Темная Башня

— Да, — сказал Гарт. — И да простит нас всех Тот-Кто-Знает, если мы делаем что-то неправильно.

Больше они не говорили. День прошёл как обычно: работа, море, ветер. Но Эльза смотрела на Алана иначе. Она видела теперь не холодного капитана, не жестокого похитителя — она видела отца, который не смог спасти дочь. Мужа, который зовёт жену во сне. Сломанного человека, который надел маску чудовища, потому что так проще. И вечером, когда она сидела на своём обычном месте у борта, он подошёл сам.

— Ты сегодня тихая, — сказал он.

— Устала.

— Не лги.

Она подняла глаза. Он смотрел на неё пристально — слишком пристально.

— Ты что-то слышала, — сказал он. — Ночью.

Эльза не ответила. Но молчание само было ответом. Лицо Алана дёрнулось. На мгновение она увидела под маской того самого человека из ночного кошмара — уязвимого, загнанного, отчаянного.

— Что ты слышала? — спросил он тихо. Опасно тихо.

— Достаточно.

— И что теперь? Жалость? — в его голосе прозвучало презрение. — Мне не нужна твоя жалость, рыжая.

— Я знаю, — сказала она. — Вам нужна смерть.

Он замер. Потом резко развернулся и ушёл. Но в этот раз, уходя, он не хлопнул дверью.

***

Прошла ещё неделя. «Ночной странник» приближается к берегам Аш-Тарина. До порта Валенсет осталось три дня пути. Напряжение между Эльзой и Аланом растёт с каждым часом — теперь они почти не разговаривают, но каждый раз, оказываясь рядом, чувствуют присутствие друг друга кожей.

***

В одну из ночей Эльза проснулась от того, что дверь её каюты с грохотом открылась. На пороге — Алан.

Эльза села на койке, инстинктивно натягивая одеяло до подбородка. Свеча давно погасла, но луна светила в иллюминатор, заливая каюту мертвенно-бледным серебром. Этого света хватило, чтобы разглядеть его лицо — и то, что она увидела, заставило её замереть.

Он был пьян. По-настоящему, тяжело, страшно пьян. Таким она его ещё не видела. В одной руке болталась бутылка из тёмного стекла, уже почти пустая, в другой он держался за дверной косяк, будто без опоры не мог стоять. Рубашка расстёгнута до середины груди, пепельные волосы растрепаны, глаза — тёмные, лихорадочно блестящие — смотрели на неё с каким-то странным, пугающим выражением.

— Не спишь, — сказал он. Голос был низким, хриплым, чужим. — Правильно. Со мной никто не спит.

— Вы пьяны, — произнесла она, не двигаясь с места.

— Я знаю. — Он усмехнулся криво, нехорошо. — В этом весь смысл.

Он шагнул в каюту. Потом ещё шаг. Дверь за его спиной качнулась, но не закрылась. Эльза почувствовала запах рома — резкий, почти осязаемый, — и что-то ещё, что было страшнее рома. Запах боли, которая слишком долго сидела взаперти и наконец вырвалась наружу.

— Зачем вы пришли? — спросила она тихо. Голос не дрожал. Почти.

Алан остановился посреди каюты. Он был слишком высоким для этого маленького пространства, слишком большим, слишком… опасным.

— Зачем? — переспросил он. — Хороший вопрос. Я сам себе его задаю. Каждую ночь. Зачем я вообще жив? Зачем я здесь? Зачем ты здесь?

— Я здесь, потому что вы меня похитили, — напомнила она.

Он коротко рассмеялся. Смех был невесёлым — лающим, резким, как крик чайки.

— Похитил. Да. Забрал тебя с того жалкого корыта, которое через час всё равно пошло бы ко дну. Спас твою жизнь. И что в ответ? Ты роешься в моих вещах, читаешь мои письма, смотришь на меня своими голубыми глазищами так, будто я — чудовище!

— А разве нет?

Он замер. Бутылка качнулась в руке. Эльза увидела, как желваки заходили на его скулах — медленно, тяжело.

— Может, и чудовище, — сказал он наконец. — Но не потому, что я сделал. А потому, чего не смог.

— Я знаю, — сказала она.

— Ничего ты не знаешь!

Голос ударил по переборкам. Где-то наверху, на палубе, наверняка услышали. Но никто не пришёл. Может, не хотели, а может, привыкли.

Эльза встала с койки. Медленно. Осторожно. Она была босиком, в тонкой ночной рубашке, которую ей дал Гарт, но сейчас это не имело значения. Она смотрела на Алана и понимала: перед ней не капитан, не похититель, не человек, который хочет умереть. Перед ней — раненый зверь, загнанный в угол и готовый разорвать любого, кто подойдёт слишком близко.

— Вы правы, — сказала она, не отводя взгляда. — Я не знаю всего. Но я знаю достаточно. Вы потеряли семью. Жену. Дочь. И теперь думаете, что если будете достаточно жестоким, достаточно холодным, достаточно пьяным — боль уйдёт. Но она не уходит, правда?

— Замолчи.

— Вы называете меня ключом. Средством, не целью. Но я не средство, капитан. Я человек. И то, что вы пережили, не даёт вам права…

— Я сказал — замолчи!

Он дёрнулся вперёд, и бутылка выпала из его руки, покатилась по полу, разливая остатки рома. Алан схватил Эльзу за плечи — не ударил, нет, просто сжал пальцами так, что она почувствовала его силу. Он был слишком близко. Слишком. Она ощущала жар его тела, запах рома и пота, видела каждую морщинку в уголках его тёмных глаз, каждую ресницу.

— Ты не понимаешь, — проговорил он, и голос его сорвался на шёпот. — Ты смотришь на меня так, будто я человек. Будто я заслуживаю… чего-то. Жалости. Понимания. Но я не заслуживаю. Я должен был умереть с ними. А вместо этого я здесь, с тобой, везу тебя в Башню, чтобы там обменять твою жизнь на свою смерть. Вот кто я такой. Вот что я делаю.

— Тогда зачем вы меня спасли? — спросила она. Её голос прозвучал глухо, но твёрдо. — В море. Когда мачта упала. Зачем вы прыгнули за мной?

Он не ответил. Его пальцы на её плечах дрогнули.

— Вы могли дать мне утонуть, — продолжала она. — Я не умею плавать, я бы пошла ко дну за минуту. Одним свидетелем меньше. Одной проблемой меньше. Но вы прыгнули. Почему?

— Потому что… — он осёкся. Отвёл взгляд. — Я не знаю.

— Нет, знаете.

— Я сказал — не знаю!

Он отпустил её так резко, будто обжёгся. Отступил на шаг, потом ещё. Прислонился спиной к переборке и закрыл глаза.

— Ты невыносима, — сказал он тихо. — Ты задаёшь вопросы, на которые у меня нет ответов. Ты смотришь на меня, и я… — он замолчал.

Эльза стояла неподвижно. Сердце колотилось так, что, казалось, было слышно во всей каюте. Плечи ныли от его хватки — останутся синяки, — но она не чувствовала боли. Только странное, горькое, почти невыносимое волнение.

— Что? — спросила она. — Что вы чувствуете, когда я смотрю?

Алан открыл глаза. И в этот миг она увидела это. То, что он прятал всё время плавания. За холодом. За грубостью. За приказами и язвительными замечаниями.

Страх. Он боялся. Не её. Себя.

— Я чувствую, — сказал он медленно, будто выдавливая слова, — что ты — единственное, что стоит между мной и тем, чего я хочу больше всего. И при этом ты единственное, что заставляет меня сомневаться, хочу ли я этого вообще.

Эльза не знала, что ответить. Она стояла и смотрела на него, а он смотрел на неё, и между ними было что-то натянутое, как парус под штормовым ветром. Готовое порваться.

— Я не стану вашим оправданием, — сказала она наконец. — И не стану вашим спасением. Если вы хотите умереть — это ваш выбор. Но не смейте делать вид, что это из-за меня.

Алан долго смотрел на неё. Потом медленно, тяжело выпрямился. Лицо его снова застыло, но маска уже не держалась — трещины были слишком глубокими.

— Ты права, — сказал он. — Не из-за тебя.

Он повернулся и пошёл к двери. На пороге остановился.

— Завтра мы будем в Валенсете, — сказал он, не оборачиваясь. — Оттуда — три дня до Аш-Тарина. Башня Четырёх Ветров. Если хочешь — можешь сбежать. Я не стану держать.

— А если я не сбегу?

Он обернулся. В лунном свете его лицо было почти красивым. И почти живым.

— Тогда мы войдём в Башню вместе, — сказал он. — И будь что будет.

Он ушёл. Дверь закрылась. Эльза опустилась на койку. Руки дрожали. Она потянулась за трубкой — своей, не его, — и долго сидела в темноте, глядя, как сизый дым поднимается к потолку и тает в лунном свете.

До рассвета оставалось три часа.

***

Рассвет. «Ночной странник» входит в порт Валенсета. Город встретил их криком чаек и запахом рынка. Валенсет был всем, чем не был Эвенхолл: ярким, шумным, залитым солнцем, пёстрым от вывесок и шатров, торгующих пряностями, шёлком и живой птицей в клетках. Даже грязь здесь была другой — не серая, безнадёжная, а живая, пахнущая корицей и лошадиным потом.

Алан стоит у штурвала, бледный после вчерашнего, но собранный. Эльза на палубе, смотрит на приблежающийся город.

Сердце колотилось. Она почти не спала после вчерашнего — после того, как Алан ушёл, оставив её одну с трубкой и мыслями, которые жалили хуже пчёл. Теперь, при свете дня, его слова казались пьяным бредом. Или наоборот — единственной правдой, которую он осмелился сказать.

Порт гудел. Матросы швартовали корабль, перекрикивались с портовыми грузчиками, таскали тюки. Алан спустился с мостика и подошёл к ней — впервые за утро.

— Мы встанем на ночь, — сказал он ровно, без выражения. — Завтра на рассвете выходим в Аш-Тарин. Можешь сойти на берег. Если хочешь — не возвращайся.

— Вы даёте мне выбор?

— Я устал тебя держать.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Эльза смотрела ему вслед. Устал держать. Или устал бороться с тем, что чувствует?

Она встряхнула головой, отгоняя ненужные мысли. Сейчас важно другое. Он дал ей выбор. И она его сделает.

Она сбежит. Не потому, что боялась Башни. Не потому, что не хотела узнать правду о матери, о письме, о Том-Кто-Знает. А потому, что с каждым днём, с каждым случайным прикосновением, с каждым взглядом исподлобья этот холодный, сломанный, опасный человек прорастал в неё, как сорняк. Она не могла этого допустить. Не сейчас. Не с ним. Лучше уйти, пока ещё можно.

***

Она сошла на берег ближе к полудню, когда команда разбрелась по портовым тавернам. Никто не остановил её. Гарт только кивнул на прощание, сунув в руку мешочек с серебром — её монеты, которые она отдала капитану Варрену, но которые чудесным образом нашлись в каюте Алана. Она не спросила, откуда они взялись, а может и не хотела знать.

Валенсет оглушил её. После недель в море, после скрипа снастей и мерного плеска волн — этот город был как удар по лицу. Узкие улочки вились между белыми каменными домами, с балконов свисали ковры, где-то гремела музыка, где-то кричал зазывала: «Сладости! Финики в меду! Слаще не пробовали!» Пахло жареным мясом, дымом кальянов и чем-то сладким, приторным — может, цветами, может, духами портовых женщин, что сидели у фонтана и смеялись, сверкая золотыми зубами.

Она шла, сама не зная куда. Главное — подальше от порта. Подальше от чёрных парусов «Ночного странника». Подальше от Алана.

У неё был мешочек серебра, трубка в кармане и смутный план: найти постоялый двор, переночевать, а утром нанять повозку до какого-нибудь городка подальше отсюда. Не в Аш-Тарин. Куда угодно, только не туда.

План рухнул быстрее, чем она ожидала. Улица, по которой она шла, становилась всё уже, всё темнее. Белые дома сменились облупленными стенами, смех — тишиной, запах пряностей — вонью помоев. Эльза остановилась, огляделась и поняла, что заблудилась. А потом услышала шаги за спиной.

Она обернулась. Трое мужчин, крупные, загорелые, с повязками на головах и кривыми ухмылками. Один держал в руке дубинку и лениво постукивал ею по ладони.

— Смотрите-ка, — сказал он на всеобщем с сильным южным акцентом, — какая птичка залетела. Заблудилась, красавица?

— Я просто проходила, — сказала Эльза, отступая на шаг.

— Проходила? — он усмехнулся. — Через Нижний рынок? В одиночку? С таким личиком? Нет, птичка, ты не проходила. Ты прилетела прямо в силок.

— У меня нет денег, — сказала она, хотя мешочек с серебром жёг бедро сквозь ткань плаща.

— Деньги — это хорошо, — сказал второй, приземистый, с золотой серьгой в ухе. — Но мы торгуем не деньгами. Мы торгуем товаром.

Эльза похолодела. Она дёрнулась бежать, но первый оказался быстрее. Дубинка свистнула — и мир взорвался болью.

***

Очнулась она в темноте.

Голова раскалывалась. Во рту — вкус крови. Она попыталась пошевелиться и поняла, что руки связаны за спиной грубой верёвкой, врезавшейся в запястья. Под ней была солома — грязная, влажная, воняющая крысами. Где-то капала вода. Подвал. Или погреб. Или что похуже.

Эльза застонала и попыталась сесть. Получилось не сразу — комната качалась, перед глазами плавали тёмные пятна. Но она заставила себя подняться, привалилась спиной к холодной каменной стене и попыталась осмыслить происходящее.

Работорговцы. Она попалась работорговцам. Сердце ухнуло в пятки. В Эвенхолле рабства не было — ни официального, ни подпольного, — но она читала книги, она знала, что в Южных землях оно процветает. Пленников продавали в Аш-Тарин, в Иллирию, в далёкие восточные королевства, названий которых она даже не помнила. Особенно ценились молодые женщины. Особенно — такие, как она.

— Очнулась, рыжая? — Голос раздался откуда-то сверху. Она подняла голову и увидела человека, спускавшегося в подвал по лестнице. Тот самый, с дубинкой. Без неё он был ещё страшнее: лысый, с бычьей шеей и маленькими, близко посаженными глазами. Глазами, в которых не было ни злобы, ни интереса — только холодный, деловой расчёт.

— Я же сказала, у меня нет денег, — прохрипела Эльза.

— Врёшь, — спокойно ответил он. — Обыскали. Мешочек серебра в плаще. Негусто, но на первое время хватит.

— Это всё, что у меня есть.

— Уже нет, — он хмыкнул. — Это теперь наше. Как и ты сама.

Она молчала, глядя на него снизу вверх. Страх был. Был ужас, липкий, холодный, растекавшийся по жилам. Но где-то под страхом, как всегда, тлело упрямство. Она не заплачет. Она не станет умолять. Она скорее умрёт, чем доставит им такое удовольствие.

— Что вы со мной сделаете? — спросила она.

— Продадим, — сказал он буднично. — В Аш-Тарине хороший рынок. Рыжие в цене. Глаза голубые — тоже редкость. Можно взять хорошую цену. А пока посидишь здесь, подумаешь о поведении.

Он развернулся и пошёл наверх.

— Эй, — окликнула она. — Я не товар.

Он остановился на ступеньке, обернулся и посмотрел на неё сверху вниз.

— Теперь товар, — сказал он. — Привыкай.

Люк захлопнулся. Темнота стала кромешной.

***

Три дня в подвале слились в один бесконечный кошмар. Её почти не кормили — бросали раз в день кусок чёрствого хлеба и кружку воды, которую она едва могла удержать связанными руками. Не выводили на свет. Она спала на гнилой соломе, просыпалась от крысиного писка и снова забывалась тяжёлым, мутным сном без сновидений. Вонь стояла такая, что к горлу подступала тошнота.

На второй день её впервые ударили. Она попыталась спросить, когда её выведут, — просто спросить, без дерзости, без вызова. Но человек с бычьей шеей, которого остальные называли Борг, развернулся и врезал ей по лицу тыльной стороной ладони. Эльза отлетела к стене, ударилась затылком о камень, и на какое-то время она потеряла сознание. Когда очнулась, губа была разбита, а в ушах звенело.

— Будешь говорить, когда спросят, — сказал Борг. — А пока молчи.

На третий день избили сильнее. Она не поняла, за что. Может, просто так. Может, кому-то из охранников было скучно. Двое спустились в подвал, поставили её на колени и били — ногами, кулаками, чем-то твёрдым, что оставляло рваные ссадины на спине и плечах. Эльза не кричала — кусала губу до крови, сжимала зубы, глотала стоны. Она знала: если закричит — будет хуже. Если заплачет — будут бить, пока не перестанет.

Когда они ушли, она лежала на соломе, свернувшись в клубок, и считала рёбра языком боли. Сломано? Может, трещина. Может, просто ушиб. Дышать было больно, двигаться — ещё больнее. Но она была жива. Почему-то это казалось важным.

На четвёртый день люк открылся, и в подвал спустился новый человек. Он был не похож на остальных. Одет лучше — чистый кафтан, кожаные сапоги, серебряный перстень на мизинце. Волосы гладко зачёсаны, лицо узкое, с острой бородкой и холодными, как монеты, глазами. Он брезгливо поморщился, оглядев подвал, и остановил взгляд на Эльзе.

— Это она? — спросил он у Борга, стоявшего за спиной.

— Она. Рыжая. Голубоглазая. Молодая.

Человек в кафтане подошёл ближе. Наклонился, разглядывая Эльзу, как разглядывают лошадь перед покупкой. Взял её за подбородок, повернул лицо к свету. Она не сопротивлялась — сил не было.

— Хороша, — сказал он задумчиво. — Очень хороша. Следы побоев, конечно, портят товар… но это временно. Заживёт.

— Шрамы останутся, — буркнул Борг. — На спине.

— Шрамы на спине покупателя не интересуют. Лицо цело — и ладно. Сколько хочешь?

— Сто золотых.

— Сто? За битую беглую девку? Ты шутишь, — Человек в кафтане рассмеялся сухо и неприятно, — Пятьдесят.

— Семьдесят! Она не просто беглая, она с севера. Посмотри на кожу, на волосы. В Аш-Тарине за такую дадут двести, а то и триста, ты сам знаешь.

— Знаю, — согласился человек. — Но везти её туда — мой риск. Шестьдесят.

— Шестьдесят пять.

— Шестьдесят. И я забираю её завтра утром.

Борг сплюнул на пол, подумал и кивнул.

— Забирай.

Человек в кафтане ещё раз взглянул на Эльзу — без интереса, без злобы, просто как на строчку в бухгалтерской книге, — и ушёл. Люк захлопнулся и она осталась в темноте.

Завтра утром её увезут в Аш-Тарин. В тот самый город, куда она отказывалась плыть с Аланом. В ту самую Башню, от которой она бежала. Только теперь она поедет туда не как свободный человек — как рабыня. Как товар в клетке. Жестокая усмешка судьбы.

Эльза закрыла глаза. Боль пульсировала в рёбрах, в разбитой губе, в запястьях, стёртых верёвками. Но где-то глубоко внутри, под слоями боли и страха, теплилась мысль. Глупая, упрямая и нелогичная.

Она не знала, почему так думала. Алан сказал — можешь не возвращаться. Сказал — устал держать. Он не должен был искать её. Не должен был заметить, что она не вернулась. Не должен был рисковать ради ключа, который сам же обещал отпустить.

И всё же она надеялась, что он придет. Может быть, потому что помнила его глаза там, на палубе. Пьяные, отчаянные, честные впервые за всё время. Может быть, потому что он прыгнул за ней в море, а может быть, потому что ей просто нужно было во что-то верить. В кого-то верить. И кроме него — не в кого.

Глава 3

Алан

Она не вернулась. Алан стоял на палубе «Ночного странника», уперев руки в планшир, и смотрел на портовые огни Валенсета. Солнце село, и город медленно погружался в духоту южной ночи — влажную, липкую, полную запахов жареной рыбы, гниющих водорослей и дыма сотен жаровен. Где-то играла музыка — дёрганый ритм уличных барабанов, — где-то кричали пьяные матросы, но он не слышал ничего. Внутри было тихо. Слишком тихо. Так тихо бывает перед штормом, когда ветер вдруг стихает и море становится гладким, как стекло. Все моряки знают: такая тишина — к беде.

— Капитан. — Гарт подошёл сзади и встал рядом. Старый кок вытер руки о передник и покосился на Алана. — Уже за полночь. Может, она просто загуляла? Девчонка молодая, первый раз на юге. Рынок, пряности, ткани всякие...

— Она не загуляла.

— Почему вы так уверены?

Алан не ответил. Он сам не знал почему. Просто чувствовал: что-то было не так. Что-то висело в воздухе, как запах гари от далёкого пожара, которого ещё не видно, но который уже не выветрить из ноздрей.

Эльза не из тех, кто теряет голову от цветных тряпок. Она из тех, кто курит трубку и смотрит на тебя так, будто знает о тебе больше, чем ты сам. Если она ушла — значит, намеренно. Если не вернулась — значит, что-то случилось.

— Надо было запереть её, — сказал он вслух, не Гарту — себе.

— Вы дали ей выбор, — напомнил кок.

— Я дал ей выбор, — повторил Алан, и каждое слово было горьким, как желчь. — Потому что я идиот.

Он чувствовал себя дураком. Стоял сейчас и смотрел на огни чужого города, а где-то там, в лабиринте улиц, бродила — или лежала, или... — девчонка, которая была его единственным шансом. Ключом. Проклятым ключом к Башне, к смерти, к покою, которого он искал пять лет. И он отпустил её. Дал ей уйти. Потому что она смотрела на него своими голубыми глазами, и он не выдержал этого взгляда. Слабость. Непростительная слабость.

— Поднимай людей, — бросил он. — Мы идём в город.

— Всех?

— Всех, кто может стоять на ногах и держать оружие. Если с ней что-то случилось, — он помедлил, и желваки на скулах заходили, — я лично сожгу этот город.

Гарт посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. Только кивнул и пошёл будить команду.

***

Первая ночь не дала ничего. Алан разбил людей на группы и отправил прочёсывать портовые кварталы — таверны, постоялые дворы, игорные притоны, бордели. Сам он обошёл, кажется, каждую дыру в Нижнем городе. Спрашивал. Показывал серебро. Иногда — нож. Никто не видел рыжую северянку.

— Может, она села на другой корабль? — предположил Гарт под утро, когда они встретились у фонтана на центральной площади. — Ушла в море до рассвета?

— Она не могла уйти в море. У неё не хватило бы денег.

— Откуда вы знаете, сколько у неё денег?

Алан промолчал. Он знал, сколько у неё денег, потому что сам вернул ей мешочек — тот самый, что она отдала капитану Варрену. Он забрал его у Варрена под предлогом «конфискации», а на самом деле — чтобы вернуть Эльзе. Сам он ей об этом не сказал. Просто положил мешочек в каюте, пока она спала. Серебра там было ровно столько, чтобы снять комнату на пару ночей и купить место в торговом караване до какой-нибудь деревни. Не больше.

— Она всё ещё в городе, — сказал он. — Или была здесь, когда с ней что-то случилось.

— Может, ничего не случилось? Может, она просто хорошо спряталась?

Алан не ответил. Он поднял голову и посмотрел на восток, где небо уже начинало светлеть. Пели первые петухи. Город просыпался — медленно, нехотя, как старик с больными костями. Где-то закричал муэдзин, созывая правоверных на утреннюю молитву. Где-то торговцы загремели ставнями. Эльзы не было.

— Есть одна зацепка, капитан.

Это был Тамил — молодой матрос с татуировкой дракона на шее, тот самый, что таращился на Эльзу, когда она только поднялась на борт «Чайки». Он запыхался, будто бежал через полгорода.

— Говори.

— Мальчишка один. Беспризорник. Промышляет у Нижнего рынка, ворует кошельки у зазевавшихся. Я поймал его, когда он пытался стащить мой, ну и... поговорил.

— Поговорил?

— Ну, прижал к стенке. Спросил про рыжую девушку. Он сначала молчал, потом сказал, что слышал кое-что.

— Что? — Алан подался вперёд.

— Что три дня назад какие-то люди схватили девушку у Нижнего рынка. Рыжую. Она кричала и отбивалась, но её ударили по голове и утащили.

Три дня. Сердце Алана пропустило удар. Три дня — это вечность. За три дня её могли продать, вывезти, убить, сделать с ней что угодно. А он сидел в порту и ждал, как последний дурак, надеясь, что она просто загуляла.

— Где этот мальчишка?

— Там же, у рынка. Я сказал ему ждать.

— Идём.

***

Нижний рынок Валенсета был местом, куда приличные люди не заходили даже днём. Сейчас, ранним утром, он выглядел почти мирно: торговцы раскладывали товар, грузчики таскали тюки, нищие просыпались в своих картонных коробках. Но Алан знал этот рынок. Знал, что творится здесь по ночам. И знал, что днём здесь тоже небезопасно — просто опасность другого рода. Менее заметная. Более хитрая.

Мальчишку они нашли у старого фонтана, который, кажется, не работал со времён Первых Королей. Ему было лет десять-одиннадцать, не больше. Чумазый, босой, в драной рубахе, но глаза — шустрые, цепкие. Такие глаза бывают у тех, кто слишком рано научился выживать.

— Ты? — спросил Алан.

— Я, господин, — мальчишка шмыгнул носом. — Ваш человек сказал — серебро заплатите.

— Заплачу. Если расскажешь правду. Что ты слышал про рыжую девушку?

— Три дня назад это было, — мальчишка понизил голос и оглянулся, будто опасаясь, что его подслушают. — Я тут... ну, работал. Кошельки, то да сё. И видел, как люди Борга схватили девушку.

— Борга?

— Ну да. Лысый такой, с бычьей шеей. У него тут притон за рынком. Он рабами торгует. Девушками, детьми... ну, всякими.

Алан почувствовал, как внутри всё больше холодеет. Работорговцы. Она попала к работорговцам. Хуже и быть не могло.

— Ты уверен, что это была та самая девушка? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Рыжая, господин. Волосы — как огонь. И глаза голубые, я сам видел, я близко был. Она отбивалась, кричала, но их было трое. Один ударил её дубинкой по голове, и она затихла.