с интересом и без лишнего сочувствия. На диске были таблицы, логи игр; через полчаса там не осталось ничего. КПК оказался старым, с трещиной на углу, и Саша сунул его в карман, не взглянув. Рядом, в нагрудном кармане, лежала флешка. Читать её теперь было не на чем.

В ту ночь он сидел под фонарём на ящике из-под гвоздей и чистил автомат, разложив детали на куске брезента в том порядке, в каком они вынимались, с точностью человека, всю жизнь протиравшего клавиатуры от крошек. Потом Макаров. Ритуал порядка, придуманный для места, где порядка нет. Сменный часовой у ворот поглядывал на него, и судя по одобрительным кивкам, такой подход к оружию был правильным.

* * *

У ворот, с краю дороги, воздух дрожал, как дрожал вчера над асфальтом. Саша наклонился, поднял болт, ржавый, с остатком гайки, и бросил в дрожащее место.

Воздух вспыхнул оранжевым и белым и тут же погас. Болт упал раскаленным до красна, с тонкой струйкой дыма. Пахнуло гарью.

Саша досчитал до сорока двух: на сорок второй воздух перестал дрожать и стал обычным. Он бросил ещё один болт, просто проверить: упал, лёг, ничего. Выждал чуть дольше минуты и бросил третий: вспышка. Всё сходилось до секунды, как в таблице, у которой наконец-то нашлись нужные столбцы.

Он засмеялся, вслух, один у ворот. Над багами смеяться он любил, а здесь не было даже бага: система работала честно и была до конца объяснима. Объект, триггер, вспышка, откат.

– Смеёшься? – спросил Сквозняк.

Сквозняк стоял рядом с кружкой в руке; откуда он пришёл, Саша не заметил.

– Над ней. – Саша кивнул на дорогу. – У неё всё честно. Ей можно доверять.

– Доверять – это сильно сказано. – Сквозняк отхлебнул. – Настоящее хождение начинается там, где человек перестаёт смеяться.

Он ушёл так же, как пришёл, молча и без прощания, а Саша остался стоять у ворот с болтом в руке. Слова он запомнил сразу и навсегда, как запомнил когда-то собаку со сломанным клыком.

К вечеру небо над лагерем потемнело, пошёл мелкий дождь. Саша вернулся в барак, повесил куртку на гвоздь, сел на койку. В тёмном стекле окна напротив он увидел своё лицо и по старой привычке проверил взглядом, нет ли кого за стеклом.

Глава 6. Ошибки новичка

Первые месяцы Саша ходил по Зоне как по обучающему уровню: недалеко от ворот, часа на два-три, с жёлтым от старости КПК, в котором вёл заметки так, как вёл бы инструкции для игры. Разделов было четыре: «Аномалии», «Твари», «Люди» и «Глупости, которые я уже сделал». Четвёртый рос быстрее остальных.

«Трава перед жаркой желтеет на полтона. Скриншота нет». «Слепая собака: по запаху, не по зрению; не бегать, не пахнуть потом». «Бармен наливает чай не из вежливости: это способ проверить, дрожат ли руки». Последнюю запись он потом стёр, сочтя её слишком личной для инструкций, а следом добавил другую: «Не шутить про бармена».

Приносил он немногое. Пустышки, комки, похожие на спёкшийся шлак, пару раз «куски мяса» величиной с кулак, один «кристальный пузырь», красивый до неприличия и бесполезный, как открытка. Всё это уходило к Коляну, который брал с кислой миной и платил ниже рынка.

Кристальный пузырь Колян вертел дольше остальных, поднося к лампе.

– Красивый, – признал он. – Дорого не возьму, потому что дорого не продашь. Такие хорошо смотрятся на полке у тех, кто в Зону не ходит.

– То есть у него функция – быть красивым?

– У него функция – лежать на полке. Красивым он вышел довольно случайно.

За пузырь Саша получил цену двух пачек сухарей и решил, что это справедливо: красота в Зоне служит приманкой, а приманки не покупают, их обходят. Запись в КПК заняла одну строку.

– Я тебе в тот раз скинул, брат, – говорил Колян, перебирая принесённое, будто оно портилось у него на глазах. – По доброте. А за доброту, ты понимаешь, надо платить.

– Тогда у меня встречное предложение: платите за доброту отдельной строкой. Я заплачу ещё и вам.

– Шутник.

Это слово Колян произносил с неодобрением, но без злости: так говорят о погоде, которую не выбирали.

Список «Глупостей» он перечитывал по вечерам, как перечитывают чужую переписку: с неловкостью и тайным интересом. Пункт девятый: «Не пить воду из лужи, потому что она прозрачная». Пункт одиннадцатый: «Не идти по следу, не спросив, чей». Пункт четырнадцатый, дописанный дрожащей рукой после ночи в сырой канаве: «Не разуваться в сыром, даже если очень хочется почувствовать себя человеком». К двадцатому он перестал нумеровать: цифры придают списку солидности, а список был не из солидных.

Однажды Колян, заглянув ему через плечо, прочёл один из пунктов вслух и долго молчал.

– Ты это всерьёз пишешь?

– Это инструкции.

– Что?

– Справочник. Чтобы не повторять.

– Брат, – сказал Колян, и в голосе его впервые не оказалось рынка, – повторяют все. Это справочником не лечится. Лечится дорого и один раз.